Текст книги "В цель! Канонир из будущего"

Автор книги: Юрий Корчевский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Иногда я ловил на себе украдкой брошенный взгляд Дарьи, но сам не давал повода к более решительным действиям, держал себя в деловых рамках – заботился о здоровье Ильи, тем более что забот этих с каждым днем становилось меньше.

Думаю – через несколько дней мне придется покинуть этот дом.

Почувствовали это и домочадцы, когда Илья встал на ноги и обошел горницу. Я иногда их баловал – по вечерам, когда все дела уже были позади – рассказами о своих странствиях, пересказывал сказки и легенды. В их лице я нашел благодарных слушателей, и посиделки наши затягивались допоздна.

Все-таки я отыскал в городе гадючье гнездо опричников. Было оно почти в центре, на Петровской улице. За высоким забором высился двухэтажный большой дом, охраняемый двумя кромешниками, стоящими у ворот. Из дома иногда доносились душераздирающие крики пытуемых жертв, и прохожие старались как можно быстрее пройти мимо страшного дома или вообще обходили его по другой улице.

Зачем я искал гнездо опричнины, я и сам не знал. Может быть, потому, что врага надо знать в лицо? После ужасного московского пожара вследствие татарского нападения, в котором опричники уклонялись от боев, царь охладел к своим любимцам, а вскоре дошли слухи и о казни опричной верхушки.

Псковские кромешники притихли, старались без повода не хватать людей, не устраивать прилюдных казней. Думали – пересидят опальное время, во главе появятся новые люди и вернутся счастливые и веселые дни, когда они смогут по-прежнему бесчинствовать.

В один из дней, когда я обедал в трактире, в трапезную ввалились двое кромешников. Все столы были заняты. Опричники, оглядев зал, направились почему-то прямо ко мне, за мой стол. Может быть, я показался им самым безобидным?

– Пшел вон!

– Это ты мне?

– Тебе что – повторить?

Опричник поигрывал плеткой. Я пнул кромешника по голени ребром сапога под столом. Удар довольно болезненный. Опричник взвыл, заматерился. Зал притих, затаился, ожидая развязки.

Я не стал ждать нападения – схватил кувшин с вином и с треском опустил его на голову второго опричника.

У него закатились глаза, и он осел на пол. Видя такой поворот событий, первый опричник выхватил из ножен саблю, но мой нож – не обеденный, маленький, а большой, боевой – уже упирался ему в живот.

– Только шевельни рукой, брюхо вспорю. Веришь?

Опричник застыл в нелепой позе – рука с саблей приподнята и висит в воздухе. Зал заинтересованно загудел.

– А теперь положи саблю на стол, забирай сослуживца и – пошел прочь отсюда.

Опричник, скрипя зубами от злости, медленно положил саблю на стол, подхватил под руки своего товарища, уже начавшего приходить в себя, и поволок его к выходу. Люди в зале засмеялись, заулюлюкали, некоторые вслед свистели.

Опричник злобно сверкнул на меня глазами из дверей. Я понял, что вскоре он вернется.

Хозяин трактира подошел ко мне, поставил на стол целый кувшин с вином:

– За счет заведения.

Я налил себе кружку, выпил, доел курицу. Пора сматываться, по моим прикидкам – минут через пятнадцать сюда вернутся униженные кромешники с многочисленной подмогой.

Заплатив за обед, я вышел.

Петляя по переулкам, я торопливо шел по направлению к дому, иногда оборачиваясь – не идет ли кто следом?

А назавтра по торгу бродили слухи о том, что кто-то побил кромешников, а когда они вернулись в трактир, то обидчика не нашли, поломали в заведении мебель и плетками прошлись по посетителям. «Надо затихариться на несколько дней», – решил я.

Следующий день принес неожиданное известие. С торга – с рыбных рядов – пришла Маша и стала рассказывать главную новость: на площади глашатаи зачитали царев указ о роспуске опричнины.

– Радость-то какая! – молвил Илья.

Я быстро собрался и побежал на Торжище – надо было самому убедиться в этом. И в самом деле – народ вокруг только и говорил что об указе. Но вот самого глашатая я не видел и не слышал.

