Текст книги "Самоход. «Прощай, Родина!»"

Автор книги: Юрий Корчевский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Что, худо? – спросил сосед слева. – Глотни, полегчает. – И протянул фляжку.

Виктор принял фляжку здоровой рукой, приложился губами. Во фляжке было спиртное, но что именно – он не понял, глотал, как воду.

– Хорош, окосеешь! – Сосед вырвал из его рук фляжку.

Вскоре по телу разлилось тепло, боль стала ощущаться не так сильно.

Наконец пытка перевозкой закончилась. Грузовики подъехали к двухэтажному зданию бывшей школы, у входа в которую даже вывеска сохранилась – «Крапивинская семилетняя школа».

Санитары быстро перенесли раненых в здание. После кровопотери от ранений бойцы мерзли и могли получить обморожения – грузовики были открытыми. За время, проведенное на фронте, Виктор ни разу не видел санитарных автомобилей.

Всех раненых уложили в коридоре, а потом по одному заносили в перевязочную. Некоторых из нее – в операционную.

Дошла очередь и до Виктора – его раздели на столе донага.

– Эх, досталось тебе, парень! – сказал военврач. – Кто это тебя так?

– Снарядом из самоходки.

– Пехота?

– Самоходчик.

– Сестра, эфирный наркоз!

Виктору положили маску на лицо, и он почувствовал, что запахло чем-то медицинским – сильно. Сделав несколько вдохов, он лишился сознания, а когда пришел в себя, услышал:

– Ногу по самое колено.

Виктор испугался – неужели ногу отрезали? Стать безногим инвалидом в неполные девятнадцать страшно. Он хотел спросить, но язык не слушался. Голова после наркоза была тяжелой, тошнило.

Его переложили на носилки, перенесли на деревянный топчан в палату – бывший класс, и здесь он снова вырубился.

Когда очнулся, показалось, что качается, как на волнах. Во рту было сухо, губы потрескались.

Повернув голову, увидел, что находится в плацкартном вагоне, все полки которого были заняты ранеными. На потолке едва горел синий дежурный свет.

Виктор попытался попросить воды, но только сипел. Однако его услышали.

Подошла медсестра, приподняла голову, поднесла к губам поильник – вроде маленького чайника, и Виктор жадно припал к нему. Пил бы и пил!

Но он успел сделать всего несколько глотков, как медсестра отняла чайник:

– Хватит, тебе нельзя много, утром попьешь.

– Где я? – прошептал он.

– В поезде санитарном. Ночь сейчас, спи. – И медсестра ушла.

Виктор счастливо улыбнулся. Санитарный поезд, он в своем тылу, все будет хорошо. Он уснул. Не забылся от спиртного или наркоза, а сам уснул под перестук колес.

Через два дня поезд прибыл в Ессентуки – на время войны курорт превратили в госпитальную базу. Чистый воздух, целебные минеральные воды, квалифицированные врачи, хорошее оснащение – все это благоприятно сказывалось на здоровье раненых.

Палаты были переполнены, но раненые не роптали – они наслаждались теплом и покоем. На фронте была зима, лежал снег, стояли морозы. А в Ессентуках в это время стояла плюсовая температура и снега не было. Чудно! Выздоравливающие ходячие после перевязок и процедур выходили на свежий воздух, сидели на лавочках.

Виктор же надолго превратился в лежачего. Инфицированные раны, переохлаждение после ранения, долгая тряска на грузовике и переезд поездом сказались на его здоровье. Раны заживали долго, гноились. Он перенес не одну операцию, когда из его тела вынимали осколки и чистили раны от гноя.

Два месяца прошло, прежде чем он встал на костыли. Слабый, качался, но был счастлив. Не инвалид, на своих ногах стоял, а мясо заживет!

Горожане приносили в госпиталь свежие фрукты – бойцам для выздоровления нужны были витамины.

Лежа на больничной койке, Виктор пропустил важные известия о нашем контрнаступлении под Москвой, отбросившем немцев от столицы.

Прошел стороной новогодний праздник, на 23-е февраля в палату вошла медсестра.

