Текст книги "Аборт"

Автор книги: Юрий Бригадир

– Куда? – изумился я.

– Туда… Всех. Без разбора.

– Но ты же тут уже больше года! – напомнил я.

Серега оттянул затвор и отпустил. Не прерывая работу, он рассказывал:

– Сначала он пришел один. Говорил мягко, убедительно. Дескать, нельзя превращать зал ожидания в свое жилище. Вроде как я сейчас как в аэропорту, и если все станут оставаться, вместо того, что бы лететь, то будет парализован весь этот конвейер и произойдет разрушение основ. Но я не послушался. Он пришел еще раз. Потом еще. Потом харонов стало двое, потом четверо, за это время я видел сотни людей, которые ушли с ними почти сразу, и с десяток, которые пытались остаться. Но тогда уже эти скоты переставали говорить мягко.

– Как же ты задержался? – спросил я.

– Один раз я взял, да и сломал харону шею. Я не знаю – кто они, и умирают ли вообще. Но они чувствуют боль, теряют сознание и долго лежат, если их покалечить. Куда деваются их тела – точно не знаю, никогда не проверял до конца. Иногда они лежат долго, иногда проваливаются или тонут. После этого я начал отстреливать их пачками, и стало легче. К тому же теперь они меня боятся и никогда не приходят по одному…

– А откуда у тебя столько оружия?

– А откуда твой Форд, откуда мобильник, откуда пиджачок? Откуда боль в сердце, тоска глянцевая, жажда кровавая, откуда вообще желания – хоть у живого, хоть у мертвого? Ты можешь представить все, что тебе нужно. А представив – получить. Только в реальной жизни для этого надо трудиться, а здесь всего лишь захотеть до скрипа зубов. Впрочем, ты уже это знаешь.

– А дальше что? – спросил я.

Серега протер ветошью пистолет, помолчал и продолжил:

– Я заметил вот что… Чем больше ты говоришь с живыми, тем больше они тебя слушаются, и тем сильнее ты становишься. Ты же связан с этим миром, и эта связь тебя держит. И вот ты уже не мертвый, а полумертвый, а там и до живого недалеко. Понимаешь? Мы делаем мир, в котором существуем. И не харонам решать, когда нам уходить…

– Сколько у меня времени?

– На что? – спросил друг.

– Ну ты же сам сказал – они придут. Когда их ждать?

– По-разному. Кого-то забирают сразу. Кого-то через неделю, через месяц. Но они придут все равно.

– И что тогда?

– Да какая разница? Белое пятно. Никто не знает.

– Но, может, ты зря от них бегаешь?

Серега хмыкнул.

– Может, и зря. Только я привык сам решать – куда мне идти. Знаешь, сначала я почти согласился. И только когда увидел его улыбку… такую, знаешь, виноватую, скользкую, успокаивающую… Я вспомнил вдруг деревню и как отец закалывал трофейным штыком поросенка. Батя говорил с ним точно так же, и так же фальшиво улыбался. Я знаю, эту улыбку не подавить – она всплывает, даже если ты ее душишь всеми своими мускулами. Что-то надо делать в этот момент с лицом, и губы сами, понимаешь, сами складываются. Харон улыбался так… что я мгновенно все понял и сломал ему шею. А больше они не притворялись. А больше и я не притворялся. Это в дипломатии надо врать, а на войне некогда… А, черт! – крикнул вдруг Серега и молниеносно выхватил оба пистолета.

Я оглянулся. На берег из-за кустов как-то обреченно и механически выходили люди в чем-то пыльном – то ли униформе, то ли просто в засохшей грязи. Они не очень спешили, но впереди них, мощно разбрасывая лапами мелкие камни, неслись несколько мрачных и тоже каких-то нестиранных овчарок.

– Стой на месте, тебя не тронут, ты новенький! – крикнул Серега и побежал прямо в реку. На берегу классический, то есть – сроду ничего не ловивший, рыбак меланхолично то ли сматывал, то ли разматывал леску и насвистывал полонез. Промчавшись мимо него и забравшись в воду по пояс, Серега развернулся и стал методично и тщательно расстреливать серых псов. Первая овчарка уже плыла к нему, и ее пришлось бить в упор. Отчаянно забив лапами, она ушла вниз. Еще две упали прямо у среза воды и три зарылись носом в мокрую мелкую гальку. Хароны прошли рядом со мной, не обращая на меня никакого внимания, и встали в линию у самой воды. Самый высокий и, видимо, начальник поднял было руку, но Серега тут же убил его пулей в голову:

– Заткнись! – крикнул он.

