Текст книги "Золото севера"

Автор книги: Юрий Запевалов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Коля организовал хор, в клубе нашлись и приличные для хора костюмы. Исполнили «Бухенвальдский набат». Запевать уговорили Красноперова. Георгий приготовил с Колей также арию «Цыганский барон» и «Песню первой любви» Бабаджаняна.

Концерт удался на славу. Клуб заполнился полностью, мест не хватило, из ближних домов люди шли со своими стульями.

Хор открыл концерт «Песней о Родине», а закрывался концерт тоже хором, «Бухенвальдский набат». И когда Георгий на высокой ноте, с длинной задержкой голоса завершал Берегите, берегите Берегите мир…

Люди поднялись с мест, долго не отпускали самодеятельных артистов, вновь и вновь вызывая их на сцену аплодисментами.

Зал поселкового клуба небольшой, на двести с чем-то мест, многие в поселке в праздничный вечер не попали на концерт. А народ о состоявшемся концерте услышал, вчерашние зрители рассказывали невероятные для поселка впечатления. И на второй день Коля объявляет, что жители поселка просят концерт повторить.

А что, согласились артисты, повторим, да еще и добавим новые номера. Что не вошли в первую программу.

8-го ноября концерт с большим успехом повторили. И так в торжественно-радостной атмосфере, с хорошим у людей в поселке настроением прошли все дни ноябрьских праздников. И странное дело, после этих концертов, где в общем-то участниками были почти все семьи поселка, так как участник концерта, он ведь был и членом чьей-то семьи, после этих концертов люди стали ближе друг к другу, отношения между людьми дружнее стали, сердечнее. Скажем, если раньше собирались люди где-то, в той же бане, баловались пивком, но с кем пришел, с тем в компании и «баловался». Теперь же по-другому – попарились, вышли отдохнуть, и все вместе, с шутками-прибаутками – давай сюда! садись поближе! – то же пивко, но уже по-другому. Уже ближе, роднее.

После концерта люди долго не расходились. «Заиграли» было танцы, да что-то не пошло, не сложилось. Девчонки первыми спохватились. Что-то шепнули мужикам, те быстро сдвинули стулья, спинками друг к другу, так, что сиденья стульев образовали большой круглый стол. Появились разные закуски, соленья, жаренья, варево – рыба, мясо. Появились и разные напитки – вино, коньяк, водка. На Севере давно уже забыли те времена, когда только спирт господствовал на столах, а водка, коньяк – это были подарочные деликатесы с «большой земли». Нет, все на Севере было уже как у всех нормальных на Земле людей, все везли на Север – и водой, и самолетами, и даже автомашинами. Север себя окупал.

Импровизированный банкет закончился довольно поздно. А куда спешить? Праздник! Святой для сотни народов страны Советов праздник Октябрьской революции. День рождения Страны!

Лена уже в который раз подводила к Георгию молодую, с грустными глазами, женщину. Подведет, будто ненароком, и оставит ее рядом с Георгием, убежит, в заботах вся. Люда, Люся, молодая вдова, муж утонул в июле, в день свадьбы, даже брачной ночи не получилось. Свадьба – это же веселье, питиё. Выехали на берег Жуи. Молодежь разморилась на жаре, кто-то предложил искупаться. Жених быстро разделся и прыгнул с высокого берега в быструю Жую. Прыгнул… и не вынырнул. О камень ли ударился, другое ли что случилось, унесла стремительная Жуя молодого парня куда-то к себе, в глубокий омут, не отдала парня невесте. Так и осталась девица вдовой, не став еще и женой. Не став еще и женщиной.

«А что, – подумал захмелевший Георгий, – уведу-ка я сейчас ее к себе, в новую квартиру. Девица хоть куда, видная, стройная. Красавица! Надо же и мне как-то обустраиваться…»

– Лена, – предложил он как бы случайно появившейся рядом Лене, – а что, давайте нагрянем ко мне, в холостяцкую квартиру! В холодильнике, думается мне, найдется все, что нам может понадобиться. До утра хватит, а там и новый день наступит, и магазин откроется. А? Спроси-ка у Пети, как он, согласен? Все равно, не до сна нам сегодня. Уж больно празднично. Сезон дражный закончен, впереди два дня отдыха, пойдем?

