Текст книги "Княжий суд"
Автор книги: Юрий Корчевский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
– Так и быть, впусти бедолаг. Непогода на улице и стемнеет скоро. Пусть обогреются, обсохнут, а завтра идут своей дорогой.
Сказав так, я и забыл о путниках. Мало ли их тут ходит? Если раньше, когда они, бывало, забредали, просились на ночевку в избы холопов, то теперь – тын высокий вокруг поместья, сторожка с охраной у ворот – не проберешься без спросу.
Следующий день выдался хоть и хмурый, но без дождя. Насидевшись за несколько дождливых дней в избах, холопы и ратники высыпали на улицу. Вышел на улицу и я. Глаз мой сразу выхватил две новые фигуры. Я подошел поближе. Один и вправду был в черной рясе, опоясанный веревкой. Другой – в сильно поношенной, но опрятной и чистой одежде. Но что меня удивило – так это то, что они похожи, как две монеты. Не иначе – близнецы, кои встречались не часто.
Завидев меня, оба поклонились.
– Благодарствуем за кров, за пристанище, барин. Совсем вчера промокли да обессилели. Бог да воздаст тебе за милость твою.
– Невелика милость – улыбнулся я. – Кто такие будете?
– Из-под Козельска мы. Я – Василий, а это брат мой, Михаил, расстрига.
– За что же расстрижен-то?
– Не подумай худое, барин, – он хороший человек, нет в нем окаянства. Да вот беда – удержу в выпивке не имеет, как доберется. А откель на нее деньги взять? Ну и не сдержался, видно, бес попутал, – подаяние церковное пропил, вот и осерчал епископ. Даже покаяние не помогло. Инда сам уж не может при церкви состоять – соромно ему за неуемность страсти своей пагубной.
– Куда путь-дорогу держите?
– А куда глаза глядят. Помышляем до Москвы добраться. Ноги есть – дойдем.
– Так, где Козельск, а где мое поместье? Москва-то вон там! – махнул я рукой.
– Эдак мы приплутали маленько, барин, уж больно попутчики-купцы попались веселые да добрые. Только они в Рязань отвернули – нам уж совсем не по пути.
– Чем пропитание добываете?
– Добрым людям в нужде их помочь везде случай выпадет: в деревнях у вдовушек али старушек где ограду поправим, где крышу подлатаем, глядишь – и покормят.
– Два здоровых молодца, а у старушек кормитесь! Не стыдно?
– Ты нас, барин, не кори работой на помочь. Любая работа Богу угодна. Мы у тебя ничего не просим. И чужого сроду не брали, нет такого греха на душе. А коли и у тебя работа для нас какая найдется, так мы согласные остаться.
– Работа в имении всегда есть. Сейчас по осени ее меньше, а летом только успевай поворачиваться. В конюшню пойдете?
– Чем платить будешь?
– Крыша над головой, прокорм и полушка в месяц.
– Негусто.
– Так и работа немудрящая, не надорветесь.
– Ну, тогда разве до весны только.
– Согласен. Тит, поди сюда. Ко мне подбежал мальчишка.
– Вот мой главный конюх. У него и работать будете.
Братья-близнецы переглянулись разочарованно. Под мальчишкой ходить для взрослого мужика зазорно. Однако и до Москвы далеко, а братья босиком и в одежонке легкой. Потому, подумав немного, согласились.
Брал я их временно, а получилось – насовсем. Михаил оказался расторопным, но имел извечную русскую привычку – уж если добирался до вина, пил до упаду. А по жизни был веселым, зная много занятных историй и всегда – заводилой, душой компании. Василий – полная ему противоположность: серьезен и рассудителен не по годам, трудолюбив и бережлив. За полгода, проведенные им у меня в поместье, я присмотрелся к нему и решился – назначил управляющим на место Андрея. Андрея же по прибытию его зимой вместе с семьей в Охлопково сделал тиуном княжеским. Для простого человека должность высокая. Но это я уж вперед забежал.
На Покров Пресвятой Богородицы выпал первый снежок.
Утром я выглянул в заиндевевшее по краям окно. Насколько хватало глаз, повсюду лежало снежное покрывало: на крышах изб и сараев, деревьях, кустах, дороге. Снег розовел в лучах восходящего солнца.
