Текст книги "Без вести пропавший. Попаданец во времена Великой Отечественной войны"

Автор книги: Юрий Корчевский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Стоя на башне, Селезнёв считал танки противника:

– Один, два, три… восемь!

Восемь на одного. И пусть пушка Т-IV слабее, его дополнительные экраны хорошо прикрывали корпус и башню, делали Т-IV достойным противником. С таким лучше начинать бой из засады. Нанести внезапный удар, успеть подбить пару танков, чтобы давить морально. Но одержать победу не получится. Наверное, Селезнёв осознавал перспективы.

– В машину! Заводи! – скомандовал он.

Танк стоял с заведенным дизелем, командир приник к прицелу. Он решил подпустить вражеские машины поближе и ударить сбоку. На любых танках всех стран наиболее толстая броня – лобовая, бортовая тоньше. Селезнёв решил открыть беглый огонь из укрытия. Три-четыре выстрела беглым огнем по бортам, уже потом покидать укромное место. А дальше видно будет по обстановке. Заряжающему приказал:

– Бронебойными, максимально быстро. Приготовился!

Клацнул затвор патрон уже в казеннике. Один из танков с бортовым номером 316 – совсем близко, метров двести дистанция, да еще борт подставил, сам так и лезет в прицел. Подвел Селезнёв треугольник оптики под срез башни. Он называется в артиллерии прицельной маркой. Немного подвел поворотом башни, выбирая упреждение, и нажал педаль спуска. Выстрел! Кончилась спокойная жизнь. Выстрел следовал за выстрелом. Михаил насчитал четыре. Из гильз на полу шел сизый дымок, сильно пахло сгоревшим порохом. Танк по приказу командира рванул вперед. Заряжающий открыл люк башни и стал выбрасывать гильзы, а то скоро дышать нечем будет.

Тридцатьчетверку немцы уже обнаружили. Да и как не засечь, если на поле уже три танка полыхают? Немцы сразу развернулись, подставляя лобовую проекцию. По Т-34 ударила первая болванка. Удар сильный, но пробития не произошло. Похоже, немцы довольно оперативно наладили выпуск подкалиберных снарядов. Тонкая сердцевина у них из очень твердого материала. Из Норвегии получали вольфрам и лили сердечники.

Снаряд попадал в броню, плющился, а сердечник по инерции шел вперед и пробивал броневой лист. В СССР с вольфрамом было плохо, не разведали еще месторождения. По ленд-лизу уже в середине войны стали получать вольфрам из США.

Опытные немцы экипажу Селезнёва попались. Позже Михаил обнаружит в сумках танкистов панцерваффе памятки, на которых на силуэте Т-34 в разных проекциях красными точками будут указаны уязвимые места. Одним из таких был люк механика-водителя. В тридцатьчетвёрку угодили сразу два снаряда. Один – в люк механика-водителя, проломил его, убив мехвода. Другой попал в ленивец, и танк размотал гусеницу, Т-34 стало разворачивать влево. Михаил сидел рядом с Коньковым, после удара взглянул на товарища, и его едва не стошнило. Головы у мехвода нет, грудная клетка разодрана, кровь везде…

Танк подставил немцам правый борт, и тут же в него влепили снаряд. Угодил он в корму, повредив двигатель. Дизель смолк, танк замер. И крик Селезнёва:

– Экипажу покинуть машину!

Не зря изводили себя на тренировках! Мгновенно, ловко выбрались наружу. Старший сержант скомандовал:

– Ползем отсюда, а то танк горит, поджаримся.

Поползли к носу, со стороны кормы уже слышался треск пламени и мелькали отсветы огня, черный дым повалил. Все, танк обречен, уже и для ремонта не пригоден. Но выручил крепко. Ветром дым на немцев сносило, закрывая им обзор. Отползли немного, Селезнёв скомандовал:

– За мной!

Вскочил и побежал. В танке с минуты на минуту могли взорваться боеприпасы, и тогда им не поздоровится, слишком близко еще. Немцы к подбитому танку русских интерес потеряли, так что красноармейцы добрались до окопов пехоты, залегли в здоровой воронке от бомбы.