Высокий упал как подкошенный, даже не упал, а просто сложился.

– Вы не понимаете, – глухо проговорил один из нападавших, равнодушно посмотрев на своего упавшего товарища – перестаньте, это глупо!

– Глупо ко мне без оружия соваться! – заорал Серега.

Хароны переглянулись:

– Но мы же должны вас забрать!

– Вот суки… – пробормотал татуированный черепами друг, несколько раз вдохнул-выдохнул, настроился и вдруг почти очередью свалил всю линейку. Стрелял он мастерски, это я еще помнил по детскому тиру по три копейки за выстрел. Пыльные хароны цвета ни разу не стиранного хаки падали, в основном, навзничь. Рыбак, то ли разматывавший, то ли сматывавший леску вдруг вздрогнул, посмотрел на них и задумался.

– Тихо-тихо… – похлопал его по плечу Серега, проходя мимо, – не отвлекайся.

Рыбак светло улыбнулся, кивнул головой и снова засвистел.

– Что-то ты сильно против них вооружился, – усмехнулся я, – они у тебя, можно сказать, сами укладываются.

– Это серые, Санек. Не опасные. А есть еще белые хароны, прозрачные такие, как медузы, блядь. Вот с ними тебе лучше пока не встречаться.

– А тебе, значит, повезло?

– А мне, значит, – заржал Серега, – очень везло! Все, давай пока в разные стороны. Номер мой в сотовом есть у тебя?

Я почувствовал, что краснею:

– Был, но я ж его стер, когда ты…

– Ха! Вот это зря. Номер, паря, штука не простая, он навсегда, он человека насквозь пробивает. Тем более – такой как у меня. Набираю, сохрани!

Я привычно запомнил номер в телефоне и пошевелил плечами. Тугая поясная кобура мешала дышать.

– Что-то он мне мешает…

– Привыкнешь! – сказал Серега, прыгнул в Клюгер, тот развернулся, едва не задев рыбака, взревел на подъеме у кустов и исчез среди зелени. Через минуту стало нереально тихо.

Рыбак закончил сматывать леску, сел на складной стульчик, достал откуда-то, как фокусник, початую бутылку номерного портвейна и отхлебнул из горлышка.

С мобильником в руке я подошел к лежащему морской звездой харону и сел рядом с ним на корточки. Ничего замогильного или хотя бы необычного в нем не было. Простой мужик в пыльной то ли спецовке, то ли униформе, сроду не чищенной. Глаза его были тщательно закрыты, а пулевое отверстие было почти по центру груди, с небольшим смещением влево. Крови не было, только черное аккуратное пятно. Я еще подумал, отчего бы ему не открыть глаза, и как только мне это пригрезилось, он тут же без всякой подготовки их распахнул.

От неожиданности я отпрянул. На меня глядела бесконечная звездная бездна, а в ее глубине бушевал ледяной черный огонь. Но харон почти сразу опустил веки и больше их не поднял. Через секунду он стал погружаться в гравий, словно это был зыбучий песок. А еще через минуту на пляже никого не осталось кроме меня и рыбака, которому по барабану была вся осетрина мира в принципе.

– Зачем же тогда леска? – спросил я, отряхиваясь и приходя в себя.

– А чтоб ты спрашивал, – крякнул мужик, скрупулезно, не отвлекаясь на пустяки, допил бутылку, подумал и достал следующую.

– Антураж?

– Реквизит! – поправил рыбак.

– Черт… как мне этого всегда не хватало! – жарко и голодно прохрипел я.

– Бухла? – спросил любитель портвейна.

– Посидеть, блядь… – сказал я и пошел к машине.

Даже после смерти сидеть было невыносимо и как-то неправильно…

Все же я снял кобуру с пистолетом и бросил на заднее сидение.

Так-так-так-так…

Что теперь?

Я резво крутил баранку, с трудом находя дорогу. Видимо, я пропустил нужный поворот, потому что сначала попал на импровизированную свалку, потом на стройку, потом чуть не врезался в мирно жующую корову, и только потом сообразил как, собственно говоря, выехать.