А не посетить ли гадючье гнездо? Очень интересно взглянуть на него в сей скорбный для кромешников час.

Я быстрым шагом направился к пыточному дому и… опоздал. Ворота были заперты, у дома уже собралась небольшая толпа из мужиков, довольно агрессивно настроенных. Многие держали в руках топоры и дубины. Один из толпы, мужичок субтильного телосложения, вскарабкался на растущее рядом дерево и подстегивал ненависть толпы:

– Услышал царь наши мольбы! Пришел конец этим кровавым гадам! Пустим кровавую юшку душегубам!

Ну прямо доморощенный псковский Жириновский в период осады Белого дома.

Я подпрыгнул, зацепился руками за верх забора, подтянулся и заглянул внутрь. Напуганные скоплением простолюдинов перед воротами, по двору бегали кромешники, утратив важность и выражение вседозволенности на лицах. Теперь на их физиономиях читался страх.

Опричники недоумевали: как же так – служили царю-батюшке, находясь под его покровительством, и вдруг – удар в спину – царев указ о роспуске. Надо самим спасаться, пока не поздно.

Только было уже поздно. Толпа с каждой минутой росла. Раздавались выкрики: «Ломай ворота!»

Кромешники побежали со двора в дом, надеясь забаррикадироваться и пересидеть нападение. Только что они будут делать дальше?

Один из пробегавших кромешников, заметив меня, выхватил саблю и хлестанул ею по забору. Я едва успел убрать пальцы и грохнулся на землю.

Мужики уже подтащили бревно и, используя его как таран, с размаху ударили в ворота. Не приспособленные для осады, те не выдержали и сорвались с петель. Толпа ворвалась во двор. Я последовал за ними, благоразумно оставаясь в конце.

Из окон раздались пищальные выстрелы. Все заволокло дымом. Раздались крики раненых, но это только подстегнуло толпу. Яростно взревев, аки медведь, толпа стала штурмовать дверь помещения. Зачем? Есть же окна!

Я выбрал момент, когда в окне показался опричник с пищалью, готовясь выстрелить. Выхватив пистолет, я всадил ему пулю в голову, подхватил выпавшую из его рук пищаль с тлеющим фитилем, направил в окно, где уже показался другой кромешник, и нажал спуск. Не иначе, как пищаль была заряжена картечью – на груди у кромешника ряса мгновенно вспухла множеством пробоин, и все заволокло дымом.

– Молодец! – раздались из толпы восхищенные возгласы.

– Так их и надо, они нас не жалели. Тащите бревно – сейчас дверь выбьем, ужо покрутятся они у нас, отведают того, чем нас потчевали!

В этот миг я остро пожалел об оставленной дома сабле – из оружия при мне были только пистолет и ножи. Присев под окнами, чтобы не попасть под случайный выстрел, я перезарядил пистолет. Окна высоко, не рассмотреть – что там внутри?

– Эй, пособи! – это я соседнему мужику.

Он наклонился, я забрался на его спину и заглянул в окно. В большой комнате оставалось только три опричника, лихорадочно перезаряжавших пищали. Я тщательно прицелился и спустил курок. Один из них упал, двое бросили свои пищали и кинулись по лестнице на второй этаж.

– Ребята, комната уже пустая – лезем в окна! – заорал я.

Подпрыгнув, я уцепился за подоконник и влез в комнату. А в другие окна уже забирались штурмующие.

Я присел в углу, перезарядил пистолет; он сейчас – моя главная сила.

Мужики уже разбегались по другим комнатам первого этажа, и оттуда слышались звуки драки и крики. Вероятно, опричников быстро добили, и окровавленные мужики с бешеным огнем в глазах кинулись по лестнице на второй этаж. Сверху загромыхали выстрелы, упали убитые, и толпа отхлынула. Наступила заминка. Все растерялись, не зная, что предпринять. Никому не хотелось подставлять голую грудь под пищали.

Я вернулся в комнату, где лежали убитые опричники, нацепил на себя трофейный пояс с саблей, проверил – легко ли она выходит из ножен.

– Мужики, есть предложение!

Все повернулись ко мне.

