Текст книги "КС. Дневник одиночества"

Автор книги: Юлия Зеленина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Глава 14
Лирическое отступление

Я люблю вспоминать студенческие годы… Не только потому, что в этот период в мою жизнь вошел богатый буратино Макс… Это было по-настоящему счастливое и беззаботное время… Ты ходишь на лекции, дремлешь на последней парте с наушниками плеера в ушах. После ночных официантских смен скучная преподавательская болтовня вводила в ступор, поэтому приятная музыка украшала мои университетские будни.

Самыми усыпляющими для моего гуманитарного разума были лекции по экономике. Мой мозг разрывался от нудно произносимых текстов и отчаянно не усваивал излагаемую информацию. Это было мое наказание, моя тюрьма! «Люби свое государство за то, что у тебя, охламонки, есть возможность получить бесплатное образование!» – пафосно говорила мне лупоглазая преподавательница по экономике. Каждый экзамен превращался в чудеса эквилибристики: я изгибалась, как могла, чтобы достать одну из шпаргалок, которые были распределены по всем частям тела. Я ровным счетом ничего не понимала, оправдывая старинную поговорку: гляжу в книгу, а вижу фигу. Единственное, что я запомнила навсегда по предмету, дающемуся мне с таким трудом, – экономика должна быть экономной!

Я никогда не планировала связывать свою судьбу с цифрами. В выпускном классе школы я написала сочинение по литературе на тему «Кем я хочу стать». Мои соображения на предмет, что любовница тоже профессия, не нашли отклик у злобной учительницы, сыплющей цитатами классиков.

– Как сказал Паустовский: невежество делает человека равнодушным к миру, а равнодушие растет медленно, но необратимо, как раковая опухоль, – произнесла училка, тряся моей тетрадью, в которой таились мысли о будущем.

– Не пойму, в чем меня тут обвиняют: в невежестве или равнодушии? – отшутилась я. Мое пререкание вызвало гнев у начитанной литераторши. Волна возмущения и злобы обрушилась на мою многострадальную голову. В очередной раз моему отцу пришлось посещать кабинет директора.

– Дочь, – скорбно произнес папа, вернувшись «с ковра». – Я мечтаю, чтобы ты поскорее закончила школу. К вашей директрисе я отношусь, как к близкой и нелюбимой родственнице. Я вижу ее слишком часто! Пожалей меня, старика, будь терпимее к бедной женщине, преподающей литературу. Зачем ты написала, что мечтаешь стать любовницей?

– Папа, что в этом плохого?! – невинно возмущалась я. – Я ведь не написала, что мечтаю быть проституткой и отдаваться дальнобойщикам за копейки на обочине трасс!

Иван Павлович скривился, будто запихал в рот кислый лимон.

Но я чувствовала, что он оценил юмор, глаза его озорно блеснули.

– Серьезно, дорогой мой родитель! – подхватила я радостно разговор о теме моего сочинения. – Если задуматься: любовница тоже профессия! В сексе нужно быть всегда на высоте и выглядеть отпадно, чтобы получать содержание. А конкуренция?! Папа, это же кошмар! Ежегодно из школ выпускаются молоденькие сучки с опасным оружием – упругими телами и жаждой любыми путями выйти замуж за олигарха!

– Хватит, – капитулировал папа. – Не могу это слушать!

Иван Павлович понимал, что спорить с человеком, у которого есть своя четкая позиция по данному вопросу – смысла нет. Он просто сдался, а я наслаждалась приятной победой. Больше эта тема не обсуждалась.

За сочинение я получила единицу, которую исправить было невозможно: так решила закомплексованная и стервозная учительница по литературе. Благодаря этой заниженной оценке я заполучила в аттестат трояк и он мне испортил общую картину – средний балл. Из твердой ударницы я понизилась до троечницы и лишилась возможности поступить в высшее учебное заведение на бюджетное место. Хотя, перспектива обучения в училище меня вполне устраивала. Мое будущее было слишком туманным, неопределенным и ни одна профессия меня не привлекала. И тогда мой доблестный папа-волшебник «вытащил туз из рукава». Он воспользовался связями в университете и запихал свою нерадивую дочурку на экономический факультет. В свой институт Иван Павлович не рискнул меня пристраивать, это было опасно для его безупречной репутации.

Мой гуманитарный мозг страдал от не усвоенной сложной информации, связанной с цифрами, но я брела по дебрям знаний и каким-то чудом сдавала зачеты и экзамены (я не могла ударить в грязь лицом перед папиными знакомыми, которые без денег, за рукопожатие и бутылку коньяка запихнули меня на «бюджет»).

Не могу похвастаться, что у меня были прекрасные отношения с одногруппниками… Особенно с преобладающей женской частью коллектива. Во-первых, я была «блатная», поступила в университет без экзаменов. Во-вторых, процесс становления КС шел полным ходом!