У Селезнёва в кобуре штатный наган, у Михаила тоже, у Игоря – трофейный вальтер. Оружие для общевойскового боя, конечно, так себе, но ребята решили: если что, живыми не дадимся!

Из воронки выглядывали осторожно, пытаясь оценить обстановку. А обстановка складывалась для полка неважно. Из восьми танков врага три удалось подбить, но оставшиеся пять продолжали атаку. Один Т-IV немного вырвался вперед, и тут из окопчика приподнялся боец, швырнул под гусеницу связку гранат. Взрыв! И танк застыл с перебитой гусеницей. Остальные осторожничать стали. Остановившись, поливали наши позиции из пулеметов, не давая подняться.

У немцев уже потеряны четыре танка – половина из наступающих. Таких потерь не было у вермахта ни в одной кампании. Без поддержки пехоты танки двигаться вперед опасались. У русских могут быть еще гранатометчики.

Наша пехота стала вести огонь из личного оружия. Приподнимались в окопе, прицельно делали выстрел и прятались. Но толку от этого было немного.

Ситуация складывалась скверная. А спас ее единственный расчет дивизионной пушки Ф-22УСВ. Бойцы искусно замаскировали пушку в капонире ветками. В критический момент открыли огонь. До немецких танков было метров триста. Выстрел следовал за выстрелом. Замер один танк, задымил другой, загорелся бронетранспортер. Немцы не стали испытывать судьбу. Танки начали пятиться, с коротких остановок пытались поразить пушку. А это было очень непросто, ведь над бруствером виден только верхний край щита и ствол. Вместе с танками стала отходить пехота. Красноармейцы перевели дух. Устояли, отбили атаку.

Полдня выиграли, надеясь на подход резервов из тыла. Немцы перегруппировались. Третья танковая группа переориентировалась на Ленинград, а вторая танковая группа перенацелилась на Киев, эти направления отставали от плана. После захвата Смоленска 16 июля группа армий «Центр» должна была наступать на Москву силами только пехотных дивизий. Хотя и у них мощь большая. По штатам 1941 года в дивизию входят три пехотных полка, один артиллерийский, один разведбатальон, один противотанковый батальон, один инженерный батальон, один батальон связи, тыловые службы и штаб, всего более десяти тысяч военнослужащих.

При перегруппировке случилась некоторая заминка, Ставка Верховного командования приняла ее за истощение: мол, выдохлись немцы. И принялась готовить наступление силами двух фронтов – Резервного во главе с Жуковым, который должен был наступать на Ельню, и Западного фронта во главе с маршалом Тимошенко, который должен был атаковать в районе Духовщины. В полосе наступления находились два немецких армейских корпуса. Восьмой, которым командовал генерал Гейтц, имевший три пехотные дивизии – 8-ю, 28-ю и 161-ю. И пятый, генерала Руоффа, в составе 129-й, 106-й, 35-й и 5-й пехотных дивизий и 900-й бригады. В резерве у немцев недалеко от Духовщины располагались 14-я моторизованная и 7-я танковая дивизии.

Полк, где воевал Михаил, получил передышку. Немцы перегруппировывались, танковые дивизии уходили. Бойцы в полку удивлялись затишью, подозревали немцев в готовящейся каверзе. По ночам слышался отдаленный звук танковых моторов в немецком тылу. Наши бойцы об отводе и передислокации танковых дивизий немцев не знали, воспринимали рев моторов как угрозу – дескать, готовятся к наступлению. И когда впервые в полк привезли грузовик с коктейлем Молотова, расхватали вмиг. Такое название зажигательной смеси дали уже после войны западные политики и журналисты. На бутылках – наклейка, отпечатанная на скверного качества бумаге, «КС. Огнеопасно» и краткая инструкция. В бутылках – фактически загущенный бензин, чтобы горел на броне, затекал в щели, внутрь корпуса, воспламенял все, что может гореть – краску, резину, тканевую оплетку проводов. В любом самодвижущемся средстве всегда много материалов, способных гореть или выделять при тлении удушливый дым. В танке или самоходке при стрельбе и так дышать тяжело. В боевой рубке скапливаются газы, вентиляторы не справляются, в бою иной раз приходится открывать верхние люки на башнях.