– Ищите жердину, поднимите меня на ней к окну второго этажа – я стрельну и поработаю саблей. Думаю – они сейчас за лестницей и дверью смотрят, а сзади удара никто не ожидает. Когда начну, шумните здесь, отвлеките внимание.

Вскоре вернулся запыхавшийся мужик, притащил толстую жердину. Я уцепился за один конец, и шестеро мужиков приподняли меня к окну второго этажа. Окна были выбиты вместе с рамами, и мне не составило труда ухватиться за подоконник.

Со стороны лестницы раздавался шум, и находившиеся в комнате кромешники сосредоточили свое внимание на открытой двери, собираясь стрелять из пищали.

Я потихоньку перелез через подоконник и двумя прыжками преодолел разделявшее нас расстояние. С левой руки выстрелил в спину опричнику с пищалью, а правой заработал саблей, отрубив руку одному и ударив саблей по шее второго опричника. Еще один успел обернуться, но помешала пищаль – не для городского боя оружие, – и выхватил длинный нож. Сабли у него не было. Э, да этот урод уже мне знаком – в трактире пытался освободить себе стол.

– Умри, собака! – заорал он и ринулся на меня.

Я успел выставить вперед клинок, и кромешник сам на него напоролся. Причем сабля застряла между ребер. Я попытался выдернуть ее из тела, не смог и бросил. Дрянная сабля – сталь неважная, одно достоинство – вовремя под руку подвернулась.

Живых опричников в комнате не осталось.

Я высунул голову в дверь и прокричал вниз:

– Комната свободна!

И в это время из противоположной комнаты с другой стороны двери загрохотали выстрелы. Мою дверь изрешетило картечью, мне оторванной щепкой разодрало щеку. Черт, в пылу схватки я как-то запамятовал, что на лестничную площадку выходят двери и другой комнаты. Слава богу, жив остался.

Я бросился к убитым опричникам, подтащил их пищали к двери и улегся, взяв в руки пищаль и прицелившись в дверь. Вот она приоткрылась, высунулся ствол, и в это время я спустил курок. Площадку заволокло дымом. Я схватил вторую пищаль и выстрелил сквозь завесу дыма туда же. Когда дым рассеялся, я увидел, что дверь распахнулась, пищаль лежит на полу, а за ней видна окровавленная голова.

Я взял в руки последнюю заряженную пищаль, выскочил на площадку, ударом ноги распахнул дверь шире и приготовился стрелять. У двери лежали двое убитых кромешников, а третий – живой – пытался вылезти в окно. Я выстрелил ему в спину, и он выпал наружу.

Отбросив разряженную пищаль, я подбежал к окну. Озверевшая толпа молотила уже убитого опричника дубинами, превращая тело в кровавое месиво. Все, второй этаж свободен.

Я крикнул сверху:

– Я спускаюсь – тут уже все мертвые, меня случайно не прибейте!

Держа в руке пистолет, я спустился вниз по лестнице.

Тем временем мужики обнаружили вход в подвал и теперь пытались выломать дверь. Когда же им наконец это удалось и они по лестнице ломанулись вниз, грянул выстрел, и первые в толпе упали, обливаясь кровью. В подвале тоже прятались кромешники. Но разъяренную толпу было уже не остановить. Узкая лестница вниз, в подвал, не могла вместить всех, но, сбивая с ног и давя друг друга, мужики лезли вперед. Конечно, грамотные ратники сумели бы оборонить узкий вход в подвал – для этого вполне бы хватило двоих, но опричники не были воинами. Вскоре всех их насмерть забили дубинами и зарубили топорами.

Из небольшой комнаты, похожей на канцелярию – со столом, бумагой на нем, – вели еще две двери. Распахнув их, мужики замерли на пороге, а потом стянули шапки и стали креститься.

Я заглянул через головы. Отвратительное зрелище предстало моим глазам. На дыбе висел окровавленный человек. В правое его подреберье глубоко вонзился мясницкий крюк, все тело было изрезано, глазницы пусты.

Ужас накрыл толпу невидимым крылом.

Самые смелые вошли во вторую дверь и тут же выскочили. Их рвало, лица были искажены.