Ну-ну-ну…

Делать-то что?

По Большевистской я проехал до Речного, потом поднялся на Восход, потом добрался до ГПНТБ и там надолго застрял возле фонтана.

Да-да-да…

Я не знаю, что мне делать, мать вашу!!!

Ты карабкаешься, лезешь наверх всю свою жизнь, ты спешишь утолить голод непонятно чего, ты делаешь вещи, которые любая собака считает бессмысленными, ты не слышишь чужих голосов, ты рвешься, из всех сил рвешься туда, где какая-то дрянь невыразимо блестит и переливается, тебе кажется, что еще немного – и ты достигнешь идеального то ли согласия, то ли равновесия с самим собой, и что ты сможешь, наконец, заняться тем, что ты давно даже не хотел, а кроваво, до сумасшествия сначала жаждал, а потом затаил в себе это все, прижег как болячку и заставил забыть.

Но когда закрываются одни двери, а открываются другие, тебе нечего сказать самому себе.

И ты стоишь в этом тамбуре, и единственное, что чувствуешь в себе – пустоту пляшущего эха.

Больную простуженную пустоту…

Край

Поставив машину по ветру так, чтобы она все время получал порцию влаги и забравшись прямо на крышу Форда, я лежал там целый день, пока не стемнело. Я всегда хотел это сделать, но жаль было мять шедевр автомобильной промышленности, безумно жаль. А хотелось. Но опять же жаль.

Детские звонкие, юношеские ломающиеся, женские страстными колокольчиками и мужские хриплые голоса крутились вокруг, почти не мешая. Фонтан исправно исполнял свой танец, строго по законам природы обдавая меня влагой, а я закрыл глаза и уже выучил, когда обрушится на меня циклический теплый ливень, а когда нет. Потом откуда-то понаехали байкеры и стали рычать всеми своими форсированными донельзя двигателями с чисто номинальными глушителями.

С беспредельным удовольствием вымокнув до нитки, я залез в салон и позвонил Сереге.

– Ну, как ты там, терминатор?

– Нормально, – тяжело дыша, но с усмешкой ответил дружище и добавил, – погоди, я тут малость запарился, перезвоню…

– Да не вопрос! – ответил я, завершил звонок и тут же набрал Галю.

Трубку сняли сразу, но был просто белый шум.

– Солнышко! – безрезультатно добивался я, и уже когда хотел нажать красную кнопку, она ответила:

– Сердце болит… полчаса назад эта сука позвонила.

– Какая сука? – удивился я.

– Подруга, какие еще суки бывают…

– А…

– Ты не звони мне больше. Ты мне живой нужен был, а сейчас зачем это все? Одно расстройство.

– Как скажешь…

– Погоди… – попросила она.

– Да?

– Сейчас-то врать зачем… Звони иногда. Но не часто. Нет, часто звони… Каждый день!!! – она заплакала.

Я мгновенно устал, запрокинул голову и вспомнил шутку, про то, как делают женщин. В пять лет девочек отвозят в Тибет и до самого совершеннолетия учат сверлить мозг. А потом отпускают и берут расписку о неразглашении. Похоже, это самая что ни на есть правда. Потому как они его сверлят даже мертвым. Я так понимаю – по привычке и дабы не потерять квалификацию.

Двадцать минут мы говорили ни о чем. Потом десять обо всем. Потом пять о сексе, потом я решил последовать одному из миллиона ее противоречивых советов и больше никогда ее не беспокоить.

«Нахер мне все это нужно», – подумал я и очень нежно поцеловал ее на прощанье.

Ночь манила, шуршала, дышала запахом еще горячего асфальта, фонтанирующей, светящейся всеми цветами радуги воды, орала в уши хрустом жрущих кого попало и ебущих все, что шевелится, насекомых, валялась на пьяных летних бархатных газонах и ревела от любви к самой себе.