Я оделся и вышел на крыльцо. Хрустальный морозный воздух приятно обжигал грудь, наполняя тело бодростью. Из труб, не рассеиваясь, дым поднимался прямо вверх – к морозам! Давно замечено: Покров – как граница между осенью и зимой. Теперь морозы день ото дня будут крепчать, сковывая землю прочным панцирем. А там и на санях можно будет ездить, ждать всего ничего осталось: по народным приметам от первого снега до санного пути – шесть седмиц. Хорошо, что в Охлопково успели к зиме подготовиться – избы утеплили, дрова заготовили.
Вскоре и морозы трескучие ударили. Каждый день температура опускалась все ниже и ниже. Земля застыла, на улицу выходить лишний раз не хотелось – ветер и колючие крупинки хлестали по лицу.
Как хорошо, что избы с печами успели поставить, да конюшни лошадям. Не зря я плотников поторапливал.
Днями подошел ко мне Демьян – охотник из федоровского десятка.
– Князь, разреши на охоту походить. Делать ноне нечего, а приварок столу не повредит. Да и засиделся я в деревне, по охоте соскучился.
– Дозволяю, дело полезное.
С тех пор каждый день Демьян к вечеру дичь приносил: то глухаря, то зайца, а порою – и двух. Я к охоте равнодушен был. И все-таки соблазнил меня Демьян.
Прибегает как-то:
– Князь! Волки в лесу объявились! Целая стая! Давай загонную охоту устроим. Чего хлопцам попусту в избах сидеть?
– Так собак у нас нету.
– По следам я сам логово найду, а загонщиков у нас полно – все ратники.
Ну что же, размяться можно. Если волков добудем – шкуры волчьи теплые, будут кому-то шубы знатные. Под дождем влагу не набирают, не линяют, и никакой ветер их не проберет.
Ратники встретили предложение об охоте восторженно. Однако волки – хищники опасные. Я приказал взять всем ножи и пищали зарядить картечью. Демьян место нам с Макаром и Федором показал, где мы «на номерах» стоять должны.
Ратники втихую лесок окружили и давай шуметь по сигналу Демьяна. Кричали, свистели, сжимая кольцо все уже.
Не выдержали волки. На опушку сначала матерый вожак вышел. Осмотрелся, нос вытянул, пытаясь опасность учуять, да не повезло серому – ветер на нас дул. Рванулся вперед, а за ним – и вся стая.
Выждали мы немного, чтобы от леса в поле волки отошли, да и вышли из-за стога. И тут же залпом ударили. Полегла стая серых разбойников – почти вся. Почти, потому что вожак ушел. Рванул в сторону и был таков. А времени перезарядить пищали не было.
Подошли мы осторожно к зверям. Демьян с Федором добили тех, кто ранен был. С богатой добычей возвращались ратники в деревню – несли на жердях шестерых волков. Демьян шкуры выделать обещал, а уж холопки сошьют из шкур шубы. Одну я решил сделать побольше, да с подолом подлиннее – до пят, и караульному на вышку давать: больно уж зябко там, а укрыться от ветра негде. Оставалось меха еще на другую шубу, да небольшая шкура молодого волка. Шубу эту я разыграть решил, чтобы без обиды было. На кого жребий выпадет, тот и носить ее будет. А из шкуры молодого волка жилет меховой для Тита сшить можно – заслужил парень.
Когда женщины сшили две шубы и безрукавку, я распределил, как и планировал. Длинную шубу, в которой ходить несподручно, а на вышке стоять – в самый раз, в караул отдали. Жилет получился длинным – жаль, что на рукава меха не хватило. Тит аж просиял, когда подарок получил.
А розыгрыш призовой шубы интересный получился. Ратники выстроились все, я отвернулся. Макару глаза завязали, и он ткнул пальцем в счастливчика. Шубу получил один из ратников федоровской десятки. Макаровским хоть и обидно было, но – на то он и жребий, чтобы все по справедливости было, как и уговаривались. И я отворачивался, чтобы не сказали потом, что подсказал.