– Там…

Я подошел. В здоровенном котле с еще теплой водой плавали два обнаженных трупа, а в углу комнаты лежала голая женщина со вспоротым животом. Мерзость какая-то, человеческий мясокомбинат. Я даже слов подходящих подобрать не мог для описания этих комнат и этого подвала, в которых именем государя творились немыслимые зверства.

Толпа кинулась по лестнице вверх. Никто не хотел находиться в подвале, весь воздух которого, казалось, был пропитан страданиями и смертью.

Я задержался – меня заинтересовала бумага на столе. Коли была бумага – значит, на ней что-то писали. Где написанное? Я пошарил в ящиках стола, потом на полках шкафа, что стоял за столом, и нашел много листков, исписанных ровным почерком. Так, посмотрим: «Со слов Ерофея Бортника сосед мой…» Ага, не иначе – донос.

Я нашел в комнате мешок, свалил туда все найденные бумаги – потом разберусь – и вышел из подвала.

Мужики обшарили весь дом и тащили из него все, что представляло мало-мальскую ценность. Заводила, что перед штурмом висел на дереве и выкрикивал призывы бить кромешников, заорал:

– Пусть сгорит дом сатаны! – зажег кремнем факел и швырнул внутрь дома.

Я не стал дожидаться, когда разгорится пожар, и поспешил со своей страшной находкой домой. Когда я пришел, Дарья ахнула и забегала вокруг меня:

– Ты ранен? Что случилось?

– Ерунда, не обращай внимания.

Я умыл лицо и прошел к себе в комнату. Через какое-то время, постучавшись, вошел Илья. Он уже стал хорошо ходить, но рукой придерживал живот.

– Это правда, что есть указ государя об отмене «опричной тысячи»?

– Правда, сейчас только что сам вернулся из их гнезда – его мужики штурмовали; перебили кромешников, а дом сожгли.

– А чего это у тебя? – поинтересовался Илья.

– Добыча, грамотки интересные взял в доме кромешников.

– Да ну! Интересно, давай посмотрим.

– Для того и принес.

Я вывалил из мешка бумаги на столешницу, мы уселись за стол и стали читать. Периодически Илья вскрикивал от удивления:

– Ну надо же, чего только в доносах не пишут!

Мне же по большей части достались записки о признаниях, выбитых под пытками. Известное дело – пытки далеко не каждый вытерпит, перенесет боль, вот и оговаривали друзей, знакомых и родственников. Были признания абсолютно дикие, вроде заговора с целью убийства государя или в измене псковских бояр с целью перейти под руку Литвы. Были и несущественные – о мелких кражах или обмане покупателей на торгу.

Неожиданно Илья стукнул кулаком по столу так, что от резкого движения бумаги разлетелись.

– Вот же нехристь! Иуда!

– Ты что, Илья?

– Оказывается, сосед мой на меня донос написал – ты почитай, почитай! А я-то думаю, с чего это кромешники в мой дом ворвались?

– Думаю, кабы не указ царский о роспуске опричнины, они бы тебя в покое не оставили.

– И я так мыслю. Надо же – никак не подумал бы. Погоди же, Тимофей, даст Бог – встану на ноги, устрою я тебе! Купчишка дрянной, умения нет никакого – только пьянствовать горазд да завидовать. На добро мое позарился, не иначе. Интересные грамотки, надо все перечитать. Как много о людях узнать можно.

– А как же, вестимо – кто много знает, тот правит миром.

Мы снова углубились в чтение, и только приход Маши, возвестившей о том, что кушать подано, прервал наше увлекательное занятие.

Глава 5

Прошла еще неделя. Илья встал крепко на ноги. По утрам, после завтрака, он уходил по своим делам. Видимо, купец в красках расписал своим деловым партнерам о моих способностях лекаря, так как вскоре в дом к семье, где я нашел временное пристанище, потянулись страждущие исцеления. И я опять вернулся к прежней мысли – надо снимать в аренду дом или покупать свой.

Пациентов становилось больше, и мне было просто неудобно пользоваться благосклонностью Ильи.

Когда я попросил купца подыскать мне дом в аренду, Илья помрачнел.

– Чем тебе плох мой дом?