Я нажал на газ и рванул в центр города. Выезжая на дорогу, я переехал какую-то трубу, отчего автомобиль встряхнуло и, ни с того, ни с сего, взревела радиостанция, которую я вообще не включал. Я еще подумал, что это Рамштайн, но слова были абсолютно русские:

 
…ты смешал чепуху со смыслами,
На земле мерещатся трещины
Ты уже захлебнулся мыслями
Растворяющими, зловещими.
Слепота обласкает зрячего,
Тех, кто слышит, убьет молчание.
Ты на пса похож на бродячего
Обреченного до скончания…
Ослепи меня, оглуши меня!
Не заботься уже о раненом!
Назови ты тоску по Имени,
Напои меня черным пламенем!
В этом мире без покаяния
Не останется света, кроме
Антрацитового сияния
Водопадов из мертвой крови…
 

– Что! – заорал я, выворачивая руль с одновременным торможением, отчего меня тут же развернуло поперек полосы и два машины пробили меня насквозь, исчезнув в темноте. Причем они, судя по траектории, почти меня не заметили.

Музыка из колонок смолкла и вкрадчивый голос странного диджея произнес:

– Надеюсь, вам понравилась последняя вещица наших гостей. Кстати, я их как-то спросил, почему они назвали себя Red Death и не связано ли это, например, с Кинчевым или, что логичней, с Эдгаром Алланом По. Ответа я не получил, но зато получил автограф…

– Заткнись, твою мать! – сказал я, приходя в себя и медленно отъезжая к обочине.

– И теперь мы переходим к более традиционной, если можно так сказать, музыке…

– Классике, скотина! – подсказал я.

– Нет, не классике, конечно, но очень, очень неплохой группе под названием… и сейчас фанаты наверняка не дадут мне договорить…

– Это точно! – сказал я и нажал кнопку.

Стало тихо, я достал все никак не кончающуюся пачку французских сигарет и закурил.

Ненавижу любить…

Достал телефон и позвонил.

Долго, очень долго никто не отвечал. Потом раздался щелчок, шорох и однорукое клацанье изуродованной шутерами клавиатуры.

– Да! – сказал мой сын.

– Здравствуй.

– Алло, кто это?

– Это я, твой папа…

– Белый, ты что ли, чего молчишь?

– Да не Белый это! – разозлился я, – не Белый!!! Отец это твой, тварь компьютерная, червяк ты цифровой.

– Перезвони, не слышу! – сказал сын и тут же бросил трубку.

Все, что его интересовало в последние недели – это предстоящий анонс бессмертного шедевра от Blizzard под названием Diablo 3.

А все что интересовало сейчас меня – это был он, подлец и ничтожество.

Как тут не забухать?

И я поехал в кабак.

Я даже особо не стал выбирать, заехал в первый попавшийся и, в общем, не прогадал. Салат и водка там были, живой музыки, к счастью, не было, а к караоке я привык, благодаря соседям, еще при жизни.

Вступать с самим собой в глубокий аналитический спор по пустяковому поводу (вроде того, насколько в полумертвом мире реален салат оливье) я не стал, а просто подошел к официанту и сказал:

– Будьте любезны бухло и жрачку на вот этот стол под пальмой. Что за хрень, она что, искусственная?

– Да ну нах! – автоматом обиделся сотрудник кафе, и тут же поправился, – а хотя да, гнусный артефакт, знаете ли.

– Хм. А, черт с ним. Туда и несите…

Официант нахмурился, изображая мысль, а потом по-военному повернулся кругом через левое плечо и пошел на кухню, но не прямо, а по странной траектории. Сначала он взял на другой стороне зала табличку «Стол заказан», потом подошел к столу под пальмой, аккуратно двумя руками разместил табличку, склонил голову, отошел, снова подскочил, выровнял, и, совершенно удовлетворенный, зашагал на кухню.

«Интересно»… – подумал я, – «кому он будет накрывать стол»?

Но дальше думать было лень, я сел и закурил. Французские сигареты все никак не кончались.

Подошел в говно датый, явно уже расплатившийся, посетитель, долго пялился поочередно на табличку и на меня. Он делал это с усердием, свойственным сильно пьяным гуманоидам. Я не сразу понял, что он меня видит как родного безо всяких там параллельных суперпупер фотонных отражателей или других фантастических устройств. Почему-то я сразу вспомнил, как лет пятнадцать назад точно так же в состоянии крайнего градуса увидел вместо одного собутыльника двоих, причем второй был не его астральным близнецом (что элементарно, Ватсон), а напротив – абсолютно непохожей на него личностью. Я тут же принял решение дать незнакомцу по роже, но кулак, согласно всем законам физики, пролетел мимо и отрихтовал, само собой, благородное лицо собутыльника. Джентльмен, разумеется, не стерпел, и мы крепко повздорили.