Глава 5
Зима шла своим чередом. Ратники под руководством Федора и Макара занимались учебными боями. Новобранцы уже вполне сносно рубились на саблях и стреляли из пищалей, быстро догоняя в умении опытных воинов Федора. Но! Бывалые ратники проверены в боях. С ними я ходил на татар, литвинов, и в каждом из них я был уверен. Полноценным воином можно назваться, лишь только пройдя через горнило первого боя, получив «боевое крещение». Только сеча покажет – умелый ли ты, не трус ли? Битва – мерило ценности и зрелости воина, его мастерства и стойкости духа. Одно дело – в учебном бою палкой размахивать, зная, что не получишь смертельный удар. А когда стоишь пешим в строю, да еще в первом ряду, а на тебя конная лава несется, всякого охватывает естественный страх, и возникает желание укрыться, убежать. Только тот человек устоит, кто смел и решителен, кто страх свой далеко в себя загонит, а слабый духом дрогнет, хотя физически, может быть, и подготовлен. Потому ветераны поглядывали на новобранцев снисходительно.
Стройка в усадьбе стояла, и я решил: пока мало дел, съездить в Вологду. По семье соскучился да по дому – ведь уже месяца три, а то и четыре дома не был, и известий оттуда не получал.
Взяв верного Федора и пару ратников да поручив охрану имения Макару, я отправился в путь. На рысях мы уже через неделю приехали в Вологду. Верно говорят – дома и стены помогают. Хорошо в родных пенатах: все знакомо до последнего гвоздя, и даже запах родной, «и дым отечества нам сладок и приятен». После бытовой неустроенности в Охлопково я здесь душой отмяк, отошел. Елена с Василием радовались моему приезду, стараясь во всем упредить мои желания. И только одну печальную мысль угадывал я в ее тревожном взгляде: «Надолго ли в этот раз?» Однако же расспрашивать об этом, по заведенным правилам, не смела.
На земли свои съездил, в Смоляниново, постоялый двор посетил. Подати собрал – а как же без этого? И в Вологде семью содержать надо, и стройка деньги поглощает, как омут щепку.
Отдохнув несколько дней, я решил съездить к настоятелю Савве – давно не видел. К тому же не терпелось услышать перевод фразы в заклинании, лежавшем в рукояти стилета. Запала эта фраза мне в память, покоя не давала.
Савва встретил тепло – отложив четки, усадил напротив.
– Как князем стал, заезжаешь редко. Никак, возгордился? – попенял настоятель больше для вида – проницательные глаза его продолжали излучать тепло и радушие.
– Что ты, отче! Как можно? Дачу государь под Москвою дал, необустроенную. Вот тем и занимаюсь – избы для холопов ставил, конюшни, баню. Ратников новых набрал, обучаю. И даже набег татарский отбивать пришлось.
– То молодец, что о земле русской радеешь, – нисколько не удивившись, изрек Савва. Впрочем, мне давно пора привыкнуть к тому, что порою он знает обо мне и моих делах больше, чем я сам предполагаю.
– Спросить давно хотел.
Настоятель вскинул бороду и приготовился внимать.
И я рассказал Савве о стилете и записке-заклинании, лежавшей в его рукояти. Даже нацарапал знаки по памяти на бумаге, поскольку зрительная память у меня отличная.
Савва прочитал и посмурнел.
– «Воина убьешь, чтобы не возродился». Странный текст, однако расскажи подробнее.
Я напомнил об истории с подземельем, о том, что стилет был в спине убиенного князя Лосевского. Стилет мне понравился, а в рукояти записка сия была. Вот я и прочел, а перевести знаний не хватило. О призраке-вещуне, появлявшемся после прочтения магических строк манускрипта и который, собственно, и надоумил меня взять стилет себе, я благоразумно умолчал.
Я поведал Савве и о том, как стилет спас меня от верной смерти, когда на развалинах дома встретился мне потомок Лосевского. Как он морок и порчу на нас с Федором пытался навести, и сабля его не брала. Лишь стилет убил.
Заинтересовался Савва необыкновенным происшествием, аж с кресла привстал:
– И куда вы труп княжеского отпрыска дели?
– Сожгли.
– То правильно. С дьяволом обручен он был, не иначе. Анафема ему, коль не сознался в своем окаянстве! – пристукнул он посохом.
Савва снова уселся в кресле.
– Что-то я про избы да конюшни в усадьбе твоей слышал, а про церковь – нет. Так что, в имении твоем есть уж Божий храм?