Инструкцию на бутылке прочли, приняли к сведению. Какая-то надежда появилась отбить атаку. Все равно опасения были. На словах все просто. Танк надо близко подпустить, на 20–30 метров, на бросок. Поджечь привязанную к бутылке специальную спичку и бросить.

А на деле, когда на тебя бронированная махина идет, поливая из пулемета, не давая подняться из окопа для броска, – страшно. Кто говорит, что на войне не страшно, тот не был на передовой, не попадал под бомбежку или артобстрел, под танковую атаку. Выжить на войне, не прячась за спины товарищей, сложно. Многое еще решает элемент везения. Тут уж к кому как повернется Фортуна. Михаил сам свидетелем был. Сидят несколько бойцов кружком, хлебают супчик из котелков, разговоры ведут. И вдруг минометная мина, совсем рядом. Все убиты наповал, а один даже не ранен. Походил пару дней полуоглохшим и все. Везение или Божий промысел? В тяжелых боях в Бога начинали верить все, даже завзятые атеисты. Крестным знамением себя осеняли, читали молитвы. Многие и знали-то только одну: «Отче наш». Время было такое, после революции двадцать с гаком лет прошло, партия и комсомол старались выжечь веру напрочь каленым железом. А как война началась и тяжелые дни наступили, так вокруг Москвы икону на самолете провезли во избавление от супостата.

После обеда послышался в нашем тылу грохот двигателей, лязганье гусениц. Взбодрились бойцы, подумали: танки на подмогу подошли. Оказалось, тракторы «Сталинец» прибуксировали гаубицы. Бойцы, завидя орудия, духом окрепли. Но Михаил с первого взгляда определил: с танками по-прежнему бороться нечем. Гаубицы предназначены для стрельбы по площадям либо неподвижным целям. Для обороны хороши, для контрбатарейной борьбы, для уничтожения ДОТов и ДЗОТов. Попасть из гаубицы в танк – редкая удача, потому что снаряд из нее летит по навесной траектории. Сначала вверх, потом падает вниз. За счет такой траектории гаубица может уничтожать противника, скрытого за лесом, на обратной стороне холма, укрытого в траншее или блиндаже. Но по оживлению в тылах, по появлению на переднем крае командиров-корректировщиков, Прилучный понял: готовится какая-то войсковая операция. Не всем командирам дозволено знать планы генералитета, простым красноармейцам – тем более. Задача рядового бойца – добросовестно исполнять приказ. Но они приметливы, подмечают каждую мелочь. Догадались, тем более немецкое наступление приостановилось. Стало быть, и у немцев войска потери несут – в людях, в технике. Не ожидали генералы в Германии, что русские окажут столь яростное и ожесточенное сопротивление. Ведь до войны Гитлер не раз повторял, что «СССР – Колосс на глиняных ногах!». Только подтолкнуть надо, и он упадет. С каждым днем по мере продвижения вермахта вглубь СССР сопротивление нарастало. Выигрыш во времени – фактор важный. Немцы завязли на советских просторах, план «Барбаросса» не исполнялся. Задержка позволила многим предприятиям, заводам, учреждениям эвакуироваться. Конечно, все делалось спешно, успели погрузить в эшелоны оборудование и рабочих с семьями с минимумом пожитков. Остальные жители уходили сами, селяне гнали скот, который сильно сдерживал движение. Многие, особенно имевшие престарелых родителей или инвалидов, уйти побоялись, остались на милость оккупантов. Немцам коренное население не было нужно, только земли. Как только занимали город, карательные команды расстреливали евреев, цыган, пациентов психбольниц, членов семей партийных и советских работников, кадровых командиров.

Эвакуированные заводы, разгрузившись зачастую в голом поле или на окраине деревни, строили цеха, а то и под открытым небом начинали выпускать оборонную продукцию. Именно она шла на фронт в начале сорок второго года.