Этот же крепко выпивший клиент кабака, долго сравнивая меня с табличкой, наконец, пожал плечами, одновременно разведя руки в стороны, что означало примирение с мозгом, и пошел на выход, виртуозно наступая самому себе на ноги. Балет был феерический, доложу вам, субъект ни разу не упал и не выругался, а только опасно кренился, вынуждая сидящих делать паузы в разговорах.

– Разрешите?

Я поднял голову. Напротив стоял харон. Серый. Из неопасных. Я пожал плечами.

Тот сел безо всяких анатомических изгибов, просто согнув суставы под прямым углом, и даже не откинулся на спинку стула.

– Что вам нужно? – спросил я.

Харон вздохнул:

– Я должен был прийти гораздо позже. Но ваш знакомый…

– Серега?

– Да. Он тянет вас в бездну. Уже больше года мы никак не можем вытащить его отсюда. А это очень опасно. Не только для него, но и для всей системы. Жизнь не может кончаться скитанием, это противоречит ее смыслу. Представьте, что вы садитесь в поезд, и он начинает кружить по стране, нигде не высаживая пассажиров, а только забирая их. Через несколько дней поезд уже не сможет физически двигаться.

Представьте…

– Аэропорт! – подсказал я.

– Да, аэропорт. Вы приезжаете туда, проходите регистрацию, оформляете багаж, но самолета нет. Следом за вами приходят еще сотни пассажиров, и никто никуда не улетает. Вы только накапливаетесь в зале ожидания. Вам надо есть, пить, спать, но с каждым часом остается все меньше жизненного пространства, еды, питья, воздуха. Представьте что вы покупаете квартиру, а там уже кто-то живет. Вы стучитесь, вы требуете вас впустить, но ничего сделать нельзя – ваше пространство занято. Представьте, что вы бронируете номер в гостинице, приезжаете и в результате какой-то ошибки вам негде жить. Это только кажется, что в этом мире можно находиться сколько и где угодно. Разорвите бусы, швырните их на пол – жемчуг рассыплется, раскатится, наконец – потеряется, но распределится так, чтобы не мешать друг другу. Любое скопление вызывает давку. В конце концов, разве вы входили в лифт, когда уже не было места?

– Вообще-то, входил, – вспомнил я.

– И застревали?

– И застревал. Что из этого?

– А то, что в пространстве между жизнью и смертью нельзя находиться долго. Из лифта вас вполне могут вытащить. А здесь вы не просто рискуете остаться, вы разрушаете мир. Это же основа. Цепь. Электрическая линия, ее нельзя прерывать. Если вам так будет понятней…

– Послушайте, – перебил я его, – я тут всего ничего, а вы уже мне весь мозг изрубцевали. В чем дело? Я что, неправильно себя веду? – разозлился я.

– Это ваш друг Сергей ведет себя очень неправильно. Мы не забираем вас прямо сейчас, ведь у каждого есть право, но он отвратительно влияет на вас.

– Послушайте… – вдруг пришло мне в голову, – скажите, только честно…

– Ну, я не могу по-другому, – грустно улыбнулся харон.

– Ну да. Пусть так. Скажите, ведь в этом мире мы уже все мертвы. Во всяком случае – я. И Серега. И скорее всего – вы. Но как тогда он может вас убивать?

Харон потянулся к салфетнице, вытащил одну салфетку, достал из нагрудного кармана обыкновенный карандаш, нарисовал на нем обычного человечка из далекого детства – палка, палка, огуречик…

– Видите? – спросил он, – это можно назвать человеком?

– Не думаю… – засомневался я, – это скорее, его изображение.

– Но человека, не кошки, не собаки?

– Ну да.

– То есть вы допускаете, что я нарисовал именно человека?

– Да конечно, я допускаю! К чему вы это?

– К тому что вы, сами того не ведая, одним только разумом, представлением, наделили изображение сущностью. И теперь оно имеет вес, рост, цвет, силу и еще тысячу характеристик. Всего только потому, что вы допустили, что это именно человек. Ваш мозг сделал его, и теперь вы не можете относиться к нему просто как к карандашным линиям, разве не так?

– Хорошо, это человек. Что дальше?

– Разрешите зажигалку? – попросил харон, взял ее и поджег салфетку. Рыхлая бумага мгновенно вспыхнула и за секунду исчезла. Мелкий догорающий на лету остаток серый человек бросил в пепельницу и задумчиво потер пальцами лоб.