– Нет пока, настоятель. Сил и денег недостает все сразу поставить. И так к зиме торопился жилье срубить – не спать же людям на снегу.
– О людях заботишься, то похвально, – закивал одобрительно Савва. – Но и о душе забывать не след.
– Летом поставлю. Имение себе каменное строить почал, и храм возвести хочу. И не деревянный, а из камня, чтобы на века.
– Разумно и рачительно. Я благочинному в Коломну отпишу, пусть поможет со священником. Да про колокол не забудь.
– Об этом особо позабочусь, отче!
Настоятель внимательно посмотрел на меня, огладил бороду, помолчал, думая о чем-то своем, и неожиданно произнес:
– Со стряпчим виделся днями.
– Это с Кучецким?
– А что, у государя Василия Иоанновича есть разве другой стряпчий? – Савва посмотрел на меня недоуменно. – Рассказывал он вкратце о поместье твоем. Говорит – не ошибся государь наш в тебе. Острог-де ты целый возвел за столь короткое время, поместье накрепко заплотил.
– Жизнь заставляет, настоятель.
– Ну, с Богом, Георгий! Пусть он не оставляет тебя своей милостью, – перекрестил он меня на прощанье.
Я откланялся и вышел. Интересно, к чему бы это настоятель про Кучецкого вспомнил? Хитер настоятель и опытен, ничего просто так говорить не станет. Заехать, что ли, на обратном пути к стряпчему? Так вроде не так давно и виделись. Потому – мимо проехал, через Москву, и – в имение. Как оказалось, вовремя.
На следующий день после приезда прибежал ко мне стражник.
– Князь, там калика перехожий обогреться просится. Впущать? Невмочь ему на холоде, сказывает.
Я было рот открыл, чтобы разрешить, да тревожная мысль одна пронеслась в голове. Я пошел со стражником к воротам, поднялся по лесенке в сторожку и выглянул, У ворот в ветхом тряпье трясся от холода нищий. Мне сразу бросилось в глаза: на обеих кистях не было пальцев.
– Эй, прохожий! Ты где пальцы-то потерял?
– Так наморозился. Пальцы на руках и ногах ни тепла ни холода не чуют.
Твою мать! Такое бывает при проказе, или, по-научному – лепре.
Я повернулся к стражнику.
– Ты до него дотрагивался?
– Нет, я же в сторожке, а он – за воротами.
– Твое счастье!
Я вытащил пистолет и навел на голову несчастного… Эхо выстрела прокатилось над деревней. С веток поднялись встревоженные вороны.
Нищий упал. Стражник от удивления вытаращил глаза.
– К-к-князь, ты за что его порешил? – Стражник смотрел на меня с нескрываемым страхом. – Ну не хотел пускать – просто прогнал бы. За что человека сирого да убогого обидел?
– Прокаженный он. Коли пустил бы на ночлег, как раз всех нас в деревне и заразил бы.
Стражник с ужасом перекрестился.
– Свят, свят, свят!
– Ежели бы ты до него дотронулся, мне и с тобой пришлось бы поступить точно так же. При проказе так: одного пожалеешь – вся деревня вымрет.
А к сторожке, встревоженные выстрелом, уже бежали ратники.
Я с удовлетворением отметил про себя, что некоторые одеты не полностью – кто без шапки, кто без тулупа, но все – с оружием. На поясах – сабли, в руках – пищали. Верно все. Воин без оружия – хуже, чем голый.
Запыхавшийся Федька взлетел по лесенке в сторожку и с ходу крикнул:
– Кто стрелял?
– Я стрелял, Федор. Пришлось прокаженного у ворот застрелить. Жалко божьего человека, но иначе всем нам – смерть, медленная, мучительная и заразная. Оттащите его труп подальше в лес и сожгите. Руками не трогать, волочить палками с крюками. Палки опосля тоже сжечь. Сам лично проследи.
– Понял, князь, исполню, как велишь, хоть и не по душе это мне. Но коль говоришь, что нет другого способа беду отвесть… – он развел руками и пошел за баграми.
Вскоре в лесу заполыхал костер, и даже в деревне почувствовался сладковатый запах горящей человеческой плоти.
Ратники, сначала пребывавшие в оцепенении от моего поступка – как же, без вины божьего человека застрелил, прослышав о проказе, резко изменили отношение к ситуации.