Все эти дни, пока проходили перегруппировка и пополнение полка, Михаил и Игорь были рядом, у них даже было свободное время, чтобы поболтать на отвлеченные темы… Михаил стал замечать, что историк как-то сдал… Задумчивый какой-то стал, раньше он был заметно бодрее. Может, просто устал, все же не военный… Хотя за это время он такую боевую школу прошел, что стал, конечно, полноценным бойцом, неплохим, можно даже сказать хорошим солдатом. И вот как-то изменился. Михаил это заметил и решил друга приободрить.

Однажды перед отбоем постарался сказать полушутливо:

– Красноармеец Щедрин! Вы, никак, загрустили? Или мне кажется?

Игорь шутку принял, в ответ улыбнулся:

– Грустить солдату не годится, а задуматься – задумался. Это верно.

– О чем?

Игорь помолчал и вдруг ответил вопросом на вопрос:

– Слушай, а ты думал, что будешь делать после победы?

Михаил оторопел. Сказать, что у него и в мыслях этого не было?.. Да вроде бы не скажешь так. Конечно думал: вот победим этого проклятого Гитлера – наступит счастливая мирная жизнь… Но это не были четкие мысли, скорее мечты. При этом Михаил прекрасно понимал, что до победы может быть совсем неблизко, да и доживет ли он сам?.. Ну и понятно, что все это было далеко, где-то на краю сознания, заслоняясь мыслями о том, как прожить текущий день так, чтобы остаться живым, целым, невредимым.

Примерно так и сказал Щедрину. Тот задумчиво покивал:

– Все так. А все же вот я думаю: хочешь не хочешь… Даже не о себе, знаешь ли. Думаю, какой будет мир после победы. Все же изменится в мировой политике! Так?

– Ну!.. – Михаил махнул рукой. – Об этом нам сейчас размышлять нечего! Я вот думаю, что, по некоторым данным, наше наступление готовится, так что ждут нас горячие денечки. Об этом не думал?

– Ну как же, – Игорь зевнул. – Даже предполагаю, что через день-два, не позже… Ну что, отбой?

– Да, спим, – откликнулся Михаил, но уснуть долго не мог. Странно разволновал его этот разговор. Ну, историк… – беззлобно думал он в адрес Игоря. Как ведь все повернет так, что мозги переворачиваются… С тем и уснул.

Насчет наступления – верно, конечно. Солдатский телеграф вести разносит, да и сколько ни секреть подготовку, всего не засекретишь. Опытному бойцу сразу ясно, что нечто готовится. Ну, правда, настоящий ли это удар или отвлекающий – такие оперативные задумки на солдатском уровне не видны. Иной раз ведь командование нарочно демонстрирует подготовку к наступлению, дабы ввести в заблуждение возможную агентуру и отправить в штабы противника ложные сведения…

Всегда перед наступлением проводится разведка. Крайне нужны пленные, чтобы выяснить, какими силами располагает противник, где располагаются артиллерийские батареи, где танки и сколько? Какую-то часть работы взяла на себя авиаразведка. Здесь большую роль сыграли летчики 47-й авиадивизии полковника Толстикова. Активно вели разведку, делали фото железнодорожных узлов, шоссе, бомбили мосты и скопления техники.

В полку, где служил Михаил, разведвзвод был потрепан сильно. Когда случались ситуации критические, командир полка бросал на опасные участки всех, способных держать оружие, – ездовых, писарей штаба, ветеринаров, разведчиков.

Тем более при отступлении у них работы мало. Из взвода из-за потерь одно отделение осталось. Отправили к немцам одну поисковую команду, не вернулись. На следующую ночь вторую группу, остатки взвода. И эти сгинули. Хоть и подготовлены в плане боевом были, но изъяны наличествовали. Никто в разведгруппе не знал немецкого, не знали специфики – например, во сколько меняются часовые. Оккупационные войска жили по берлинскому времени. Смена караулов в полночь и в четыре утра. Если «снять» часового без четверти полночь, то его пропажа быстро обнаружится, объявят тревогу и поиски. Уйти не будет времени. Лучше часового убить или пленить в первом часу, тогда до смены караула уйма времени и есть шанс вернуться к своим. И таких нюансов много. Например, ходили в поиск в своей форме и сапогах. У немцев подошвы сапог подбиты гвоздиками с квадратными шляпками, на каблуке – подкова полукругом. На влажном грунте следы видны отчетливо. На советских сапогах подковок нет, и гвоздики – с круглыми шляпками. Для опытного розыскника – зацепка. Немцы широко использовали служебных собак, в том числе ищеек. Наши бойцы сапоги чистили ваксой, а немцы – гуталином. Запах отличался сильно, для собаки это сильный след, запах держится несколько часов. Немецкая полевая полиция ГФП имела богатый опыт, многие члены ее перешли из криминальной полиции, сыщики были отменные.