Петя, муж Лены, издали – он с девчатами в пляске, в кругу вертится – машет рукой – «Согласен!».

– Вы согласны, Люся? Народ уже почти весь разошелся, в клубе оставаться неудобно как-то. Давайте ко мне!

– Я согласна.

– Коля, – торопила Лена, – забирай баян, выходим на свежий воздух.

На свежем воздухе морозец славный, не менее тридцати. Да что мороз молодым, здоровым, веселым. Снова пляс, шуточная возня, борьба в снежной заварухе. Музыка, песни, частушки. Праздник!

Георгий с Леной и Люсей пошли быстро вперед. Пока подойдет компания, надо же что-то приготовить на стол. Нарезать там, расставить.

Георгий еще издали увидел в своих окнах свет. «Что это я, неужели не выключил лампочки?» Лена тоже удивилась.

– Кто-то, Георгий, у тебя уже хозяйничает…

Наташа. Она, оказывается, и на концерте была. Да не стала подходить, решила сюрприз устроить. Да никак не ожидала, что так долго Георгий не появится, а еще больше не ожидала, что появится не один.

– Ты как здесь, по «зимнику» что ли? Вот это подарок! Праздничный!

– К вам сюда автобус шел, школьников вез на каникулы. Вот я и решила приехать на праздники. А тебя нет, вот уже второй, считай, день. Разве можно дом родной оставлять так надолго?

– Так, праздники же! Ты позвонить могла?

– Да звонила я. До тебя дозвонишься, как же.

– Ладно, знакомьтесь. Это Лена, это Люся, а это Наташа, из Тайгинска, мой друг. Ну, Наташа, какой же ты молодец, наготовила то, знала что ли, что не один приду?

– Догадывалась.

Ввалилась ватага, человек десять. Петя внимательно осмотрел всех, быстро сориентировался.

– Да что вы тут, какой стол, пошли на природу!

– Нет, нет, вначале застольную, праздничную, ну вот для знакомства с Наташей!

Все выпили и тут же заторопились. А Люся совсем другая, оживленная, развеселилась.

– Видишь, как хорошо. Как хорошо все получилось, – и быстро убежала. А раскрасневшееся лицо закрыла варежкой.

«Неудобно как получилось. Ну что бы Наташе позвонить…» Гости быстро засобирались, баян звучал уже на дороге, за калиткой.

– Ну, ты и «жук», оказывается, Георгий. Знать теперь будем, – Лена засмеялась и тоже убежала.

И остались они вдвоем. Наташа. Георгий. Ладные оба. Видные. А что-то не так, не ладится что-то.

– Хочешь «шампанского»?

– Вот видишь. Хочешь «шампанского»? А ты наливай! Нехороший вопрос, Юрочка. Почему – хочешь? Почему – не «давай шампанского»? Я расстроила твой вечер?

Георгий открыл дутую бутылку, налил полный бокал, выпил почти залпом, поднялся, взял Наташу на руки и унес её в спальную.

11

Каждое утро Георгий начинал с этого бугорка. Как в первый раз. Теперь казалось, что было это давно, когда-то, даже и не в этой жизни вовсе, тогда впервые осматривал он полигон с этой самой высокой в ближайшей округе площадки. Он так и назвал ее тогда – «смотровая площадка». Отсюда весь полигон как на ладони. Вон, справа замерзшая в своем котловане драга. Ради нее здесь все крутится-вертится. Вот, прямо перед ним плотина. Она держит воду. На этой воде держится наплаву драга. Весом почти две тысячи тонн. На этой воде драге работать два с половиной месяца. На следующий сезон.

Здесь все надежно – лед висит на специально установленных кольях, ниже, прямо под плотиной, насосная станция, она перекачивает уходящую фильтрацией воду обратно в водоем. Выше еще одна плотина. Там тоже водоем, но удержать его до весны вряд ли удастся – вода уходит фильтрацией. Уходит, потому что сверху поступления воды практически нет, все русло перемерзло. Красноперов доказывал на техсовете, что поддержание верхней плотины – это лишние затраты и времени, и техники, и людей. Но Зафесов был против – сколько бы не продержалась вода, это как раз и есть выигранное время. Одно дело морозить полигон с осени, но совсем другое – с конца зимы, когда вода уйдет. А полностью ли она уйдет, это совсем не очевидно, это надо еще изучить, вот вам, молодым, и надо этим заняться. Но если и уйдет, пусть даже полностью, все равно, это случится после средины зимы и мощность промерзания будет другая, и температура этого промерзания, особенно на глубине больше метра, тоже совсем другая. Да еще и промерзнет ли на метр-то…

– «Не гоните лошадей, они у нас и так загнаны»! – любил повторять Зафесов.