Жители тыла посылали на фронт посылки незнакомым бойцам. В немудреных посылках были теплые носки, варежки, кисеты, иной раз книги – и всегда теплые письма. Посылки были безымянные: «На фронт, в действующую армию, бойцу». И доходили!

– Стрелков, посылки привезли к празднику. Тут однофамилец твой прислал, держи! – И положила на кровать бандероль.

Посылка лежала до вечера. Когда с прогулки вернулись ходячие, Виктор попросил одного из них распаковать бандероль.

– О! Может – дивчина пишет, глядишь – познакомишься, – сказал Панченко.

Украинец был ранен в живот, но после операции поправился быстро. Он быстро разорвал плотную бумагу.

В бандероли был носовой платок с вышитой надписью – «Бей врага!», а также вязаные носки и кисет.

Кисет Виктор протянул Панченко:

– Забери, я не курю.

– Спасибо! О, да тут еще письмо есть. Читать?

– Я сам. – Виктор взял листок. Почерк был ровный, ученический.

«Здравствуй, незнакомый боец! Шлет тебе привет семья Стрелковых из Орловки Свердловской области».

У Виктора перехватило дыхание – его дед был из этих мест. Он впился взглядом в письмо.

«Вся наша семья – папа Максим, бабушка Лена и я, ученик четвертого класса, пионер Женя желаем тебе здоровья. Бей немцев, гони их с нашей земли. Я вырасту и тоже пойду на фронт».

Незатейливая короткая записка – не письмо даже. Но Виктор был ошарашен. Отца его Евгением звали, он сам по отчеству Евгеньевич – все сходилось. Выходит, его отец, еще маленький мальчик, прислал ему, своему сыну, бандероль и письмецо на фронт! Конечно же, бандероль не он посылал – собирала бабушка, отправлял дед.

Виктор попросил Панченко:

– Дай обертку.

Тот кивнул и протянул упаковку от бандероли.

– Ответить хочешь?

– Как писать смогу. Тут же обратный адрес должен быть.

Адрес и в самом деле был. По просьбе Виктора Панченко вырвал его, и Виктор положил бумажку в носок – меньше шансов, что тот потеряется.

Вроде скромные подарки, а душа воспряла. И бандероль ли стала толчком, или молодой организм в конце концов пересилил, но Виктор пошел на поправку, раны на ноге и руке начали затягиваться. Да еще сведения с фронтов поступали обнадеживающие: немца остановили, фронт зимой и весной стабилизировался. Но это было затишье перед бурей.

Виктор уже стал из госпиталя на свежий воздух в скверик выбираться. Солнце пригревало по-южному, женщины мимо проходили – бойцы провожали их голодными взглядами. Бывало, и в самоволку сбегали: на базар, прикупить чего-нибудь, огурцов свежих или семечек – а то и самогонки. Другие временных подруг находили.

В дальнем углу сквера, за госпиталем, образовалась курилка, или скорее – некий клуб, где травили анекдоты и обменивались новостями из сводок. О фронте почти никогда не говорили, слишком тягостны были воспоминания. Правда, было исключение – говорили о счастливых случаях, кои тоже происходили. Один из раненых рассказал, что его боевой товарищ нес за спиной буржуйку. Сзади, в нескольких шагах, взорвалась мина, буржуйка в многочисленных дырах от осколков, а его ни один не задел.

Другой рассказывал, как его подняли в караул – менять часового. Только он вышел из землянки, как в нее угодил снаряд и все отделение погибло, он один уцелел.

Третий поведал, как он в разведку с товарищами ходил. Туда ползли спокойно, а когда возвращаться с языком стали, разглядели, что по минному полю ползли. И ни одна мина не взорвалась. И таких счастливых случайностей много было.