– Правильно князь сделал, что заразу в деревню не допустил, – пробасил Демьян, – не по злому умыслу свершил он убойство сие.
Говорившего поддержали все. Одно дело – сирого нищего калеку пожалеть, другое – спать рядом с прокаженным. Никому не хотелось обречь себя на медленное и мучительное умирание. О проказе наслышаны были многие.
Жестоко я поступил? Да! Но вины своей я в том не видел. Да и сам несчастный мучился. Французы говорят в таком случае: «ку де грае» – «смертельный удар, кладущий конец мучениям».
Кончилась зима веселой Масленицей, с непременным катанием на санях. И взрослые и дети облюбовали крутой склон, ведущий от деревни к лугу и реке, и с удовольствием, с радостными криками и визгом, скатывались на санках вниз. Даже я, отбросив на время солидность, скатился пару раз, вызвав восторженные крики крестьян и холопов. Не всегда же быть суровым и строгим, иногда и подурачиться можно.
Снег уже потемнел, потяжелел и стал проседать. Кое-где – в солнечных местах – уж проталинки появились.
Я съездил по делам в Разрядный и Поместный приказы, а потом и Федора Кучецкого заодно посетил. Обнялись, посидели за чаркой вина, отобедали. И под конец Федор наклонился ко мне.
– Слушай, Георгий, в это лето стройку лучше не затевай.
– Почему так?
– От лазутчиков да купцов прознали мы, что татары зашевелились. Неясно все пока, зыбко. Но просто так слухи такие не возникают. Предостеречь тебя хочу.
– Может, мне и вовсе в Вологду пока перебраться?
– Зачем панику раньше времени поднимать? Думаю так: холопы, как вспашут и отсеются, не нужны тебе там будут. Уведи их, а ратники пусть остаются. И сам при них будь.
– Неуж все так серьезно?
– Тут, вишь, такое дело. Сагиб-Гирей, хан нынешний казанский, и хан крымский Магмет-Гирей – братья. И сила у них немалая. А если еще и ногайцев учесть, так и вовсе бо-ольшая орда получается! А татары сроду только грабежом и жили. Сам прикинь – куда им идти за добычей? С полуденной стороны – Оттоманская империя, чуть на восход – персы. То державы сильные, вот и остается им – братьям, правителям Крыма и Казани, на полночь идти, на Русь. Тут есть чем поживиться – хотя бы пленными. Только чур, уговор – я тебе ничего не говорил, ты ничего не слышал. Но на ус мотай.
– Хорошо, что известил, Федор. А то я уж летом семью из Вологды вознамерился было в Охлопково везти.
– Не торопись пока.
Я откланялся. Ехал в Охлопково и раздумывал. Похоже – события и в самом деле назревают тревожные. Уж коли Федор по дружбе меня известил, стало быть – есть на то серьезные основания. Федор больше моего знает, что вокруг Руси творится. Наверное, по весне всех лишних людей в Вологду отправлю, а за ними – и холопов, после сева. Стройка подождет. Да и продолжи я строительство, все может пойти прахом. Придут татары и пожгут. С княжьим-то домом им ничего не сделать. Дома того – один этаж, да и тот пустой. Стенобитные орудия к поместью не потащат, а пиками, саблями и стрелами камень не разрушить. Вот деревню жалко, ежели сожгут. Столько труда и денег в нее вложено!
И, пожалуй, Василису Куракину предупрежу. Как-то потихоньку, не в лоб, но намекнуть ей о грозящей опасности надо. А то по весне имение отстраивать возьмется, а тут опять татары объявиться могут, чтоб им пусто было.
В Охлопково я обошел тын, осмотрел ворота. От небольшой банды – неплохое укрытие, пожалуй, можно продержаться. А от орды – защита несерьезная, ревна в тыне подожгут, избы стрелами с горящей клей закидают. И – амбец деревне, защитников ее том хоть голыми руками можно брать. К тому же на ой периметр защитников у меня мало – пойдут на рм с трех-четырех сторон, и отбить атаку не смоешь, рук не хватит. И чем дольше я осматривал свой острог, тем мрачнее становился.
– Ты чего смурной такой, князь? – весело спросил Макар.