Красноперов был «максималист», он считал эти предосторожности перестраховкой – многими годами, на разных приисках, доказано, что вскрытые галечные пески в пять-шесть метров по мощности оттаивают летом быстро – за три-четыре месяца. Зачем же огород городить! Зафесов, мудрый человек, рассуждал по-другому. Конечно, он мог бы просто приказать, и все рассуждения закончатся. Но он убеждал. Сам инженер, талантливый практик, он и вокруг себя воспитывал инженеров. Думающих.

– Во-первых, до подтопления ты полигон вскрываешь. Вот он у тебя и оттаивает на солнышке. Чего ж его снова морозить? Во-вторых, ты строишь плотину для работы драги практически на целый год. В следующем, за этим строительством, сезоне. Зачем же снова морозить. А в-третьих, ты же готовишь полигон, а значит, выполняешь свои обязанности. И думаешь, думаешь при этом! – И весело, заразительно смеялся.

А что, может быть в этом и заключен наш горняцкий «момент истины»! В трудной и сложной – по горным условиям, по отдаленности – добыче нашего золота.

Георгий сидел на широком пеньке. Ребята специально для него спилили огромную лиственницу, покрыли широкий, метровый в диаметре пенек шкуркой кабарги. Теперь Георгий приходил сюда как на свое рабочее место. Как в свой кабинет. И все знают, если понадобится, где его искать, куда к нему идти. Отсюда хорошо просматривалась работа бригады. Да, теперь он мог смотреть с этой горки как идут дела, практически не вмешиваясь в процесс работы. Все идет как надо. Бригадир с утра смотрит график и дает задания по звеньям. Старший по звену расставляет рабочих. Начальству вмешиваться не надо. Начальство должно обеспечить работы материалами, запасными частями, канатами, топливом. Ну, да мало ли еще чего требуется бригаде для бесперебойной работы! Вот это и есть обязанность начальства. Его обязанность, Георгия.

Господи, а сколько пришлось воевать, чтобы вот так, как будто само по себе, все идет по порядку, как будто автоматически – никто никого не подгоняет, никто никому не приказывает, никто никого не учит, не наставляет. Сколько пришлось ругаться, шуметь, доказывать. Кому? Да самой бригаде! Как трудно убедить людей жить лучше, работать легче, зарабатывать больше!

Когда внедрялся график очередности работ, никак не могли понять рабочие – как это так, как это может быть, чтобы девяносто кубометров, приготовленные вовремя, по графику, это лучше, чем сто кубометров, заготовленные ими же. С перевыполнением.

– Ты что, пацан, с ума здесь свести всех хочешь? Я напилил пятьсот кубометров, а ты мне премию не выписываешь? Я же перевыполнил план! Перевыполнил нормы заготовки на 130 процентов! А ты мне закрываешь тариф? Да я найду на тебя управу! Да ты сам мне все выплатишь, из своей собственной зарплаты!

Красноперов снова, в который уже раз, в конце смены собирал бригаду и объяснял, что нельзя перевыполнять те объемы, что запланированы графиком. Заготовили, а дальше что? Пусть лежит этот, сверхплановый лес, на полигоне? Его же вывезти надо. А трактора вывозят тоже по графику. Не будет стыковки, будет сбой. Завал. Срыв. И тогда снова начнем работать по принципу «стой здесь – беги туда».

– Вы поймите, все подчинено подготовке полигона к нормальной работе драги. Это комплекс работ – очистка полигона, вывозка и распиловка леса, бульдозерные работы, заготовка дров для котла – ну и все остальное, не буду я все вам перечислять, все в графике, а он всегда перед вами. И премия, так разработано положение о премировании и согласовано с вами, премия выплачивается за выполнение графика. Забудьте вы о нормах, о каких-то «сверхпланах». Все это забыто, отменено. Зачем нам получать премию за лес, который мы заготовим, а он сгниет – не вывезенный, или даже затопленный. Вам нужны такие деньги? Деньги вам конечно нужны. Вот и получайте их. Но строго по графику. Другого не будет. Как бы кто не кричал, не шумел, не возмущался!