В их курилке стал бывать боец лет двадцати пяти. Виктору он не нравился – из приблатненных. На переднем зубе фикса железная, языком цокает и взгляд нагловатый. Таких Виктор видел на фронте: любители трофеев, они не брезговали снимать с убитых немцев часы, обручальные кольца, сапоги. Сам Виктор никогда ничего не брал – примета плохая была, сам не раз убеждался. Стащил как-то один из самоходчиков с ног убитого немецкого офицера хромовые сапоги. В самую пору они ему пришлись, хвастал обновой. А через два дня шальным снарядом насмерть, на куски.

Приблатненный из новоприбывших был и все интересовался, где рынок. Идти не пробовал, поскольку в бедро ранен был и ходил с костылем. А через несколько дней прямо в госпитале его арестовали. Оказалось – самострел. Когда приблатненному сделали операцию и извлекли пулю, то оказалось, что она выпущена из «нагана».

Немцы, не пренебрегавшие нашим оружием, например СВТ, револьверами не пользовались, считая их анахронизмом. И издалека пуля прилететь не могла, как винтовочная. Мало того, в тощем «сидоре» у него нашли сверток с золотыми изделиями – часами, кольцами, перстнями. Явно с убитых снял.

Среди раненых потом слушок прошел – под трибунал его отдали. О случаях самострелов Виктор слышал, но сам напрямую не сталкивался. Трусы из новобранцев, боясь передовой, стреляли себе в руку или ногу из винтовок, но обман раскрывали быстро. Если ствол находится близко к телу, то в ткань формы и кожи внедряются порошинки и появляется местный ожог. Узнав об этом, некоторые стали стрелять в себя через буханку хлеба – она задерживала порошинки. Им везло, если пуля проходила навылет. Если же нет, то при операции обман вскрывался – наши пули отличались от немецких. Тогда следовал доклад в Особый отдел, скорый трибунал и, как правило, расстрел.

На выздоровление ушло полгода. Уже июнь настал, теплынь.

Однако немцы начали новое наступление, и сорок второй год оказался не лучше и не легче сорок первого. Наши войска отступали под напором врага, и был сдан Ростов – эти ворота на Кавказ. Немцы ринулись на юг – они жаждали захватить бакинские и чеченские нефтепромыслы.

В начале июня немцы взяли Армавир, и раненых и выздоравливающих эвакуировали поездом в Махачкалу. Виктору выдали поношенную, но чистую форму, вручили перед выпиской справку о ранении и сухой паек на три дня.

В Махачкале их посадили на баржу, которую потащил в море старенький буксир. Теперь путь через Каспий был единственный в европейскую часть Союза. Как позже узнал Виктор, немцы заняли Ессентуки одиннадцатого августа и использовали городские здравницы как госпитали. Вместе с ними пришли румынские части.

Баржа двигалась медленно. Никто из бойцов и командиров не знал, куда их везут. Одни называли Шевченко, другие – Астрахань, третьи – Гурьев. Вроде не так велик Каспий, а берегов не видно, вокруг – водная гладь.

Большой воды Виктор побаивался. Небольшую реку переплыть или на море до буйков сплавать – это запросто.

На второй день, рано утром, едва встало солнце, с северо-запада показались два самолета. Бойцы, наученные горьким опытом, периодически поглядывали на небо, и самолеты заметили, но сделать что-либо были бессильны. Средств зенитных нет, скорость у буксира с баржей невелика, цель для самолетов легкая.

И пикировщики не заставили себя ждать. Сначала один, а затем и второй «Юнкерс-87», прозванные «лаптежниками» за неубирающиеся шасси с обтекателями, свалились в пике.

Виктор лег у самого борта баржи. Случись прямое попадание – он спрыгнет за борт, о дальнейшем же думать не хотелось. Берега далеко, и чтобы добраться до них, сил не хватит.

Бомбы легли недалеко от буксира. Немцы явно хотели повредить или утопить буксир, лишив баржу хода.

И в этой ситуации никто не заметил, откуда вынырнул «ишак», истребитель И-16. В бою с более мощными истребителями Ме-109 шансы на победу у него были невелики, но тихоходные пикировщики – другое дело.

Немцы же совсем обнаглели. Решив, что советская авиация разгромлена, они послали на бомбардировку «юнкерсы» без прикрытия истребителей.