– Неудобно, Илья. Я у тебя живу, меня кормят, обстирывают, больные сюда ходят, беспокоят домашних.

– Плохо же ты обо мне подумал, Юра. Я и дочь моя, любимица, живы остались только благодаря тебе. И дом цел – не сожгли, не отдали клеветникам благодаря тебе. Разве не ты рисковал своей головой, вывозя на телеге убитых кромешников? Я и моя семья были для тебя тогда чужими, незнакомыми людьми. Неужели я отвечу черной неблагодарностью? Живи, сколько хочешь – ты для меня как сын, о котором я мечтал и которого Господь мне не дал. Я уже в возрасте – мне бы дело наследнику передать, да вот нету. Девка – она девка и есть, ее облапошить любой может, да и силы за ней никакой. Живи, прошу, не уходи.

И я остался. Когда так просят, грех отвергать протянутую руку, тем более вскоре события завертелись как белка в колесе.

Одним солнечным днем Илья запряг лошадь в возок.

– Юра, не хочешь с нами просвежиться? Я по делам еду, недалече – верст пять. У меня коптильня там, рыбки свежекопченой отведаем, а то я там три седмицы не был.

– Я не против – поехали, а то действительно засиделся в городе.

Я сбегал в свою комнату, опоясался поясом с саблей, сунул за него пистолет и накинул легкую летнюю ферязь, прекрасно скрывавшую мое оружие. Хоть и на прогулку едем, да береженого Бог бережет.

Когда я вышел, в возке уже сидела Дарья.

Я легко поднялся на сиденье, Илья восседал на месте кучера. Он тронул вожжи, и мы выехали со двора. Маша закрыла за нами ворота.

В пути Илья раскланивался со знакомыми, те также с достоинством снимали шапки.

Мы выехали за город. Мостовая кончилась, трясти стало меньше, возок мягко покачивался на грунтовой дороге. Дарья периодически соприкасалась со мной то плечом, то рукой, и на щеках ее выступал румянец.

Природа и в самом деле была хороша – слева и справа от дороги тянулись луга, невдалеке темнел лес, а слева поблескивала река. Воздух был напоен запахом трав и луговых цветов, дыши полной грудью – не надышишься. В городе такого воздуха нет – пахнет дымом от многочисленных печей, варящимися щами, навозом от домашней живности.

Илья, полуобернувшись к нам, рассказывал о пасеке, что стояла невдалеке и на которой он покупал ну совершенно потрясающий мед, которым собирался нас угостить.

Мы добрались до коптильни – небольшого деревянного барака, в котором на веревочках висела уже готовая рыба. Рядом с ним стояла сама коптильня – печь с идущим от нее по земле каменным воздуховодом. Как раз из него рабочие вытаскивали рыбку, отливающую золотистыми боками. С рыбки падали капли янтарного жира, а запах был просто умопомрачительным. Потекли слюнки, и немедленно так захотелось ее отведать.

Илья уловил наше с Дашей желание, отдал распоряжение, нас усадили за неказистый стол, на который поставили миску с крупно нарезанными ломтями свежего хлеба и длинное медное блюдо с лежащими на нем крупными рыбинами.

На правах хозяина Илья великодушно предложил отведать рыбки.

– Вот вязига, вот налим холодного копчения, щурят рекомендую. А уж белорыбицу не попробовать – грех.

Я ножом располовинил белорыбицу, кусок отдал Дарье, во второй вонзился зубами сам. О! Божественно! Конечно, и вяленую, и копченую рыбу я ел и раньше, но вот так – горяченькую, только что из коптильни, да на свежем воздухе – впервые. Вот уж уважил Илья, молодец.

Когда отлучившийся по делам Илья подошел, почти вся рыба была съедена.

– Ого! – удивился Илья. – Неуж так оголодали на моих харчах?

– Нет, но не скушать такую рыбу – обидеть хозяина. Уж очень хороша – никогда такой не пробовал.

– А то! Посмотри, какие мастера работают. Тезка мой, Илья, – мастер у ватажки. И дед его, и отец всю жизнь рыбу коптили, все секреты знают.

– Хороша рыбка, спору нет. К ней бы еще пивка холодного.