– Ерунду ты все порешь. Сам ты кричишь-шумишь. Приехал тут и ну свои порядки устанавливать! Надолго ли? Вот уедешь, и все будет по-старому.

– Не уеду я никуда. Куда я уеду из Советского Союза? А вот вас я научу, как надо работать. Может, и останется что-то после меня. И надо, чтобы не только у нас, надо чтобы и везде так. Делать то, что действительно надо делать. Только давайте вначале у себя сделаем, не будем кивать на других. У себя сделаем, глядишь, и других поучим! Конечно, уеду! Не всю же жизнь ходить мне в мастерах горных. – Смеялись. Но все равно, кто-нибудь снова за старое.

– Ну хорошо, напилил я твои запланированные графиком кубометры. И что же дальше? Сидеть мне до конца смены? Ждать, когда время выйдет?

– Нет, не сидеть. Надо обрубить сучья, сжечь их, не ждать, когда женщины подоспеют. Вы смотрите, насколько вы опережаете общие работы и помогайте. Это же все в графике! А потом, если вы уж сильно опережаете график, посмотрите, значит что-то не так. Или пни оставляете больше положенного, или распиловки делаете не по размерам, а может, просто «подруб» не убираете, оставляете бульдозеристам. Что-то не так. При приемке «деляны» все это обнаружится, и вы больше потеряете, чем заработали. График составлен так, что не можете вы его опережать на 130 процентов. Вы его не сможете опередить и на один процент! Дай вам бог уложиться в него по времени день в день!

Шуму было много. Но когда, в конце первого же месяца, вместо привычных двести пятьдесят, это и с районным коэффициентом, и с надбавкам, получили по четыреста пятьдесят, пятьсот и даже кое-кто семьсот рублей – притихли.

Да! График-то, оказывается, «денежный»! Только работать надо!

12

Вершинин сидел над полученной запиской, не зная, что же ему предпринять, как ему поступить? Ну ладно, было бы заявление, оформили бы как положено! А тут просто письмо, записка какая-то, ну ясно, информировали, но к делу-то не приложишь! И когда научаться люди грамоте? Ну, что ты пишешь, ты пиши конкретно – Георгий Красноперов, горный мастер, что на участке Балаганах, скрывает прогулы. Покрывает пьяниц. Они хотят – работают, а не хотят – нет, не выходят на работу. Сидят дома, пьют, развратничают, смеются над нами. Над советской властью смеются! Да что он, этот пацан, себе позволяет? Решил, что если мы далеко, раз у нас Север, значит, у нас можно вытворять что ему вздумается?

«Нет, к директору идти не стоит, зашумит, раскричится, тебя же еще и обвинит. Не смотришь, – скажет, – не следишь.! Этот парень, странное все же положение, этот парень у них – и у директора, да и у Зафесова тоже, уж Зафесов-то насквозь любого человека видит, он то что нашел в этом Краснопереве? Нет, в непонятных любимцах у них у обоих ходит Красноперов этот. Что они в нем нашли? Вон Валера Авлов, тоже молодой специалист, но все у него на месте, все у него по правилам, сразу видно – большим начальником будет. А этот Красноперов что? Мудрит, мудрит, все у него не так, все ему негоже. Вытворяет черт те что, заигрывает перед народом. Это ж додуматься – поднял зарплату у рабочих в два с лишним раза! Этак скоро и в управление, да что в управление – в нормировщики, никто не пойдет! Рабочими все захотят стать! Пойду к Зафесову, мужик он мудрый, разъяснит, что к чему».

– Марат Ефимович, к вам Председатель приискома, можно? – секретарша, Светонька, так ее все звали, так ее в первый раз, когда назначили ее в приемную, Зафесов назвал, так и пошло – Светонька, Светонька…

– Вершинин, что ли? Пусть заходит.

– Марат Ефимович, вы не подумайте чего. Ничего я не имею против этого Красноперова, но опять письмо с участка, вот, прочтите, опять жалуются, что-то опять вытворяет этот молодой «талант».