Раздались едва слышимые пулеметные очереди. Первый «юнкерс», сбросив бомбы, уже выходил из пике, как именно тут его и подловил И-16. Пулеметчик в задней кабине пикировщика пытался отстреливаться, но пилот истребителя метко бил по кабине и хвосту. «Юнкерс» задымил, стал терять высоту и упал в море, подняв огромный фонтан воды.

Непрерывно следившие за боем бойцы закричали «Ура!»

Второй «юнкерс», не долетев до цели, желая избавиться от опасного груза и облегчить самолет, разом сбросил все бомбы. Он развернулся и, дымя мотором на форсаже, попытался уйти. Но «ишак» не дал ему этого сделать, догнал и сбил.

Этот бой был виден уже издалека, и деталей никто не разглядел – увидели только падающий самолет и шлейф дыма за ним.

Через пару минут над баржей промчался наш истребитель, покачивая крыльями.

Дальше плавание происходило без происшествий, и уже ночью к исходу вторых суток они причалили в Гурьеве. Всех поместили в казарму. Виктор не понял – учебный полк это был или сборный пункт?

На следующий день всех переписали в канцелярии и по одному стали вызывать на комиссию – она решала, кого, куда и в какие войска направить.

Очередь до Виктора дошла на третий день. Он вошел, доложился по форме:

– Младший сержант Стрелков.

За столом, покрытым зеленым сукном, под портретом вождя И.В. Сталина сидела комиссия – майор пехотный, политрук с красной суконной звездой на рукаве и мужчина в солидном возрасте, в военном френче, но без знаков различия. Почему-то Виктор сразу определил его как старого большевика. Голова выбрита, а усы а-ля Буденный.

– В каких войсках воевал, сынок? – начал первым «старый большевик».

– Противотанковая артиллерия, потом на самоходках.

Дед удовлетворенно кивнул.

– Откуда родом?

– Свердловская область.

– Воинская специальность?

– Наводчик орудия.

Виктор старался отвечать коротко и четко, чтобы не возникло дополнительных вопросов. Он в этом времени чужой, хоть и россиянин, и многих тонкостей не знает. Поэтому волновался.

– Член партии большевиков? – не унимался дед.

– Не успел, меня из одной воинской части в другую переводили.

– Образование?

Виктор на мгновение растерялся. Он-то закончил одиннадцать, но сколько классов было в средней школе в сороковом или сорок первом году – девять, десять, одиннадцать?

Выкрутился, сказав:

– Среднее.

В СССР перед войной и во время нее была школа начальная, семилетка и средняя – 10 классов. С первого сентября 1940 года Указом Верховного Совета вводилось платное обучение в средней школе – как и в техникумах, педучилищах и вузах. В Москве и Ленинграде год обучения в школе стоил 200 рублей, в других городах и областях – 150 рублей. В вузах Москвы и Ленинграда год обучения стоил 500 рублей, в других городах – 300 рублей. Для многих семей это были солидные суммы. Отменен указ был в 1954 году.

Члены комиссии переглянулись – среднее образование имел лишь каждый десятый боец. Слово взял председатель комиссии, майор:

– Воевали вы, Стрелков, неплохо, ранены тяжело. Есть среднее образование, фронтовой опыт. Надо вам учиться дальше. Направляем вас в танковое училище, будете красным командиром.

– Есть! Оправдаю ваше доверие!

– Ваша команда сто третья. Как будет сформирована, вас отправят.

– Разрешите идти?

– Идите.

Виктор козырнул и вышел.

Судьба делает зигзаги. Он-то полагал, что его отправят в артиллерию, в действующую часть. Были бы отечественные самоходки – попал бы туда. Но самоходок не было, его о них не спросили, а он благополучно промолчал о службе на трофейной технике. Странно получалось: в войсках техника использовалась, военные о ней знали, но в официальных беседах и газетных статьях об этом не упоминалось. А стоило бойцу в курилке похвалить вражескую технику, как почти тут же следовал вызов к особисту, и зачастую бойца больше не видели. То ли в штрафбат попадал, то ли в лагерь – за восхваление вражеской техники и неверие в отечественную.