– А вот ты сам обойди тын, присмотрись. Представь, что ты мурза татарский, а за тобой – тысяча воинов. Возьмешь ты острог?
– Чего его обходить, когда и так знаю – возьму. С двумя десятками, даже с сотней – это навряд. А с тысячей я даже штурмовать не буду – тын сожгу, избы тоже, а потом всех стрелами посеку.
– Вот в том и дело все, я так же думаю, Макар. Макар встревожился:
– А что, молва какая худая? Какой-то ты понурый с Москвы вернулся.
– Достоверных – нет, так, сомнения меня гложут.
– А ты утоли душу винцом хорошим, князь, глядишь – на душе легче станет.
– Кабы обо мне одном речь шла, я бы так и сделал. А холопов, ратников, скотину, коль сильный враг подступит, куда девать?
Макар задумался. Видно, было о чем – сам в пленных после Опочки побывал.
А я так и сделал, как задумал. Вот только трудно вопросы мне такие решать, когда Андрея рядом нет. И заменить-то его некем. Впрочем… Я вспомнил о братьях-близнецах, Михаиле и Василии. Вот! Надо поговорить С Василием.
– Макар! Сходи-ка на конюшню да позови Василия.
Через некоторое время передо мной предстал, как был – в рабочей одежде – помощник конюха.
– Как работа, Василий, нравится?
– Да не то чтобы очень, но кормиться-то надо, барин.
– Я вот о чем, Василий. Давно я присматриваюсь к тебе, и вижу – мужик ты справный. Мне такие нужны. Думаю, пора тебе более серьезным и важным делом заняться. Хочу я тебя управляющим в Охлопково поставить. Избу тебе выделю и жалованье положу хорошее. Согласен ли?
Василий задумался. Оно и понятно – с поместьем управляться непросто. То, что не кидается с кондачка решать, об основательности говорит. Я уже заметил – рачителен и бережлив, и это отрадно. А торопить такого – лишнее.
Наконец, Василий справился с одолевавшими его сомнениями и решительно сказал:
– За доверие такое благодарствую, барин. На первой сложно будет мне. Но если что – с Михаилом совет держать буду.
– Вот и ладно.
Прошла неделя. Василий быстро взял в руки управление хозяйством. Я даже не ожидал, что он окажется таким хватким. Ну что ж, пожалуй, уже можно с ним и о моем плане поговорить.
Сел я с Василием, рассказал ему о задумке своей часть людей в Смоляниново переправить, да прикинул, кто на пахоте да севе нужен. Получалось, если незанятых людей со всех моих деревень убрать – их почти сотня получится. Да это же обоз целый! Но деваться некуда.
– Вот чего, Василий! Живность всю: свиней, коров, птицу – в Коломну вези, на продажу. На вырученные деньги купи тягловых лошадей и подводы. По четыре человека на подводу, да скарб еще. Итого – двадцать пять лошадей и подвод надо.
– И-и-и, князь, зачем уезжать?
– Летом, а может – по осени – узнаешь.
– Исполню, как велишь, – пожал плечами Василий.
– С обозом и сам поедешь.
– Что-то я не пойму, князь. То управляющим в Охлопково ставишь, а то вывозить всех собрался.
– Ладно, скажу тебе, но больше никому не сказывай – ни к чему людей раньше времени тревожить. Как бы татары нонешним летом не ударили. Вот людей и берегу.
– Вот оно что! Так это почитай, ненадолго?
– Думаю, месяца на два.
– Эх, елки-моталки! Самая горячая пора ведь! Урожай, сенокос!
– Все успеем, лишь бы людей сохранить!
С присущей ему основательностью взялся Василий поручение мое исполнять. Оказалось, небыстрое это дело – живность распродать. Ну, с птицей – той проще. Связали лапы, да на подводу. Свиней – так же. А вот коров вести за веревку надо, да и шаг у коровы медленный. Как ее хворостиной не подгоняй, все равно – то траву сочную сорвать пытается, то у ручья норовит остановиться.
– Ох и намаялся я с коровами, барин! – жаловался Василий.
На вырученные деньги управляющий лошадей с подводами купил. То-то ратники дивились, глядя, как в ворота въезжает длиннющий обоз с порожними подводами.