– Да, ты прав, Лева, талант. Было бы у нас десяток таких талантов, прииск был бы другим. А, Лева? А если в стране? А? Страна бы ведь другой была! Сам-то ты, Лева, сам-то ты все это понимаешь? Да, я откровенно тебе скажу, я согласен с тобой, не наш он человек, этот Красноперов, в этом ты прав. Это ты правильно заметил. Рано он родился, не наступило еще его время. Загубят его вот такие, как ты, «профсоюзнички».

– Да что вы говорите-то, Марат Ефимович? Он вот прогулы скрывает, это вы считаете нормальным? Он же людей развращает, какой пример молодым? Он же «уравниловку» устраивает, для всех – кто работает, а кто прикидывается рабочим!

– Лева, ты кто у нас есть? Ты Председатель нашего приискового Профсоюза. Ты кого избран народом защищать? Ты защитник рабочего класса! Тебя на это место рабочие поставили для чего? Чтобы ты защищал их от нас, от засидевшихся «бюрократов», от несправедливых «начальников», от глухой «администрации»! И вот, в кои-то годы нашелся «администратор», «эксплуататор» рабочего класса, который решил все делать по справедливости, все считать по справедливости, всем платить по справедливости, по заработанному – сколько сделал, столько и получи! А не хочешь работать, так и черт с тобой, не работай. Кому ты, бездельник, нужен? Бригаде – нет, участку – нет! Прииску, нам с тобой, товарищ Председатель Профсоюза, этот бездельник «надо»? Нет, Лева, нам с тобой тоже «не надо». Не надо нам, чтобы лодыри мешали нам работать, да еще и зарплату при этом получали. Надо это, Лева, только тому лодырю. Только ему, «заблудшему». Не хочет он работать, так и черт с ним, пусть не работает! Но и «получать» не будет! Раньше вы, твой профком – ладно, ладно наш профком, я ведь тоже у вас «член», да еще какой, вы же ко мне так прислушиваетесь – разбирали мы их, этих прогульщиков, выносили выговора, наказывали, а тариф-то по зарплате им шел! Зарплата им «гарантированная» причиталась! Да еще и оплачивали им переезд на эти наши профсоюзные заседания, на наши эти «разборки». Ты бы подсчитал, сколько все это нам – прииску, стране – стоит. А у Красноперова все наоборот. Не вышел, или даже вышел, но не сделал программу, дневную норму, ну и что? – ничего и не получил. Баранка от бублика в кармане. И ты, Председатель профкома, нашего приискового профсоюза, защитник прав наших золотодобытчиков, кому мы доверили свою правовую надежность, в ком мы должны быть уверены, что ты проследишь, чтобы в наш общественный карман не залез ни один «паразит», ни один мошенник, ни один лодырь, ты, избранный нами, доверитель наш, считаешь это неправильным? За что же тогда мы с тобой боролись, в том, далеком от нас, семнадцатом?

– Но ведь пишут же, Марат Ефимович, возмущаются же люди!

– А возмущаются завистники. Ты подумай, Лева, сколько человек, даже у нас, здесь на Севере, где вроде народ уже отобранный, устоявшийся, сколько людей хотят получить побольше, но на дурачка, чтобы без учета, без нормировки, чтобы не «пахать и не сеять»! Ты вот что, Лева, ты съезди на Балаганах, повстречайся, поговори с людьми. Поспрашивай про эти «жалобы», про эти «доносы». Только с людьми поговори, не с «народом». Не с трибуны в поселковом клубе, не в конторе у начальника участка, на рабочих местах повстречайся, на перекурах, на обеде. Именно там народ откровенно разговорчив, там тебе и откроется истина. Если ты ее, конечно, захочешь узнать, увидеть. Истину эту.

– Вы уж совсем, Марат Ефимович, дурачком меня каким-то считаете.