Провести в Гурьеве ему пришлось неделю. Сформированные команды уезжали, из госпиталей и с фронта прибывали новые бойцы и командиры. Кормили неважно, и после госпиталя эта разница чувствовалась – Виктор все время ходил полуголодным. И выспаться толком не удавалось. Днем и ночью прибывали и убывали люди, в казарме ночью горел свет и стоял шум.

Глава 5
Лейтенант

Команду все-таки сформировали и отправили по железной дороге в Челябинск.

Ехали в теплушке, расположились на нарах вольготно. В теплушке разместили тридцать человек, хотя надпись на вагонах гласила: «40 человек или 8 лошадей».

Челябинское танковое училище располагалось на окраине города, и учеба по военному времени была короткой – четыре месяца. Не хватало учебной техники, топлива, и вместо танков учились водить гусеничные тракторы. Развертывание танковой роты проводили «по-пешему» – каждый курсант изображал из себя танк. Атака шеренгой, углом, движение на марше…

Стрельба велась не снарядами – в ствол старенького БТ вкладывали приспособленный для этого винтовочный ствол. Курсант припадал к прицелу, маховиком наводил пушку и давил на спуск. Вместо грохота пушки звучал приглушенный винтовочный выстрел. Но польза все равно была, многие курсанты научились стрелять из пушки.

Были и теоретические занятия. Проводили их, как правило, фронтовики, получившие ранения, и те, кто не был годен к строевой службе, – таких была половина от числа преподавателей.

Свободного времени не было, занимались от подъема до отбоя, а после отбоя без сил падали на койки.

И вот уже выпуск – месяцы учебы пролетели быстро. Отличникам учебы присваивали звание лейтенанта, имевшим нарекания – младшего лейтенанта. Бывшие курсанты цепляли на петлицы первые «кубари». Никакого торжественного вечера не было, и уже утром после выпуска команды отправлялись на заводы для получения техники.

Виктор в числе двадцати молодых лейтенантов был отправлен в Киров, на завод № 38.

Когда ехали, гадали в вагоне, что за техника будет – Т-34, Т-50 либо другой танк. Но когда увидели на заводской площадке новые самоходки СУ-76, остолбенели. Кроме Виктора, опыта службы на самоходке не было ни у кого, а он об этом не распространялся. Расспросы пойдут – как там «немец» себя ведет, потом донесет кто-нибудь… Доносы не считались делом предосудительным, постыдным и даже поощрялись – доносчик свято верил в то, что выявляет скрытого врага.

Самоходка СУ-76 была легкой серии, весила одиннадцать тонн, и бронирование имела слабое – от пуль и осколков. Рубка была бронированной сверху и тесной.

Главным достоинством самоходки была отличная 76-миллиметровая пушка ЗИС-3 конструкции Грабина. На фронте она получила прозвище «сучка», а после боев на Курской дуге, где впервые были применены «элефанты», тяжелые немецкие САУ, называемые нашими «фердинандами» – по имени конструктора, так и вовсе обидное – «голожопый Фердинанд» – за внешнюю схожесть.

Никаких наставлений по материальной части не существовало, рабочие и конструкторы на «живых» экземплярах показывали, что и как работает.

Виктор с пушкой был знаком, его интересовала рация и отделение управления.

Самоходный полк формировался при заводе – прибывали механики-водители, наводчики, заряжающие, командиры. Полк формировался новый: не было раньше в РККА отечественных самоходок – как и полков. Еще на заводе самоходки побелили известкой поверх зеленой краски.

Неделя была дана на формирование и ознакомление с материальной частью. Потом погрузка на эшелоны – и на фронт. Куда везли, никто не знал, но поезда шли на юг – там были упорные бои, немцы рвались к Волге. Главной ударной силой вермахта были танки – для их успешных атак требовалось открытое пространство. И Сальские степи подходили для этого, как никакая другая местность – ровная, как стол, земля, разрезанная небольшими балками.