– Самое удивительное, Саша, – обратился он ко мне по имени, – и одновременно очень простое, что меня нет. Я такой же нарисованный вашим воображением. А оно у вас очень, очень земное. Вы бы и рады оторваться, да ничего другого разум не предлагает. И потому убить нас можно. И именно поэтому для Сергея мы просто враги. А раз так, то когда попадает пуля, мы умираем. И нам больно, и мы теряем сознание, и снова, и снова приходим без оружия.

– А белые хароны?

– Лучше вам их не видеть.

– Почему?

– Помните, как в детстве вы быстро-быстро повторяли одно и то же слово. В какой-то момент оно отрывалось от смысла, и вы же не узнавали его, и оно начинало пугать. А ведь его звучание не менялось.

– Я не понимаю…

– Вы слишком часто повторяли их имена… – сказал серый харон, поднялся и вышел.

Парень с девушкой в углу кафешки насиловали караоке, подбирая музыку. Наконец, парень нарыл что-то эпическое, взял микрофон, тщательно откашлялся в сторону и нагло объявил, знакомо шевеля губами мимо звуков:

– Тут, значится, телка моя… спросила исп… исполнить пестню. А чтобы вы не подпевали и не портили, сукины дети, мне весь драйв, слова я буду другие вставлять. Кстати, телка, велика вероятность, мне сегодня даст, а то уже просто неприлично ходить с таким хуем наперевес. Я прав? – спросил парень блондинку сиреневого с проседью цвета.

– Факт! – весело подтвердила девушка и подпрыгнула.

– Пестня называется… где это… ах да! «Ты меня любишь». Исполнял Александр Серов… эээ… до меня, в смысле! – эпатажно сообщил яркий самобытный певец и раскинул руки на манер пугала.

«Интересно, чего это им всем уже второй день не дают»? – подумал я.

Известная, а в свое время даже набившая оскомину песня про абсолютно неземную любовь, началась как обычно, со всех наличных дудок и скрипок в оркестре. А то даже и соседский кладбищенский джаз-банд помог. Слова были жизнерадостными до такой степени, а голос солиста-самородка таким сочным от природы, что на последних аккордах ему даже элементарно забыли набить морду.

 
В узенькой
сауне
Тело
моё
разденется…
В долгое
плаванье,
Хули —
сюжет роденовский!
Ящики
с пивом.
Тазики
с закусонами.
О,
это чудо —
тело моё самсоново!!!
 
 
Жопа
сидит
на полочке,
Яйца —
от пара смирные…
Похую —
до ночи
Буду я медитировать!
Трезвые
банщики
Сварятся —
как пожарники!
О,
это тема,
бля —
Нехуй ко мне в напарники!
 
 
Где-то
там
талия
Под животом
запрятана —
Это —
неважно.
Важно
– что я нарядный!
Лилии,
якори,
змеи,
кресты
и лозунги!
О,
эта гамма, бля —
Синее
с розовым!!!
 
 
В узенькой
сауне
Арку мне —
экстремальную!
Чтобы
я выдохнул
Всю
ту
хуйню
термальную!!!
Пусть
фонтанируют
Градусы,
бля,
из глотки!
О,
это чудо!
Дайте
мне водки!!!!!!!!!
 

Последние слова практически потонули в овациях. Надо сказать, к этому времени мне уже принеслибухла и жрачки, отчего я тут же забыл всю меланхолию без всякого сожаления.

Посмотрев на чисто сервированный стол, я осторожно взял в руки рюмку. Потянул ее на себя. Она затуманилась, и их вдруг стало две, просто каждая была чуть бледнее. Придвинул обратно. Они соединились и засверкали в полную силу. Но если не сравнивать так скрупулезно, вряд ли я бы их отличил. Поэтому я плюнул и занялся делом.

Сначала я пил просто сидя за ностальгию. Потом, откинувшись, за окончание жизненного пути. Потом стоя за дам. Потом за них же сидя. Потом что-то орал или скандировал, и мне даже подпевали. Потом наступил форсаж, турборежим и порнография. Потом стало тихо. Потом стало невыносимо тихо. Потом я лихорадочно, срывая ногти, вырвал из кармана сотовый и стал звонить. Я звонил, кажется, всему миру. Потом я вышел на улицу, под черный ночной ливень, который тут же вспорол мне кожу, упал ничком в лужу и зарыдал…

Я перевернулся лицом в водяной, летящий навстречу, космос и стал глотать влагу, словно не пил тысячу лет. Невыносимо блестящая синяя молния разорвала пополам небосвод, и тысячу лет спустя раздался грохот, от которого я потерял сознание.