– Ах я, старый дурень, про пиво-то и запамятовал. Ведь на кухне бочонок стоял, Маша приготовила. Взять забыл! Ну ничего, не в последний раз сюда наведываемся. Сыты? Тогда поехали назад, в город – еще дела есть.

Мы уселись в возок и поехали назад. Выехали с узкой дорожки на широкую дорогу, ведущую в город. Отдохнувшая лошадка бодро тянула повозку.

Вдруг сзади послышался лихой посвист и топот копыт. Я обернулся – нас догоняли всадники. Из-за того, что лес подступал к дороге с обеих сторон, нельзя было определить их численность – видно было только трех первых, скакавших впереди. Я рассмотрел на них синие мундиры и успокоился – не разбойники, те всегда одеты во что придется.

Каково же было мое удивление, когда Илья обернулся, и я увидел его искаженное страхом лицо. Он стал нахлестывать коня, прокричав мне:

– Шведы!

Какие шведы, откуда им здесь взяться? До города ведь всего ничего. Слухи ходили – шведы-де напасть собираются, силы копят, но сегодня утром никто даже полслова не сказал. Никак – разведка или передовой дозор.

Сзади раздались выстрелы, пули просвистели над головой.

– Илья, гони в город, я их попробую задержать.

На повороте дороги, когда Илья немного придержал коня, чтобы возок не перевернулся, я соскочил с него и, не устояв на ногах, покатился кубарем. Однако повезло – ничего себе не сломал.

Я встал за дерево, вытащил пистолет, взвел курок.

Через пару минут кавалькада всадников приблизилась. Я вскинул пистолет, поймал на мушку переднего, в синем доломане и с бляшкой на груди – не иначе как воинский начальник, вероятнее всего, десятник, и спустил курок. Громыхнул выстрел, и всадник вылетел из седла, попав под копыта скачущих следом лошадей. Два коня споткнулись и упали, рухнув на седоков. Образовалась свалка – задние всадники с ходу налетели на упавших коней и ратников, нагромоздилась куча-мала.

Я выскочил из-за дерева и вонзил саблю в бок шведу, что был ко мне вполоборота. Меня заметили, и два всадника ринулись ко мне. Только лес – не дорога, здесь деревья мешают.

Я крутанулся вокруг дерева и саблей пропорол бок шведской лошади и, когда она стала заваливаться, ударил всадника саблей в грудь. Во время падения он был почти беззащитен, опершись руками о луку седла и пытаясь вытащить ноги из стремян, чтобы его не придавило тушей коня.

Второй швед взмахнул саблей, и скуфейку с моей головы как ветром сдуло. Смерть прошла совсем рядом – сабля срезала волосы с макушки.

Я окинул дорогу взглядом. Один швед был убит мной из пистолета, тела двух виднелись из-под крупов лошадей, еще один всадник держался за упавшую лошадь и едва стоял на ногах. Рядом со мной лежал вместе с убитой лошадью еще один швед, итого – половина из десятка.

Теперь стоит спасать свою жизнь – урон шведам я нанес, возок благополучно уехал. Вот только дадут ли мне рейтары уйти?

Двое на лошадях обходили меня со стороны, тот, что чуть не снес мне голову, надвигался сзади. Двое оставшихся не у дел повернули коней и поскакали назад. К чему бы они ретировались? Предупредить основные силы, что они обнаружены?

Я надеялся, что Илья уже в городе и поднял тревогу. Если повезет, вскоре навстречу должна выехать дружина псковская, пусть и небольшая ее часть. Или воевода, князь Василий Семенович Серебряной, решит не рисковать и закроет ворота, собравшись обороняться в крепости?

Времени для размышлений у меня не было – надо спасаться. Жалко, что пистолет разряжен – пороха и пуль перезарядить не было, и сейчас он бесполезным грузом торчит за поясом. Оп-па! Да на поясе у меня два ножа – длинный и тяжелый боевой и маленький – для еды и хозяйственных нужд.

Я перебросил саблю в левую руку и вытащил боевой нож. Драться им со всадником – безумие, но я и не собирался этого делать. Неудобен этот нож для метания, да придется.