Уже была окружена армия Паулюса, но немцы напирали на других участках.

Виктор в душе волновался – впервые в его подчинении экипаж, грозная боевая машина. Как сработается экипаж, как поведет себя новая техника?

Эшелоны остановили на небольшом безымянном полустанке, платформы подогнали к пандусу, и самоходки своим ходом съехали. Полустанок от налетов вражеской авиации прикрывали 37-миллиметровые зенитные пушки.

Командир полка поставил комбатам задачу – выдвинуться к высоте 101.3, и самоходки батарея за батареей начали марш. Дороги фактически не было – направление. Небольшой снег, мороз и ветер.

И тут самоходки проявили себя неприглядно – они стали ломаться. Из-за нехватки мощного двигателя на них ставили два автомобильных мотора и две коробки передач. При движении по пересеченной местности в трансмиссии возникали крутильные колебания и непредсказуемые поломки.

К месту назначения добралась половина полка, а сломанные самоходки тягачом буксировались назад, к полустанку – устранить столь серьезные поломки в полевых условиях было невозможно. Сразу забегали особисты, подозревая массовую диверсию, а это был конструктивный недостаток.

Командир батареи сам определил позиции для каждой самоходки, и экипажи начали рыть капониры. Все его члены были на фронте и хорошо знали, что только земля укроет от обстрелов, поэтому работали на совесть. К вечеру вымотались, но основной капонир вырыли. На следующий день вырыли запасной, поскольку вести огонь с одного места в течение боя было нельзя, немцы засекут и накроют артиллерией.

Виктор был единственным в батарее, кто имел опыт боевых действий на самоходке. Остальные были призваны из танкистов, артиллеристов, тактика же действия танков и самоходок была разной, и Виктор это уже осознавал.

Но многие командиры считали, что самоходка – этот тот же танк, только без башни – для дешевизны производства. А ведь отличия были не только в отсутствии башни. У самоходки более тонкая броня, но более крупный калибр, чем у танка, на шасси которого она сделана. Основная задача САУ – поддержка пехоты и танков в атаке, во втором эшелоне.

Виктору удалось провести один бой.

Утром из-за небольшого косогора показались танки. Были они окрашены белым, на фоне снега едва заметны, и если бы не рев моторов да стрельба из танковых пушек, их бы не сразу заметили.

Немцы шли в атаку без предварительной артподготовки или бомбежки с воздуха. Видимо, разведка их на этот раз сработала плохо, занявший позиции полк САУ они не учли и жестоко поплатились за это.

Виктор при виде танков скомандовал:

– Бронебойный!

Он выжидал до последнего мгновения. Уже по рации получен приказ открыть огонь, а он все медлил. Пусть танки подойдут поближе – ведь в атаку шли T-IV с дополнительными листами брони на лбу корпуса.

Но вот настал момент, и он скомандовал:

– Огонь!

За первым выстрелом последовал второй. После первого же выстрела самоходка обнаруживает себя, и танкисты засекают опасного противника. В подобных случаях чем позже себя обнаружишь, тем эффективнее огонь и больше шансов остаться в живых.

Танк, по которому они стреляли, загорелся после второго выстрела.

И все же их засекли – прямо перед самоходкой в мерзлую землю ударил снаряд. С противным визгом он срикошетировал прямо над рубкой.

Наши самоходки сожгли до десятка немецких танков. Столкнувшись с сильной обороной, немцы отступили.

Едва танки скрылись из виду, Виктор сразу приказал переехать в запасной капонир. Он понимал, что немцы, конечно же, повторят атаку, но по засеченным местам, где стояли самоходки или противотанковые пушки, обязательно нанесут бомбовый или артиллерийский удар.

Так оно и вышло. Через полчаса прилетели два десятка «Юнкерсов-87» в сопровождении истребителей. Те барражировали в вышине, пока пикировщики обрабатывали передний край обороны советских войск.

Вот только время уже было не то, не сорок первый год. Налетели наши «яки», и часть из них кинулась на бомбардировщики. Другие же связали боем «мессеров».

В небе закружилась круговерть.