Красавец-спортсмен с прозаичным именем Коля был мечтой всех девчонок потока. За неописуемо прекрасную внешность ему прощали «блат» поступления. В него влюблялись все: от очкастых заучек-медалисток до гламурных моделей-псевдоэкономисток. Мне он, честно говоря, не нравился, я не западаю на самовлюбленных атлетов, говорящих о себе бесконечно. Но дух женского соперничества, который присутствовал в моей семье, звал меня на подвиг. Я завела с ним ни к чему не обязывающий роман, закрыв глаза на то, что староста курса – королева красоты Лилия – была его постоянной девушкой. Очень быстро выяснилось, что с Колей нас связывают интимные отношения, и одногруппники объявили мне бойкот (авторитет старосты был весьма силен). Я не переживала по этому поводу. Тем более за мной начал ухаживать Макс, и обращать внимание на молчащее стадо студентов у меня не было ни времени, ни желания. Когда любвеобильный Колян завел интрижку с другой студенткой, все переключили внимание на нее. А я уже была в фаворе, потому что у меня начали водиться деньги, часть которых я щедро тратила на выпивку во время студенческих застолий. Официантский труд приносил хороший доход. А когда приятный знакомый дядя Максим стал моим любовником, я ощутила финансовую свободу. Он выполнял все мои прихоти! Таскал по ресторанам, клубам, покупал хорошие вещи.

Мое студенчество… Это было прекрасно!

Вторая драгоценность в моем тайном сундучке воспоминаний – бабушка. Она одна искренне меня любила. Меня сдавали ей на попечение. Я сопротивлялась, но недолго. Она окружила меня заботой и купала в нежности. Я полюбила бывать у нее в деревне.

Деревянный дом из бревен походил на сказочную избушку. Каждый раз, приезжая, я слышала ее радостный голос:

– Моя Аленушка приехала!

Я обнимала ее маленькими ручками и вдыхала запахи молока, сена, свежего воздуха, ветра, солнца. Так пахло добро. Так пахла безгранично чистая любовь. Она вязала, шила на машинке, щедро пополняла мой гардероб. Отношения с папой у нее не сложились. Он относился к ней холодно, почти безразлично. Семья старшего сына Виктора тоже не появлялась в ее доме. Позже я узнала, что оба сына отказались от общения с матерью, потому что считали ее виновной в смерти отца. Дед Павел покончил с собой. Что за таинственная история повлияла на уход из жизни еще молодого мужчины – я не знала. Учитывая прежние нравы, я предположила, что причина – измена или попытка бабушки уйти из семьи. Но папа решительно отказывался говорить на эту тему, а задавать вопросы бабушке я не рискнула. Она и без того страдала. Каждый день она молилась, стоя на коленях у иконки Божьей матери. Старая женщина страдала и замаливала грехи. Я была ее отдушиной. Отец привозил меня к ней в деревню, сухо здоровался и, торопливо исчезал, не проронив больше ни слова.

Маленький сгорбленный человечек с шершавыми руками и паутинками-морщинками. Она была добра со мной, даже когда я проказничала. Помню, я прибила ее калоши к порогу. Бабушка упала и не шевелилась. Я испугалась, что она умерла. Подошла к ней и села рядом, громко заплакав. Она притворялась. Хотела проучить меня. А потом по сложившейся традиции грозила своим кривеньким пальцем, поговаривая:

– Не шали, Аленка!

Я осознала, что это злая шутка. Я целовала ее руки и просила прощенья, плача навзрыд. Она спасала меня своей любовью, защищая от родительского холода. Моя добрая, моя милая бабушка!

Глава 15
Прощание с пчелкой Майей

Похороны матери прошли как в тумане. Мы приехали в морг. Нас завели в оббитую темным деревом комнату, где в гробу возлежала уже не жужжащая пчелка Майя. Мы с папой взялись крепко за руки и медленно двигались к телу. Я ощущала дрожь моего родителя, но сама держалась стойко, как оловянный солдатик. Я с вызовом смотрела на бледное лицо матери. Мертвые люди… Они выглядят так, будто знают какую-то страшную тайну… То, что нам живым пока не дано понять. Черты лица Майи заострились, она выглядела спокойно и слегка улыбалась – мне так казалось. «Даже в гробу ты издеваешься над нами!» – мысленно сказала я ей.

Мы стояли рядом с гробом, напряженно глядя на мать. Было так тихо, словно время остановилось. Никаких звуков. Минуты тянулись… Мы стояли. Я хотела покашлять, чтобы разрушить ауру смерти и вдохнуть в бездушное помещение немного звуков жизни, но горло мое сдавил спазм. Я открывала беззвучно рот, как рыба, выброшенная на берег.