Задний рейтар был уже близко, и я решил начать с него. Метать нож с моей позиции невозможно – голова лошади наполовину закрывает всадника. Я метнулся в сторону и кинул нож в шведа, вложив в бросок всю силу. Одновременно спереди раздался пистолетный выстрел, и от дерева, за которым я стоял мгновение назад, отскочила щепка. Я упал на землю и перекатился в сторону, под укрытие ствола другого дерева. Швед взмахнул саблей, но достать ею меня, лежащего за деревом, не смог. Зато я снизу ударил саблей по ногам его коня. Бедная лошадка рухнула на передние ноги, а я ударил шведа своей саблей по шее.

Теперь у меня остался один-единственный противник. Вначале шведы не воспринимали меня всерьез, но теперь всадник вытащил пистолет и водил им, держа меня на прицеле. По всей видимости, видя бесславную гибель сослуживцев, он решил не приближаться и убить меня на расстоянии.

Я встал за дерево – ствол его почти закрывал тело, и если швед не приблизится, сразить меня пистолетным выстрелом будет затруднительно.

Одним глазом я поглядывал на шведа. Он был в замешательстве. На лице явно читалась работа мысли. Подъехать ближе – рискованно: он видел, чем это кончилось для его соратников. Издалека же – невозможно прицельно попасть из-за дерева.

Швед принял решение и спрыгнул с коня. Конь хорош на открытой местности, когда он дает скорость, своим весом опрокидывая противника. В лесу же, среди деревьев, конь становится помехой, как слон в посудной лавке, – ни разогнаться, ни развернуться быстро.

Между нами было около пяти метров. Как заставить его выстрелить, разрядить пистолет? Я сбросил с себя ферязь и резко отшвырнул ее в сторону. Швед среагировал на летящую в сторону одежду, приняв ее за меня, и выстрелил. Я успел заметить, как ферязь подбросило попавшей в нее пулей.

Ловок, метко стреляет! Я же буквально выпал из-за дерева в другую сторону и метнул в шведа маленький обеденный нож. Целил я ему в горло, но не попал – рука ли дрогнула, или швед успел уклониться, но в левое плечо я ему попал. Швед от неожиданности и боли вскрикнул, рукав его окрасился кровью. Я бросился на него с саблей в руке.

Швед оказался здоровым – ростом не уступал мне и был помассивнее. Надо его измотать. Нож торчит в плече, причиняя боль и отвлекая, к тому же нож явно зацепил сосудик, и кровь пропитала рукав уже до кисти.

Швед не двигался, выставив вперед тяжелую рейтарскую саблю, он наблюдал за мной, уступив инициативу. Известное дело – нападать рискованнее. Обороняющийся отбивает удары, тратит меньше сил, изучает тактику противника, изыскивая слабые места, чтобы нанести решающий удар.

Я крутился вокруг шведа, осыпая его градом ударов. Пока он держался достойно и уверенно, отражая все мои натиски. Долго так продолжаться не могло – швед хоть и ранен, но силен, а сабля его хоть и на немного, да длиннее моей, что дает в ближнем бою небольшое преимущество.

Я решил схитрить. После очередной атаки, успешно отбитой шведом, я сделал вид, что оступился и покачнулся, опустив руку с оружием. Швед решил, что настал его счастливый момент, и ринулся в атаку. Я присел, пропуская его рубящий удар поверху, и ударил его саблей по бедру.

Швед по инерции проскочил мимо и развернулся. Здоровый лось! Штанина разрезана, по бедру и голени течет кровь – отлично! Из двух ран кровь хоть и не бьет фонтаном, но быстро выведет врага из строя.

Мне бы продержаться еще немного. Тем более раны, ограничивая резкость движений, не позволяли шведу делать мгновенные выпады.

Мы стояли уже метрах в двух друг от друга, и сабли наши периодически со звоном скрещивались кончиками лезвий. Ни швед, ни я не делали попыток атаковать. Каждый понимал, что последующая атака станет последней. Как фехтовальщики, мы были равны по опыту, умению, навыкам.

Швед все-таки решился напасть. Он крутанул своей саблей, пытаясь выбить у меня оружие из руки, и сделал выпад. Я уклонился, но полностью уйти от удара не удалось. Правый бок обожгло болью, но и я нанес скользящий удар по его груди, разрезав мундир и вспоров кожу и мышцы.