Виктор в первый раз видел воздушный бой прямо над головой. Ни звезд, ни крестов на истребителях не было видно, слышен был только звук моторов и пушечные или пулеметные очереди. То один, то другой самолет вываливался из клубка, с дымом снижался и или уходил в сторону своих, или камнем падал на землю.

Несколько пилотов выбросились на парашютах. Двое из них приземлились на «нейтралке», а другие – в нашем тылу, их снесло ветром. К приземлившимся пилотам побежали пехотинцы.

Небо очистилось от самолетов. Бомбардировщики успели сбросить часть бомб, но без особого успеха – наши «яки» подоспели вовремя.

И вновь пошли танки. На этот раз немцы осторожничали: пройдут вперед, сделают остановку, постреляют, вызывая ответный огонь, и снова продвигаются вперед.

Наша батарея сменила позиции и выжидала. Открыли огонь, когда уже начали стрелять противотанковые пушки, стоявшие недалеко от пехоты.

Отбили и эту атаку. Немцы потеряли четыре танка и отступили. Правда, один подбитый танк с разбитой ходовой частью успели зацепить тросами и утащить с поля боя.

К исходу сорок второго года и наши, и немцы активно занимались эвакуацией подбитой техники. Они по ночам выдвигали на «нейтралку» тягачи и тащили в свой тыл пригодную к восстановлению бронетехнику. Иногда после небольшого ремонта танки или самоходки возвращались в строй, порой из двух-трех разбитых машин восстанавливали одну – даже подразделения специальные ремонтно-эвакуационные создали. И случаи в связи с этим бывали разные.

То наши и немецкие эвакуаторщики схлестнутся у одного танка, перестрелку между собой устроят. А как-то раз на поле боя заглох наш КВ-1, для немцев – лакомый кусок. Под прикрытием артиллерии они подогнали к нашему танку два своих T-III – один просто бы не смог отбуксировать КВ. Зацепили тросы, потащили. Однако наш механик-водитель включил передачу, завел с ходу двигатель и притащил в наше расположение два немецких танка, абсолютно исправных. Только экипажи немецкие по дороге сбежали.

По зимнему времени темнеть начало рано. В самоходке было стрелковое оружие – на внутреннем левом борту пулемет ДП и два автомата ППШ. Была еще ракетница – ею подавали сигнал красной ракетой для своих самолетов, чтобы они не сбросили бомбы на наши подразделения. Она-то и явилась причиной трагедии.

После боя все оружие – пушку, автоматы, ракетницу – необходимо было разрядить. Экипаж уже выбрался из тесной и загазованной рубки, и внутри остался только заряжающий – Олег Вихров. Нажал он случайно на спуск или зацепился за что-то, но хлопнул выстрел. Экипаж увидел, как рубка внутри озарилась красным огнем. Слышно было, как закричал Олег.

Виктор кинулся к самоходке: он командир и должен был спасти заряжающего и машину.

Он заглянул в открытый люк – Олег сорвал с себя телогрейку и пытался сбить пламя. Ракета шипела, горела, разбрасывая искры, и летала от борта к борту.

Вспыхнула промасленная ветошь, которой обтирали снаряды от пушечного сала.

Ракета залетела к механику-водителю, где располагались моторы и бензобаки. Потеки масла вспыхнули мгновенно, еще немного – и огонь доберется до бензина.

– Олег, из машины!

Заряжающий выбрался из самоходки.

– Бежим, сейчас рванет!

Стоит загореться бензину, как рванут снаряды.

Едва они отбежали на безопасное расстояние, как из люков рвануло пламя и сильно ахнуло. От взрывной волны самоходчики попадали.

– Твою мать! – не выдержал Виктор. – А что случилось-то?

– Ракетница выстрелила, – чуть не плача объяснил Олег. – Я достал ее из чехла, а она…

Виктор похолодел. Он командир, и ему отвечать, хотя его вины нет.

А к самоходке уже бежал комбат.

Самоходчики выстроились, и Виктор поднял руку к ушанке в приветствии.