– Вот и докажи свою разумность, и расскажи о ней всем своим профсоюзным сподвижникам. Молод ты еще, Лева, рано, я так думаю, пост ты свой занял. Все же второй человек на прииске, после директора. Вот и хочу я тебе помочь, вразумить, если получится. Присматривайся, Лева, к людям, и запомни, нет эталона на «хорошего» или «плохого» начальника. Рассуждать о нем, о любом начальнике, хоть о большом, хоть о малом, надо по уму, по делам его, относиться надо к нему, к специалисту, особенно молодому, по его отношению к людям. С первых шагов его! Как он к людям, так и они к нему! Ты общественность, Лева, от тебя многое зависит, ты можешь уничтожить человека, особенно начинающего специалиста, еще не уверенного в себе, еще не принятого народом. А можешь его и возвысить. Если он стоит того. Если ты поймешь его, если примешь за своего, нет, не «запанибрата», не за угодника, а примешь как равного, как себе равного. Если ты сам на «уровне», если ты сам Человеку равен. Прости, Лева, за «краснобайство» мое, но все это я говорю тебе для того, чтобы ты понял – Красноперова я вам на обсуждение не дам. А уж на «растерзание» – тем более.

13

Георгий закрывал наряды. В бригаде этого дня ждали – как же, начислялась зарплата, при этом все делалось принародно, при всех. Непривычно все это людям. Концерт, какой-то получался, Но и удивительно! Сидят в вагончике те, кому сидеть положено, кому наряд закрывают, все им сразу ясно, все известно.

Вначале, закрывается табель. У Георгия тетрадь, там записаны все выхода, вся «трудовая деятельность». Не бригады, нет, каждого работника. Если вдруг какое недоразумение – Георгий открывает тетрадь.

– Что, Николай, смены, говоришь, не хватает? Давай посмотрим. Так, так, вот смотри, двенадцатого, помнишь, тебе дочку к врачу везти надо было, отпрашивался ты. Вспомнил? Вот, она и есть, эта твоя смена.

– Черт возьми, действительно, было, вспомнил. Так же и по выполненным объемам.

– Что, потерял три кубометра, говоришь? Давай посмотрим. А, вот смотри, восьмого, не сорок восемь, как у тебя значится, а сорок пять. Вспомнил, Федор Петрович, мы с тобой три кубометра старых нашли, в подгнившей поленнице, еще старатели, а может, геологи, еще до нашего прихода когда-то заготовили, мы с тобой эти кубометры из твоей заготовки и убрали. Ты их, видимо, чисто случайно к своим объёмам заготовки засчитал. Вместе мы с тобой их тогда и убрали, вспомнил?

– Да помню, помню, – смеются все, – хотел узнать, ты-то помнишь ли!

Когда все уточнялось – и табель, и объемы, Георгий почти на сутки уходил в расчеты. Дома сидел, считал. Он бухгалтерам выдавал готовые наряды, полный расчет зарплаты.

– Ты что, Георгий, ты зачем за меня работу делаешь? – бухгалтер смеется. Наряд закрыт полностью, со всеми доплатами, со всеми вычетами. Выведена чистая зарплата. Чистые деньги, что к выдаче «на руки» полагаются. «Касса» выведена!

– Да понимаешь, Оленька, рабочим то, когда они подписывают наряд, зарплата нужна, не смены, не объемы. Вот когда он, работяга, увидит, что заработал, какие конкретные деньги в наряде, который я ему даю подписать, числятся, вот, тогда он и поймет – хорошо сработал, или не очень. Ты посмотри, не ошибся ли я в чем, завтра с утра эти «бумаги» будем подписывать в бригаде, беда, если ошибусь. Ты же понимаешь, какой там завтра, в бригаде, гвалт подымется, какой там «балаган» начнется. Нет, ошибиться в расчетах мне никак нельзя.

А утром, да, настоящий «балаган».

– Василий Петрович, у тебя пятьсот восемьдесят. Это чистыми, уже без вычетов всяких. Бухгалтером проверено. Подпиши. Если не найдешь крамолы какой. А у тебя, Петя, всего сто восемьдесят. Это вместе с твоими надбавками, и с твоим районным коэффициентом.

– Это почему же? Чем это Петя хуже Василия Петровича. Работаем, вроде, в одной бригаде, выполняем одни объемы. Это что ты, засранец, здесь устраиваешь? А? Загреметь хочешь? Устроим!