Собрали в дальнюю дорогу холопов – в основном женщин, стариков и детей. Скарб их немудрящий на подводы погрузили. Впереди на телеге – Василий.
– Смотри, Василий, честь высокую тебе оказываю, и труд великий поручаю: доведи до Смоляниново всех целыми и невредимыми. Деньги на прокорм я тебе дал. В дороге Федор со своим десятком охранять вас будет. Доведешь обоз, отдохнешь там немного, и возвращайтесь с Федором.
– Федор! Сопроводишь обоз до поместья, два дня отдыха даю и – сюда.
– Слушаюсь, княже!
– А тебе, Тит, мой особый наказ – сбереги Набега! Обоз тронулся, и еще полчаса вытягивался из имения.
Осиротели без людей деревни: не слышалось привычного кудахтанья кур, не скрипели более вороты у колодцев, не топились печи. Дивясь наступившему безмолвию, крутились у курятников в поисках пищи вороны, отгоняя любопытную сороку; осмелели воробьи – порхали ватагами над пустующими дворами и суетились близ сараев, выискивая зернышки.
Неприятно было видеть, как затихли, словно от чумы вымерли, деревушки. И только в Охлопково продолжалась жизнь – выходили на поля холопы, да ратники круглосуточно несли службу, зорко наблюдая за окрестностями поместья и особливо – вглядываясь в дымку на горизонте с другой стороны Оки.
Наступил июнь. Поскольку дела, не терпящие отлагательства, были завершены, я решил съездить к Василисе, боярыне соседской, взяв с собой двух ратников из русинов.
Пару часов рысью, и мы – в деревне Окунево, у Куракиной. Сразу бросилось в глаза, что от былого пепелища и следа не осталось. Плотники ставили венцы из свежеошкуренных бревен, продолжая постройку новых боярских хором.
Завидела меня Василиса, вышла навстречу.
– Ой, князюшко! Рада видеть! – поклонилась в пояс. Я спешился и подошел к боярыне.
– Как здравствуешь, Василиса? Вижу, спорятся дела!
Боярыня обвела рукою новостройку:
– Вот, с Божьей помощью дом новый ставлю, еще краше прежнего будет! Приедешь на новоселье? – скользнула она по мне озорным взглядом.
Мне кажется, я немного смутился и покраснел. Мое невольное волнение не осталось незамеченным. Боярыня сделала всего-то один шажок навстречу, а сердцу вдруг отчего-то стало тесно в груди.
– А как же, боярыня, пригласишь – непременно буду, меда хмельного отопью, – ответил я с легким поклоном.
Поговорили, побалагурили.
– Боярыня, давай в сторонку отойдем, дело у меня к тебе важное.
– Я тут по соседству – временно – в избе расположилась, пока дом ладят. Может, туда и пройдем, коли дело тайное?
– Пойдем, – согласился я.
Зайдя в избу, Василиса отправила прислугу на улицу.
– Идите, отдохните покамест. Мне с князем дела решать надобно.
Сама уселась на лавку, рукой подбородок подперла:
– Слушаю, князь.
– Что ты все заладила – «князь» да «князь»! Али забыла, что меня Георгием звать?
– Не забыла, князь! Ой, прости – Георгий.
– Ты вот что, соседушка… Погоди со стройкой-то.
– Это что же так? – изумилась она. – К зиме хочу в новые хоромы перейти, тесно мне здесь ютиться. – Василиса обвела глазами избу.
– Не хочу панику поднимать раньше времени, Василиса. Однако же подозрения есть, что татары снова напасть могут.
– Ты же лихо их побил, Георгий! – беспечно махнула рукой боярыня. – И еще побьешь. – Ее глаза были полны восхищения.
– Те татары, что были, так – банда мелкая. А ноне, поговаривают, силы большие собираются. Если их пограничники не удержат, и они на Москву пойдут – как раз их путь через Коломну будет, стало быть, и через наши поместья.
– Ох, беда-то какая!
Василиса по-бабьи прикрыла рот ладошкой.
– Что же мне теперь делать? – вопрошающе смотрела она на меня.
– Отсеялась?
– А то как же!
– Собирайся сама, холопов – на подводы, и уходи. Есть где пересидеть лихое время?
– Сестра под Ярославлем замужем за боярином Замайским. К ней подамся. Думаю, не выгонит сродственницу.