Вдруг папа зарыдал. «Наверное, это от напряжения», – думала я, уставившись на его вздрагивающее тело. Неожиданно для меня отец бросился на гроб, причитая, как умалишенная старушка:

«Ведь все могло быть по-другому!».

Он целовал труп матери и омывал ее своими горючими слезами. Я отстранилась от него и отошла на несколько шагов назад. Зачем он так поступал – я не понимала. Иван Павлович сделал выбор: в его жизнь вошла Мариша, и теперь он метался над гробом той, которая растоптала его жизнь. Мне стало не по себе. Я с трудом дождалась, пока откроется потайная дверь и сотрудник печального заведения «зафиналит» наше прощание. Папа всхлипывал и тянул к Майе трясущиеся руки. Он был такой беззащитный и несчастный… как ребенок…

Кладбище было огромно – целый город… Город мертвых. Фамилии и даты на могилах свидетельствовали, что смерть не брезгует ни молодостью, ни национальностью. Некоторые памятники поражали воображение размахом. Размер сумм, которые вкладывались в мраморные изваяния умерших, и мотивы столь отчаянных вложений я слабо представляла. Вспоминая школьные истории про покойников, я размышляла: шарахаются ли души умерших по ночам между могилами? Посещают ли кладбище некрофилы? И пьет ли кладбищенский сторож? Куда девается еда с могилок?

Похоронный ритуал был закончен. Пчелка Майя была в царстве мертвых, а мы с папой, возложив букет желтых роз на ее могилу, поехали домой. Мы не разговаривали. Каждый из нас пребывал в своем мире мыслей, боли, воспоминаний… Зайдя в квартиру, я остановилась и тяжело вздохнула… Было холодно и пусто… В тот момент я осознала, что мамы больше нет… Что-то задрожало в душе, я разрыдалась.

– Поплачь, поплачь, Аленушка! – шептал папа, крепко обняв меня.

Услышав свое имя из его уст, я разревелась еще больше. Мы стояли, крепко обнявшись, упиваясь своим горем.

На кухне мы собрали поминальный стол, достав из холодильника бутылку и закуску. Очень кстати пришлись разносолы старушки-соседки. Папа налил в рюмки водку и замешкался, видимо не зная, с чего начать.

– Не знал, что похороны – это так… многонюансово…

– Многонюансово – смешное слово. – Я постаралась улыбнуться.

– Когда хоронили бабушку, всем занимался мой брат… Когда умирает старый человек – это нормально. Видит бог, я не желал ей смерти…

– Разве?

Папа посмотрел на меня долгим, болезненным взглядом. Я отвела глаза, прикусив губу.

– Наверное, сказать что-то надо, – произнес он растерянно, подняв рюмку водки.

Я ощутила невыносимую тяжесть в центре черепа, будто кто-то поставил туда тяжеленную гирю.

– Голова болит. Можно, я не буду пить? – спросила я, глядя на стеклянную емкость с поминальной сорокоградусной жидкостью.

– Конечно, тебя никто не заставляет. Ну, пусть земля ей будет пухом!

Папа залпом выпил обжигающую жидкость и отчаянно замахал руками, по щекам его текли слезы. Он схватил банку с огурцами и сделал несколько глотков рассола.

– Кто придумал эту водку проклятущую! – сказал Иван Павлович, отдышавшись. – Дай бог здоровья нашей соседке!

Мы молчали. Хотелось поговорить о чем-нибудь хорошем, отвлечься от тягостных мыслей, но не получалось. И папа, и я размышляли о том, как жить дальше.

– Почему мамина сестра не приехала на похороны? – нарушила я поминальную тишину.

– Они разругались. Еще в прошлом году.

– А ты ей звонил?

– Конечно. Я тебе говорил.

– Странно. Тетя Лена так любит выпить на халяву и не приехала, – с сарказмом заметила я.

– Видимо, не очень сильно любит.

– Что именно: выпить, халяву или маму?

Папа сделался серьезным. Он строго на меня посмотрел и произнес слегка заплетающимся языком:

– Алена, твоя мама была достойна любви.

Меня снова умилило, что отец обращается ко мне по имени. За долгие годы я так отвыкла слышать «Алена» из его уст… Недаром говорят, что самый приятный звук для человека – его собственное имя!

Новоиспеченный вдовец налил себе водки и снова свершил ритуал «поминанья», но уже более задорно, чем в первый раз. Нос его побагровел, глаза заблестели. Иван Павлович одной рукой облокотился на стол, другой уперся в бок – он напоминал мультяшного волка, произносящего знаменитую фразу: «Щас спою!» Чтобы поминки не превратились в задорное распитие спиртных напитков с песнями и плясками, я решила умерить хмельное веселье папы и с грустью произнесла:

– Мне так жалко маму…

– А нас тебе не жалко? – спросил захмелевший вдовец.