Кто-то из штаба вспомнил о Михаиле, вызвали к ПНШ, как сокращенно именовали должность помощника начальника штаба по разведке.

– Прилучный? Ты куда потерялся? Для тебя задание в самый раз. Надо пленного взять, желательно офицера.

– Товарищ старший лейтенант! Я не разведчик, обучение не проходил.

– Как же, помню: курсант зенитно-артиллерийского училища, прибыл в округ на практику. Можно сказать – почти красный командир, язык врага знаешь. Стало быть, тебе все карты в руки. Бери себе в помощники двух-трех бойцов на выбор, и в полночь я тебя провожу через передовую.

– Так точно!

А раз так точно, значит надо отбирать добровольцев. Решил, если на этот раз Игорь напросится, взять его с собой. Михаил уже был уверен, что на москвича положиться можно, не подведет. Еще кто?.. Ну, разберемся!

Конечно, Игорь первым вызвался идти, а вслед за ним еще двое: уроженец вятских краев рядовой Федор Студеникин и ефрейтор из старослужащих Алексей Корепанов. Надежные, исправные бойцы, без нареканий по службе. Корепанов даже разок был в разведке, правда, по его словам, неудачной: послали группу обычных солдат, без опыта, они бесплодно поболтались по лесу. Линии фронта не было, полный хаос, бойцы шатались в лесу, слышали выстрелы, видели, как промчалась немецкая мехколонна, о чем и доложили, но проку от этого для командования было немного.

Вечером, как стемнело, вчетвером прибыли к ПНШ. Старлей осмотрел бойцов скептически, головой покачал: у всех винтовки, оружие габаритное, в неожиданной стычке с противником плотности огня создать не может.

– Трехлинейки оставить, за мной!

В бревенчатом сарайчике выдал каждому по ППД, оружию редкому, да по два полных магазина. И только Михаилу вручил нож в чехле.

– Как от сердца отрываю, один остался. В поиске незаменимая вещь. А теперь попрыгайте.

Бойцы переглянулись. Послышалось им? Заулыбались. Старлей рыкнул:

– Что сказано? Со слухом плохо? Попрыгали по очереди! Чтобы ничего не звякнуло!

У троих прыжки вышли бесшумные, а у Федора что-то брякнуло. ПНШ назидательно поднял палец:

– Поняли теперь – зачем? Лишний звук – потерянная жизнь! Немцы ночью караул исправно несут, никто не спит. Ваша задача – тихо просочиться. Немцы не успели позиции оборудовать. Ни мин нет, ни колючей проволоки. Полагают – зачем силы тратить, если не сегодня завтра наступать. Так что вам даже повезло… Все, выходим!

До передовой не больше километра. Через передовую должен проводить командир, причем сообщить командиру взвода, держащему оборону, старшему группы сказать пароль и отзыв. К землянке взводного подошли, командиры переговорили, Михаилу сообщили пароль и отзыв. Дальше пошли вместе в траншею. Михаила мандраж стал бить. Держался, но чувствовал, как мелко трясутся пальцы рук.

– Ну, ни пуха ни пера! – неожиданно сказал старлей.

Полагалось в ответ послать к черту, но как-то не по уставу старшего по званию и должности посылать. Так и полезли из траншеи. Темно, то и дело спотыкались о неровности, едва не падали в воронки. Шли цепочкой, один за другим. Старлей сказал, что до немцев метров восемьсот. Только как определить в темноте, сколько прошагали, если ориентиров нет?

Неожиданно совсем рядом услыхали разговоры на немецком.