– Петя, ты прогулял три смены. Вот смотри, видишь числа? Два раза приезжал на попутках, отставал от рабочего автобуса, появлялся здесь у нас, на работе, с солидным опозданием. Я тебе все засчитал, но ровно столько часов, сколько ты отработал. Хочешь числа? Вот, смотри. Премии ты лишен полностью. На сто процентов. Так что, получил ты свое, свой заработок, что и заработал. Заработок чистый, по расценкам, по тарифу. Никакого обмана, ни каких обсчетов. Что заработал, то и получи. И подпиши вот здесь.

– Ну, ты даешь, ну ты, паскуда, даешь, да я тебя, да мы тебя … В бригаде хохот.

– Уймись Петя, все правильно, все по закону. И по «понятию». – Вступился за мастера бригадир, Василий Васильевич.

– Ты вспомни, как ты рассуждал – вам много надо, вы много и работайте! А мне хватает на пропитание и ладно! На тяжелой работе – говорил ты – и выносливые лошади дохнут! Так ты говорил, помнишь? Так что, обижаться не на что! И не на кого!

– А что, мужики, может, это и правильно. Не хочешь работать, не путайся под ногами. А то строим вечно невинные глазки. Боимся «заложить» ближнего. Он, этот ближний, к нам же в карман лезет, а нам стыдно упрекнуть его! Может, пришла эта пора – пусть каждый сам за себя отвечает! – Василий Петрович раскраснелся, давно не говорил вот так откровенно, при всех, принародно.

Притихла бригада. Да, по всему видно, что это не «случай», это надолго, теперь эта строгая дисциплина, навсегда, наверное. А что, и правильно, давно уже надоела эта вседозволенность, эта игра во «что хочу, то и ворочу»! Бригада соскучилась в твердом управлении. В твердом руководстве. Правда, в руководстве умном…

– Вот ты скажи мне, мастер, если мне надо, если я загулял, если нет у меня настроения работать сегодня, или просто – не могу я сегодня работать, заболел, еще что-то случилось – я что же, преступник? Я что не могу нигде отсидеться, спрятаться от тебя?

– Черт вас подери, да наоборот же, я же и даю вам возможность – работай, зарабатывай, но если не работаешь, не хочешь работать, не работай. Но и не мешай другим. При этом, ты ничего и не получаешь! Почему я тебе должен платить за счет дяди Васи? И почему я тебя должен заставлять работать, искать тебя, уговаривать – выйди, Петенька, поработай, ради Христа. Да на кой ты мне – не хочешь, не работай!

– Да какой дядя Вася, что ты сочиняешь? Ну, с прогулами ясно. Но, если вышел я на работу, значит плати, хотя бы тариф, если не сделал я норму. И не за счет дяди Васи, что ты разругать всех нас хочешь между собой? Государство нормы предусмотрело, заработной платой все это называется! А районный коэффициент да надбавки нам платят за то, что мы здесь, на Севере, живем. Вот и плати, не умничай!

– Нет, дорогие мои, «уравниловки» больше не будет. Сколько сделал, за то и получи. Не вышел на работу, черт с тобой, сиди дома. Но ничего и не получишь. В конце месяца сам задумаешься, а ради чего ты здесь на Севере «ошиваешься»? И районный коэффициент тебе здесь выплачивают не за то, что ты здесь живешь, а за то, что ты здесь работаешь! Вот и начисляется он, как и надбавки твои за выслугу лет, именно на ту сумму, какую ты сумел заработать. А насчет хочу не хочу, да ради бога, только оформи, как положено, напиши заявление, возьми отпуск без содержания. Сиди, не хочешь работать, сиди дома. Только смысл-то какой? Ты зачем на Север приехал, «сачковать»? Так «сачковал» бы в своем Саратове, зачем так далеко ехать?

Спрос, строгий учет, до мелочей, до минуты рабочего времени, до каждого сваленного дерева, до каждого закопанного «мертвяка» – не пропустить, учесть все, но и не приписать лишнего. Работать не с бригадой, работать надо с каждым членом бригады, с каждым в отдельности. Надо сделать так, чтобы каждый знал, видел – его труд учтен, оценен, оплачен. Вот тогда что-нибудь и получится! Не «жандармский» надсмотр, нет – надо чтобы все осознали – каждый работает на себя. И ты, мастер, помогаешь ему работать на себя. По принципу – «никто не забыт, ничто не забыто»!