Пришел я в себя от того, что кто-то прислонил меня спиной к семнадцатидюймовому колесу.

– Бывает, Санек, – раздался голос Сереги, – тоска смертная, сам знаю, хоть вой!

Сверху, не прекращаясь, все рушился теплый дождь, шлифовал кожу, виртуозно лился за шиворот, пробегал вдоль спины, пробивал тело насквозь, не давал толком дышать. Друг сел рядом, достал откуда-то блестящую хромированную фляжку и сделал из нее порядочный глоток.

– Это еще что. Это еще похоже на жизнь. Так себе меланхолия, второй сорт. Потом будет круче. Лютая тоска тебе всю душу проест, вывернет, и выхода не будет, Санек. В реальной жизни выпил, врага живьем сжег или там – на куски порезал и застрелился – тебя каждый поймет. А тут бежать больше некуда. Тут терпеть надо. Но могу сказать – чем дольше ты тут, тем сильнее становишься. Через полгода будешь уже сносно себя чувствовать, а потом даже привыкнешь. Хотя все время будет что-то болеть. Бьется в тесной печурке Лазо!!! – пропел дурниной Серега и протянул флягу. – Хлебнешь?

Я помотал головой.

– Тогда, Санек, подымайся. Сейчас я тебе вытрезвитель делать буду.

– Какой вытрезвитель? Я же в говно… – удивился я.

– Поехали на трассу. Давай-давай, нехрен тут сидеть. Ты забудь, что ты пьяный. Здесь бухих не бывает. Здесь какой хочешь – такой и будешь.

Я с трудом поднялся, покачался с ноги на ногу. Да, в общем, нет никакого опьянения. Блажь одна, иллюзия. Но ведь и боль тогда не боль, а дым… Щелкнул пальцами и нет ее.

Сел в Форд, посмотрел, куда поедет Серегин Клюгер и тронулся за ним.

Ночью за город очень даже хорошо выезжать, душевно. Чудовищные эти мегаполисные пробки к вечеру рассасываются, тают, рассыпаются и вот уже почти пустынные улицы. Только вдалеке, стандартный желтоватый или новомодный ксеноновый, из синего льда, свет фар полоснет по фасаду здания и опять темнота. Дождь заканчивался, тучи постепенно открывали звездное небо. Сверкающая жестокая бездна.

Пролететь Новосибирск ночью можно за полчаса, при этом даже особо не втаптывая акселератор, поэтому я не заметил, как мы оказались за городом. Клюгер летел как свинцовая пуля. Преодолев сложную развязку и по восходящей спирали попав на трассу, он сбросил скорость и сместился влево. Потом из окна высунулась Серегина рука и помахала мне. Я подъехал и опустил стекло.

Праворульный Клюгер и Фокус с нормальной баранкой – противостояние субкультур и традиций. В таком положении мы оказались чуть не в обнимку, только Серега, само собой – повыше. Медленно набирая скорость, мы шли бок о бок.

– Ты не смотри, Санек, что у меня три литра, шесть цилиндров и двести двадцать лошадей. Это все ерунда. Ты, главное, вцепись сейчас, как клещ, и не отставай. Сила – она не в двигателе. Она в тебе. Либо ее нету вообще, но тогда спроси себя – где ты?

Мерно рокочущий двигатель Тойоты вдруг повысил голос, посерьезнел и потащил Серегу вперед. Я тут же прибавил. На Клюгере мягко щелкнули шестеренки в коробке передач. Я тоже сменил передачу. Ночь ожила, зашевелилась и неотвратимо понеслась навстречу.

– Держись! Ничего не бойся! Ни сейчас, ни когда придут за тобой! – пересиливая шум моторов и встречный упругий воздух, почти кричал Серега, разгоняя тяжелый автомобиль, – нет у нас с тобой ни судьбы, ни души, ни сна нормального, ни Бога, ни черта, ни покоя. Вдоль обрыва, по-над пропастью! По самому по краю!!