– Гюнтер, сколько еще до пересмены?

Бойцы замерли. Слова понял только Михаил. Выходит, скоро появится разводящий со сменой караула? Медленно подались влево, в сторону от часовых. Как наставлял ПНШ, надо идти в тыл и там уже брать «языка». Что знает рядовой пехотинец на передовой? Да хоть и фельдфебель?..

Потихоньку, почти не дыша, отошли в сторону, потом все дальше в глубину обороны. Сколько прошли, неясно. Впереди вспыхнула лампочка, раздался стук железа. Замерли. Луч на миг в сторону повернул, осветив грузовик. Шофер тоже интереса не представлял. Михаил решил про себя: еще полчаса вглубь обороны, и надо брать «языка», идти назад, иначе не успеют вернуться до рассвета…

Глава 5
Из окружения

Михаил поднял руку, бойцы замерли. Послышалось какое-то движение впереди, прислушались. И в самом деле, стали слышны шаги, причем не одного человека, а многих. Михаил был в замешательстве. В бой вступать невозможно, немцев много, а разведчиков трое, да еще в чужом тылу. Если поиск со стрельбой, стало быть, провал полный, ни пленного взять нельзя, ни уйти, немцы быстро примут меры, окружат, уничтожат.

Немцы уже рядом, шагах в пятнадцати. И вдруг – приглушенный русский матерок. Немцы точно так витиевато не умеют. Прилучный сперва растерялся. Потом приказал жестом своим бойцам лечь и в голос сказал:

– Бойцы, не стреляйте, мы свои. Старшего ко мне!

Замешательство, бряцание оружия, лязг затворов и тишина. Потом приглушенное:

– Вы кто такие?

– Разведгруппа. Старшего ко мне.

Михаил и сам в окружении был, окруженцам сочувствовал. Из темноты возник военнослужащий. В темноте петлиц не видно, но выправка и голос – командирские. Поперек груди – трофейный автомат.

– Мы из конно-механизированной группы генерала Болдина, – представился человек.

– Сколько вас?

– Три десятка, пока разведываем путь.

Генерал Болдин начал воевать с первых дней. Под его руководством была боеспособная группировка из 29-й моторизованной дивизии, 7-й танковой дивизии, но без стрелкового полка, 8-го танкового полка 4-й танковой дивизии и двух кавалерийских дивизий – 6-й и 36-й. Группировка сильно потрепала немцев, но сама под Белостоком потеряла около двухсот танков и порядочно личного состава. Тем не менее от Гродно шла на восток по немецким тылам, непрерывно участвуя в боях, теряя технику и бойцов. Для немцев эта группировка была как заноза, сильно беспокоила, отвлекала силы. Забегая вперед, можно сказать, что вышла из окружения группа 11 августа, 1654 человека, из которых 103 раненых. Не бросили никого, тяжелораненых вынесли на самодельных носилках.

Михаил задумался. Его задача – взять «языка». Но три десятка бойцов через передовую не просочатся незаметно, скорее всего, с боем прорываться будут. На ноги поднимутся все, и назад группе Михаила будет не пройти. Очень некстати.

А боец спрашивает:

– До передовой далеко?

– Километра два, но это не точно, сам понимаешь: темнота и карты нет, сориентироваться сложно.

– Это да. Не проведете через немцев?

Михаил с ответом замешкался. Надо бы, но тогда как с «языком»? Получится – невыполнение приказа. Боец догадался.

– «Языка» взять надо?

– Приказали.

– Можем отдать одного, мы двоих ведем. Офицеры, но кто – не знаем языка. Ни допросить, ни документы прочитать.

У Михаила как гора с плеч свалилась. Нет, ну надо же, как повезло!..

– Не страшно, я немецкий знаю. Попробуем выйти тем путем, как сюда шли. А вы нам одного фашиста.

– Да хоть обоих. Для нас они обуза.

Объединились. Михаил повел воинов по пути, который только что проделал. То ли везение, то ли высшие силы помогли, а через немецкие позиции прошли без стрельбы. Дело к утру, у часовых внимание притупилось. Уже перед своими окопами услышали окрик.

– Стой! Кто идет?