– Вот и славно. Только – молчок, никому из холопов ни слова, чтобы паника не поднялась.
– А сестре?
Я передернул плечами.
– У тебя ведь пожар был?
Боярыня кивнула очевидному для нее, силясь понять, куда я клоню.
– Вот и скажи сестре – деревня вся сгорела, жить негде. Пока, мол, плотники избы ставят, пусть приютит на время.
– А что, так и скажу. Ох, князь, как же благодарна я тебе – упредил о беде. Надежный ты, мне бы мужа такого!
– Женатый я, Василиса, – ответил я тихо, глядя ей прямо в глаза.
Бедняжка! Смутившись, она растерянно посмотрела по сторонам, глаза наполнились влагой, на лице вспыхнул румянец, губы задрожали. Боярыня качнулась и, не подхвати я ее за талию, упала бы без чувств.
Руки ее внезапно обвили мою шею. От соприкосновения с пышной грудью и выступающим животиком по телу моему пошла волна тепла, нестерпимо заныло внизу.
– Ну что ты, что ты, Василисушка…
– Прости… прости… прости… – шептала она, пряча голову за моим плечом.
Не без труда – боярыня была тяжела – я подхватил ее на руки, чтобы отнести на постель. «Пусть полежит, успокоится, непросто ей без мужского плеча», – с сочувствием думал я, склонившись над лицом Василисы. Я отвел в сторону спадавший на лицо локон. Глаза ее были закрыты, но веки вздрагивали, ноздри расширились, выдавая разгоравшуюся страсть.
– Все будет хорошо, голубушка, – успокаивал я боярыню, поправляя плащ и намереваясь откланяться.
Василиса приоткрыла глаза и посмотрела на меня. О боже! В ее ожидающем взгляде было столько грусти, покорности и в то же время безнадежности своего положения, что у меня перехватило дыхание: она поняла, что я сейчас уйду.
Превозмогая себя, боярыня молча, в отчаянии, протянула руки, пытаясь что-то прошептать. Не находя во мне признаков ответа, она уронила руки, по щекам полились слезы. Василиса закрыла лицо руками, безуспешно пытаясь справиться с прорывающимся рыданием.
Видеть это было выше моих сил!
Я подошел к окну, задернул занавеску, проверил затвор на двери и, на ходу сбрасывая плащ, подошел к Василисе.
…«Да кто же выдумал столько застежек», – сердился я. Три, две, последняя… Я притронулся к упругим, покачивающимся грудям Василисы, из груди ее вырвался стон. Дальше все происходило как в угаре. Жаркая и ненасытная в любви оказалась боярыня, истосковавшаяся по мужской ласке.
И то сказать, управлять поместьем – мужская доля, здесь твердая рука и воля потребны. Хоть и удавалось боярыне с хозяйством управляться, да все равно ласки хотелось, опоры твердой.
…Мы посидели, приводя в порядок дыхание.
– Прощай князь, не знаю – свидимся ли боле. Коли татары нападут, как оно повернется? Знамо дело – государь на службу в ополчение тебя призовет, а и сам в имении не усидишь. Ты за чужими спинами отсиживаться не станешь. А удача в бою – девка переменчивая, тебе ли не знать этого.
Василиса впилась в губы мои и жарко поцеловала.
– Все, иди. Долгие проводы – лишние слезы. Подхватив плащ, я вышел во двор. Завидев меня, ожидавшие в тени дерева русины подвели коня, и мы шагом выехали на дорогу.
Я ехал в свое имение, погруженный в тяжкие думы. Как прознать – придут татары в этом году или нет? А ну как увезу немногих оставшихся людей в Вологду, а никакого нападения и не будет? Ведь за землей ухаживать надо – без урожая могу остаться. Не тороплю ли я события? А если нападут, да как обычно – внезапно? Людей потеряю. Тоже не выход. Велика ответственность, и груз ее ощутимо давит.
В тревожном ожидании пролетел июнь.
Я каждый день контролировал занятия ратников. Уж Федор, вернувшийся из Вологды, да Макар возроптали:
– Князь, полегче бы – загонял ведь совсем! Макар съездил в Коломну, купил запас пороха и свинца и теперь выстрелы за околицей грохотали часто.