Шестеренки сместились, сомкнулись, залитые горячим маслом, зажужжали весело. Я отклонился назад и поплотнее вжался в сидение. Мелькнул белый километровый столбик. Пролетела навстречу ночная птица. Мы еще не набрали скорость, поэтому ее еще можно было заметить. Грузно и величаво взмахивая крыльями, она исчезла, съеденная скоростью. Промелькнуло то ли кафе, то ли небольшой мотель с вывеской, освещенной одинокой мертвой синей лампочкой. Мы ели скорость, впитывали ее, захлебывались, вонзали ее себе под кожу. Пошла плотная, без просветов лесополоса.

Серега включил последнюю передачу.

– Нет никого! Кроме нас!! Да и нас нет!!! Не отставай, это не я быстрый, это ты медленный, убей в себе слабость, порви на части, выжги ее!

Мелькнула заправка, с нее выворачивал неуклюжий грузовик, похожий на того, который меня убил.

Дорога сузилась. Четыре полосы превратились в две, да и те узкие. Серега махом перевалил на встречку и вдавил педаль до отказа, уходя вперед. Фокус содрогнулся, задрожал, и я перестал чувствовать колеса. Еще немного, и он станет неуправляем. Но Серега не ждал, он мощно, демонстративно уходил вперед, да еще и начал нагло сигналить без всякого повода. Мимо мелькнуло уже что-то совершенно неопределенное, вроде крытой автобусной остановки. Под навесом абсолютно индифферентно стоял фосфоресцирующий пассажир, которому наверняка придется дожидаться либо конца света, либо начала мироздания. Светился он по причине светоотражающих полос на своей жилетке, которые туда влепил жизнерадостный дизайнер одежды.

Я отстал уже безнадежно, когда вдруг распахнул глаза и почувствовал на спине космические мурашки. Тогда я вдохнул как можно глубже, полностью выпрямил руки, уперся в руль и заорал. Крик вырвался на простор, отразился от чего только возможно и вернулся удесятеренный. Синий светящийся лед вспыхнул в глазах и вдруг Форд перестал дрожать, вцепившись в дорогу, прильнув, вплавившись в нее, распластавшись, как пантера в долгом, тягучем, смертельном прыжке. Фары вспыхнули злобным негасимым светом, и автомобиль рванулся вперед как ракета. За несколько секунд я догнал Тойоту и торжествующе нажал на сигнал. Раздался вой, полный сладкой, незатихающей боли.

Серега повернул голову в мою сторону и заржал адским непромокающим смехом. В глазах его так же переливался синий светящийся лед. Громко, страстно и невыносимо он закричал:

– Знаешь, почему я все еще здесь?!!

– Почему? – так же страшно заорал я.

– Все из-за баб! Сначала ты привязываешь ее! А потом она привязывает тебя! И ты застреваешь в этой полумертвой стране!!!

Скорость все увеличивалась. Говоря откровенно, в реальном физическом мире машины бы уже пошли вразнос, престали слушаться руля и при малейшей неточности слетели бы с дорожного полотна. Дальше бы наверняка последовала чудовищная мельница переворотов. Но здесь у жесткой воли был неистребимый приоритет.

– Слова!!! – опять закричал Серега.

– Что? – не понял я.

– И числа!!! Ты произносишь слова всю жизнь и думаешь, что это просто звуки! А это судьба, путь, клятва, эпитафия, это нельзя смыть, это как отпечаток пальца – он не меняется, если уж появился!!!

Я уже практически ничего не слышал, когда Серега стал жестоко и властно читать странное стихотворение:

 
Ты не сможешь больше думать сама…
Не заснешь не встанешь без моей ладони…
Будешь только звезды в себе ломать,
Становясь безропотней и бездонней.
 
 
У тебя не будет своих идей…
Ты не ступишь шагу без моего слова…
Для тебя не будет других людей,
Для тебя не будет другого зова.
 
 
Ты захочешь меня из кромешной тьмы…
Словно я лекарство из древних книжек.
Ты подставишь вену под удар иглы —
Только что бы был я к тебе поближе.
 
 
Ты не сможешь больше на мир глядеть —
У меня под сердцем знак моей стаи…
А она учила меня владеть
И ты больше не сможешь меня оставить…
 

– Ты понимаешь меня?!! – стараясь перекричать оба мотора, завопил он.