Михаил пароль назвал. У часового глаза на лоб полезли от удивления. Уходили четверо, а вернулись три с лишним десятка. Часовой вызвал командира взвода. Выходящим из окружения полагалось сдать оружие и документы, пройти проверку. Командир группы Михаилу руку пожал.

– Спасибо, боец. А пленных обоих забирай.

Вот уж повезло так повезло! Заявились в штаб полка, к ПНШ по разведке. Группа из четырех человек взяла двух «языков», да каких! Один в чине гауптмана, второй – майор. Старлей тут же допрашивать принялся, а переводил Михаил. Бойцов отпустили отдыхать. К утру у Прилучного глаза слипаться стали. Ночью не спал, да еще нервы напряжены до предела были… Но не зря трудился, пленные дали ценные сведения. Напоследок старлей сказал:

– Вас всех забираю к себе. В разведвзвод. Корепанова представлю к младшему сержанту, тех двух – к ефрейтору. Комполка присвоит, приказом в разведвзвод переведет… Ну, сутки на отдых, утром в штаб. Будете учить звания, знаки родов войск и прочее.

Это старлей не знал, что Михаил еще и окруженцев вывел. Потом узнал, конечно, и когда новые бойцы разведвзвода прибыли к нему, укорил старшего группы:

– Что умолчал об окруженцах?

– Так они не пленные, свои. К заданию отношения не имеют.

Весь день старлей проводил занятия. Показывал трофейное оружие, как с ним обращаться, заряжать. Все бойцы небольшой опыт обращения с германским оружием имели. Потом изучали погоны вермахта. Старлей на такой случай принес небольшой холщовый мешочек. Запустил туда руку, вытаскивал погон, показывал.

– Это обер-канонир, старший артиллерист. В танковых подразделениях – обер-панцерсолдат, а у саперов – обер-пионер. Как у нас ефрейтор. Вот как Щедрин со Студеникиным. Ясно?.. Как узнать род войск? По ваффенфарбе – это окантовка погон, петлиц, кант фуражки. Белый цвет – пехота, розовый – танкист, красный – артиллерия, черный – саперы.

С первого раза трудно запомнить даже цвета ваффенфарбе. А еще буквы готическим шрифтом. К вечеру от погон, петлиц, нарукавных значков, шевронов и прочего – голова шла кругом. Но знания эти были необходимы. Опытный взгляд сразу определит род войск, полк, выслугу лет, ходил ли в штыковую атаку, ранения и прочее.

За весь день два перерыва – на обед и на ужин. А потом снова учеба почти до отбоя. Понятное дело, ПНШ торопился дать основы. Обидно будет взять языка, а он обер-фенрихом ветеринарной службы окажется, который ценных сведений дать при всем желании не может.

Студеникин сказал:

– Не хочу в разведке служить. В пехоте проще – увидел, убил, и все. Хороший немец – мертвый немец. И хрен с ним, какая там у него окантовка на погонах!

– Так! – пресек ненужные настроения Михаил. – В армии служат не где хочется, а где приказано. Ефрейтор Студеникин! Что такое невыполнение боевого приказа, знаешь?

– Да знаю, не дурак…

– А раз не дурак, то умным и будь. И все, братцы, давайте спать! Чувствую я, что завтрашнюю ночь спать не придется.

Следующим днем были занятия по захвату пленных. Один из бойцов изображал немца, другой пытался его «взять». Не получалось, потому что «немец», во-первых, знал, что на него нападут, был наготове. А во-вторых, не было навыков. Пусть неслышно подползти, убить ударом ножа даже и получится, но в разведке не труп нужен, а живой фриц, причем способный говорить. Если при захвате его ударить по голове прикладом, толку потом не будет. Либо память отобьет, либо окажется перелом костей черепа, и пленный умрет на нейтралке. Обидно получится. Взяли, тащили на себе, а он помер. Поэтому сам момент пленения важен.

Старлей наставлял:

– С пленным нежно обращаться, не травмировать. Тогда для командования он ценным будет, допросить можно.

Странно было слышать, что с фашистом надо нежно обходиться. Разумом понимали, а душой – нет. Немец – он враг, его уничтожать надо.