Оба сделали по шагу назад, оба взглянули на раны. У шведа кровило сильнее, и он стоял уже не очень уверенно на ногах – чувствовалась в его стойке некоторая шаткость, неуверенность.

Я выхватил из-за пояса пистолет и левой рукой запустил его в голову шведу. Он попытался саблей отбить летящий в него пистолет и приоткрылся. Я прыгнул вперед, вонзил саблю ему в живот и, с оттягом резанув вниз, отскочил назад. Швед немного постоял, помутневшим взором уставился на вывалившиеся кишки и рухнул навзничь. Фу, вымотал он меня.

Я прошел к груде тел на дороге. С одного из убитых снял кожаный ранец, перевернул его, высыпав на дорогу все содержимое. Ага, вот и нарезанная на полосы холстина. Идя в боевой поход, воины – русские, шведы, немцы, литвины – брали с собой чистое белье, холстины для перевязок, ну и личные вещи.

Я перевязал рану и почувствовал себя несколько увереннее. Подобрал ранец, обошел всех убитых. Пистолеты, в том числе и свой, я побросал в ранец и надел его на плечи. Сабли вложил в ножны и перетянул их снятым со шведа поясом. Получилось почти вроде вязанки дров. Нашел и вытащил из тел убитых свои ножи, обтер их о мундиры шведов и вернул в ножны. Затем вывел на дорогу лошадь убитого шведа и поднялся в седло. Тронул каблуками сапог бока коня и поехал к Пскову. Каждое движение отдавалось болью в раненом боку.

Вдали показался Псков. К нему тянулись люди из ближних деревень и посадов. Ворота были открыты, но на стенах я увидел суетящихся ратников. Оповещены, стало быть, готовятся отразить нападение.

Сзади, где-то вдалеке, послышался тяжелый топот конницы. Судя по гулу – войско большое. Я хлестанул коня. Не хватало только, чтобы шведы настигли меня, когда до города рукой подать.

Обернувшись, я увидел, как с грунтовой дороги вырывается и растекается по лугу конная лава – сотни, а может быть, и тысячи всадников. Их стремительно приближающееся войско увидели беженцы и бросились в панике бежать к воротам.

Мне оставалось проскакать еще метров двести – двести пятьдесят, когда со стены крепости раздался пушечный выстрел. От неожиданности я пригнулся и припал к шее коня. Мимо меня на небольшой высоте пролетело ядро. Его полет был слышен по шипящему звуку и виден по оставляемой им дымной полосе – скорее всего, это горел фитиль.

Сзади меня раздался взрыв. Со стены понеслись крики ликования. Я обернулся – и впрямь удачно: бомба угодила в самую гущу конной лавы, и теперь там лежали на земле кони и люди, но лава продолжала катиться к городу.

Только тут до меня дошло, что я нахожусь на линии выстрела. Если дадут залп картечью, меня разорвет в клочья. На мою удачу, канонир выстрелил бомбой, и она прошла выше меня по навесной траектории. Уйти бы в сторону? Но это удлинит путь, а времени просто нет.

Я продолжал скакать во весь опор, нещадно нахлестывая коня. Шведский конь был упитан и тяжеловат. Такой может без особых усилий таскать на себе тяжеловооруженного всадника с поклажей, но резвости у него не было. Я обругал невинное животное: «Битюгиноземный!»

С ужасом я увидел, что ратники начали закрывать ворота. Вот закрылась одна створка, дрогнула и медленно поплыла другая.

– Эй, меня подождите!

Я замахал руками, забыв про боль в ране. Ратники на секунду придержали ворота, и я с разгона влетел в оставшуюся узкую щель. Ворота со стуком закрылись, ратники вставили в пазы дубовое обтесанное бревно, хорошо смазанное дегтем.

Снаружи раздались выстрелы и по толстым дубовым, окованным железом воротам застучали пули, не причинив воротам вреда.

Я перевел дух – удалось унести ноги.

– Эй, мужик, ты ранен, у тебя кровь! – указал на мой бок ратник.