– Что случилось? – на комбате лица не было. Часть его самоходок сломалась на марше, а сейчас еще и взрыв… И немцы не стреляли, мог ведь быть и просто шальной снаряд.

Виктор не успел ответить, как вперед выступил заряжающий:

– Я виноват. Стал разряжать ракетницу, а она выстрелила.

Даже в сумерках было видно, как побелел комбат.

– Раздолбай! Своими руками боевую машину уничтожил. Новую, только с завода!

Олега сразу отвели к особисту – в каждом полку были представители военной контрразведки.

Виктор не спал в землянке всю ночь – переживал. А утром особист с двумя бойцами пришел за ним. У него отобрали личное оружие – пистолет ТТ, сняли ремень и повели к землянке Особого отдела. Вели под недоуменными взглядами самоходчиков полка – люди как раз шли к кухне на завтрак, и Виктору было стыдно – ведут, как преступника.

Правосудие вершилось быстро. Допрос, протокол – и вот их уже везут на грузовике на станцию, где располагался трибунал. Тоненькая, в несколько листов папка с протоколами. Даже расследовать ничего не надо, заряжающий сам сознался в случайном выстреле. А по генпрокурору Вышинскому признание обвиняемого – царица доказательства его вины.

Виктора слушать никто не стал. Председатель трибунала зачитал обвинительное заключение об уничтожении военной техники и срок. Вихров получил восемь лет, а Виктор – пять. Тюрьму заменили штрафными подразделениями.

Штрафные роты и батальоны были созданы после известного приказа № 227 И.В. Сталина. Существовали они с 25 июля 1942 года по 6 июня 1945 года. Провинившиеся красноармейцы направлялись в штрафные роты, а командиры – в штрафные батальоны. Кто приговором трибунала осуждался на 10 лет, получал 3 месяца штрафного батальона, от 5 до 8 лет – 2 месяца, до 5 лет – один месяц.

Для отправки в эти подразделения формировались маршевые роты. На всех фронтах существовали 65 отдельных штрафных батальонов численностью по 226 человек и 1037 отдельных штрафных рот по 102 человека. Через них за годы войны прошло 427 910 человек, или 1,24 % от численности РККА.

Штрафные подразделения имели постоянный и переменный состав. Постоянный – командир роты или батальона, командиры взводов, связисты и писари. Переменный – осужденные. Освободиться из таких подразделений можно было по отбытии срока, однако это удавалось малому числу. Еще освобождали по ранению. Считалось, что если ранен, значит – смыл свою вину кровью. А еще – за личное мужество в бою. Но таких были единицы.

Сталин не сам придумал штрафные подразделения – они существовали в армиях других стран. Например, Германия ввела их в 1936 году. У них существовала 36-я гренадерская дивизия СС «Дирлевангер», 999-й батальон вермахта для политических, получивших срок от 3 до 5 лет, и пятисотые батальоны – 500, 540, 550, 560 и 561 для военнослужащих, совершивших преступления во время военных действий.

Для Виктора переход из статуса боевого командира, самоходчика, в статус осужденного был шокирующим, он находился буквально в прострации.

В камере их держали недолго. Сформировав маршевую роту в 36 человек, отправили в теплушке к месту дислокации штрафбата. Везли, как заключенных – на окнах решетки, конвой. Через сутки высадили на глухом полустанке, построили в колонну и повели по грунтовке через лес.

Штрафбат располагался в землянках.

Конвой сдал личные дела штрафников в канцелярию. Вновь прибывших построили. На морозе пришлось стоять долго.

Наконец вышел комбат и представитель спецотдела. Они провели перекличку, а потом комбат обратился к присутствующим:

– Всем снять с петлиц знаки отличия. Здесь у всех одно звание – боец. Вышел за территорию батальона – расстрел, за неисполнение приказа командира в бою – расстрел. За трусость и мародерство – расстрел. Разойдись.

Командиры постоянного состава штрафбатов получали повышенное денежное довольствие, дополнительный паек и выслугу лет – месяц службы в штрафбате исчислялся в шесть месяцев.