Старлей учил, как сбить с ног, заткнуть кляпом рот, связать руки пленному его же брючным ремнем. Получается прочно и надежно, а если побежит, то брюки свалятся, и пленный упадет. А поскольку руки связаны сзади, то шлепнется мордой о землю больно.

А еще учил, как ножом снимать часового, чтобы быстро получалось и без вскрика. Показал пару ударов. По-настоящему отрабатывать приемы не было времени. Разведчика надо обучать не один месяц, потом натаскивать в рейдах с более опытными товарищами. Тогда получится толк. Михаил понимал – их бросят, как щенков в воду. Выживут – их удача. После обеда дали отдохнуть, а с наступлением сумерек старлей вручил Михаилу нож в ножнах. И вздохнул тяжело. Не нож ему было жалко, а парней, которых учил во взводе, дал ножи, отправил в поиск, из которого не вернулись. Старлей ситуацию понимал. Рано необученных за линию фронта отправлять. Вероятность, что «языка» возьмут и вернутся – один к десяти. Но и выбора не было, у него приказ командира полка.

Около полуночи старлей сам вывел их в траншею.

– Насколько я знаю, минных полей у немцев нет. Как и у нас. Поставили бы, саперы есть, а мин нет… Ну, ни пуха ни пера!

– К черту! – теперь Прилучный улыбнулся.

Поползли из траншеи. Михаил еще днем видел, до немецких позиций метров триста. Знал еще с училища: на 700–800 метрах заметны движения ног идущего человека, на 300 метрах различимы цветовые пятна одежды, на 200 метрах – очертания головы, на 150 – кисти рук.

Потому метров сто пятьдесят шли смело. В ночи группа не видна, прицелиться невозможно. Если пуля попадет, так только случайная. А это может приключиться даже в ближнем тылу. Ударит на излете в трех километрах от передовой.

Пройдя половину нейтральной полосы, легли и дальше ползком. Потому что немцы стали пускать осветительные ракеты, могли заметить. Особую опасность представляли дежурные пулеметчики. Когда и куда будут стрелять – не угадаешь.

До немцев уже метров сто оставалось, когда случилась беда. Щелчок, ясно слышный, металлический, через секунду – взрыв. Корепанов застонал:

– Нога, язви его в душу!

Обманул старлей. Вернее, сам не знал, что немцы под покровом ночи успели поставить противопехотные мины – лягушки. Наступил на нее – и взрыватель взвелся. Убрал ногу, взрыватель сработал, заряд черного пороха выбросил вверх саму мину и раздался взрыв.

Что тут началось! Дежурный пулеметчик на вспышку мины очередь за очередью дает. На помощь ему с некоторой задержкой минометчики вступили. Мины 50-мм хоть и не такие мощные, как батальонного калибра, но кладут их густо и часто, разрывы один за другим. Сразу два, а то и три миномета задействовали.

Отходить надо, немцы обеспокоились, через передовую не пройти.

– Леха, ты как?

– Да хреновато. Ноге больно, вся штанина в крови. Но перелома, кажись, нет.

– Уже легче… Сам ползти сможешь?

– Попробую.

– Поможем! – шепотом процедил Игорь.

Развернулись, поползли назад. Вроде бы все прошло благополучно. Разрывы мин позади остались. Остановились. Михаил вытащил из кармана индивидуальный перевязочный пакет. От бинта он отличался только ватной подушечкой, приложить на рану. Бинтовал на брюки. Не было возможности брюки приспустить, на рану наложить. Сейчас первоочередная задача – как можно быстрее добраться до своих. Алексея – в госпиталь. А вот на следующую ночь попытку повторить придется.

В траншее их уже ждали старлей и фельдшер. Взрыв мины и видели, и слышали, поняли сразу, кто подорвался. Раненого занесли в блиндаж. При свете коптилки санитар взрезал ножом брючину. Рана обширная, видимо, осколок крупный. Но кость действительно не задета. Крови, правда, многовато потерял, впрочем, это дело поправимое. Фельдшер забинтовал, обратился к старлею:

– Надо в госпиталь.