«Ничего, – думал Георгий, – за зиму я наведу в бригаде порядок. Должен навести. Все, по-моему, и сейчас уже поняли – «туфта» не пройдет! Но это еще полдела. Надо, чтобы каждый еще понял, что сделанное им не потеряется!»

14

Короткий зимний день клонился к вечеру. Погода для этого времени года, уже конец ноября, для этих северных мест, не очень и холодная. Солнечно, ветра нет. Тепло. Всего каких-то двадцать пять. Минус. Сегодня суббота, банный день. На улице полно гуляющего народа. Георгий все приготовил для бани – белье там, веник. Им с Петром одного веника никогда не хватает, они берут каждый по венику и за два банных часа «измочаливают» их до самых прутиков. Вот и сидит Георгий у окна, Петра, техрука драги, поджидает. Они в баню всегда вместе ходят. Напарят там друг дружку как следует, нахлещутся вениками, потом обсыхают в буфете, пивком охлаждаются. Тоня, буфетчица, в лютые морозы пиво чуть подогревает, чтобы после бани горло кто не застудил. Пиво бочковое, бодайбинское, лучшее пиво по сибирскому Северу. Пивовара директор «Лензолото», Горбунов, выписал аж из Риги. Нашел он там его, будучи в отпуске, предложил хорошие условия, квартиру дал. Вот теперь вся Сибирь и завидует бодайбинцам – их пиво по северным окраинам развозят как самый лучший деликатес. Ну, а уж по родному району такое пиво сам бог велел новому-то пивзаводу развозить без всяких ограничений, по всем «жилым» местам. Горнякам – по две-три кружечки после баньки освежиться – огромное удовольствие!.

«Ну, наконец-то, вот и Петро пришел, – подумал Георгий, заслышав чьи-то шаги по ступенькам крыльца.

– Вам телеграмма, Георгий Александрович. – Лиза, почтальон с почты, чем-то явно смущена.

– Откуда, что еще за телеграмма, – Георгий аж вспотел от предчувствия – «неужели с отцом что-то»…

«Выезжай срочно отец при смерти Мама». В дом тяжело ввалился Петро.

– Знаем, что у тебя случилось, переполох уже по всему поселку. Спрашивают, не нужны ли тебе деньги на поездку? Все-таки, недавно ты у нас работаешь, еще не успел, наверное, запасы денежные создать.

– Да ведь вот, только пришла телеграмма, я ее только читаю, распечатал вот, на, сам прочитай.

– Да знаю я уже всё, не будь ты наивным, все уже знают. Тебя спрашивают – деньги нужны?

– Да, нужны, наверное, я тут поиздержался с новосельем, да с какой ни на есть мебелью, нужны, наверное, будут. Но я выпишу в бухгалтерии, возьму авансом, рассчитаюсь, когда приеду. Петя, машину надо, в аэропорт мне срочно… – Георгий нетерпеливо заходил по комнате, еще плохо соображая о происшедшем, растерян, не успел еще осознать, еще не понимал – что же произошло?..

– Успокойся, Георгий, главное успокойся. В бухгалтерии ты ничего не выпишешь, сегодня суббота, выходной. Вот пятьсот рублей, возьми, я думаю, тебе на дорогу хватит. Не хватит, сообщишь телеграммой, вышлем еще. Машина сейчас подойдет, Буслаев уже в гараже, готовит машину. Хорошо, зимник пробили, машины идут. Часа за четыре доберетесь. До самолёта. Зафесову Владимир Захарович позвонил, рассказал обо всем, попросил, нельзя ли самолет задержать до утра, чтобы успел ты к Иркутскому рейсу. А там уж как повезет, там уж ничем тебе помочь не сможем.

– Да откуда все это, вы откуда все узнали? Я ж только-только получил телеграмму эту, распечатал вот…

– Слушай, ты же на Севере, здесь в таких ситуациях время терять нельзя. Татьяна Васильевна, начальник почты, это все отлично понимает. Вот она и зачитала твою телеграмму Литвякову, как только получила ее. Тебе еще ее и не доставили, а Литвяков уже раскрутил все. И мне поручил заняться твоей отправкой. Собирайся, время терять нельзя, скоро стемнеет, а по зимнику в темноте не разгонишься. Вон, Буслаев уже подъехал.