Он произнес фразу со злостью, будто и не рыдал несколько часов назад над телом умершей жены.

– Папа, я хочу тебе задать один вопрос, – начала я осторожно.

– Задай.

– Вы меня любили в детстве?

– Конечно! – сказал папа, взмахнув огурцом.

– Я была желанным ребенком?

– Конечно.

Папа потер покрасневший нос, после чего посмотрел на меня с тоской, и глаза его наполнились слезами. «Эх, Майя», – выдохнул Иван Павлович и зарыдал. Он снова причитал о том, что не случилось. Его плаксивые вопли, возвещающие грустную историю о Майе, испортившей нам жизнь, начали раздражать.

– А что это за песня: Аленушка, Аленушка, Алена сероглазая… что-то там… не помню, – попыталась я переключить внимание усердно скорбящего родителя.

Он обмер и посмотрел на меня так, будто видел впервые. На его лице появилась улыбка, по-детски невинная.

– Это я пел для тебя, чтобы ты засыпала, – сказал папа радостно. – Ты была такая плаксивая, а я пел, и ты успокаивалась. Розовые щечки, губки бантиком.

Он хихикнул и затянул старую песню из моего далекого детства:

 
Аленушка, А ленушка, А лена сероглазая
Ты сказку мне, Аленушка, рассказывай, рассказывай.
Одним движением ресниц расскажет мне Алена
Про стаи перелетных птиц под небом побеленным.
 

Песнопения папы длились около часа. Он забывал текст, пытался восстановить его в памяти… затем начинал песнь заново… Пока папа блеял, я думала о матери. Меня мучил слайд-воспоминание: Майя, лежащая в гробу. Ее последняя односпальная постель, стоящая посреди пустого зала, застыла перед моими глазами. Погрузившись в свежие впечатления о мрачном прощании с пчелкой Майей, я и не заметила, как вдовый певец заснул прямо на стуле. «Напоминался, мой старичок», – думала я, разглядывая его седую голову. С трудом перетащив родителя на диван, я принялась убирать со стола.

Поздно вечером, когда папа снова стал адекватным, мы уселись на кухне пить чай с малиновым вареньем. Я ощущала себя маленькой девочкой и громко швыркала, а папа меня в шутку ругал. Мы смеялись и дурачились.

– Что будет дальше, папа? – спросила я, серьезно глядя на повеселевшего вдовца.

Папа задумался, но потом вышел из ступора и, хлебнув чаю, философски произнес:

– Как что? Жизнь, Аленка! Жизнь… Ну, расскажи, дочь как твои дела?

– В смысле? – растерялась я.

– Как ты живешь? Что вообще происходит в твоей жизни? Мы так давно не разговаривали.

Я обрадовалась этому вопросу. Действительно, в последнее время я была лишена возможности делиться своим сокровенным.

– Знаешь, папа, мне кажется, я влюбилась в отличного парня, – поделилась я заговорщически своей тайной.

– Это не тот, который гостил на нашем диване? – лукаво спросил папа.

Я раскраснелась, будто призрак голого Пети стоял за моей спиной.

– Нет. Не тот! – вскричала я. – Папа! Ты меня смутил.

– Разве вас, Алена Ивановна, можно смутить?

– Представь себе! Это было много лет назад!

– Я не про первого гостя. А про человека-невидимку, который появлялся в наше с мамой отсутствие. Я не раз собирал одежду по всей квартире, разбросанную, видимо, в порыве страсти.

Я не была готова разговаривать на столь интимные темы с родителем и, совсем смутившись, запустила в него кухонным полотенцем. Мы долго смеялись. Папа пытался выведать мои тайны, но я отшучивалась и переводила тему. Мы вспоминали мои детские годы, папа рассказывал о своих мальчишеских проделках. Беседа была душевной и приятной. Наконец я вернулась к разговору о моей сердечной тайне и поведала про самого прекрасного мужчину на земле – про Эдуарда.

– Что-то мне нехорошо. Пойду отдохну. Все будет замечательно дочь! – подытожил папа мои откровения.

– Если хочешь, ложись в моей комнате, – предложила я, содрогнувшись от мысли, что папа будет спать на кровати, где умерла его супруга.

– Да… Это было бы… А ты?

– А я лягу на легендарном диване в зале.

Зазвонил телефон, папа поспешно вышел с кухни, а я осталась мыть кружки, внимательно прислушиваясь к разговору.

«Алло!.. Привет, Мариша. Все прошло, слава Богу… Я в порядке… И Алена… Нет, народу не было, никто не пришел… Я не знаю почему, зависит от людей… Завтра? Хорошо. У меня выходной… Да, погуляем… Хорошо, целую… Спокойной ночи.»

Папа положил трубку и вернулся на кухню.

– Спокойной ночи, Алена, – сказал Иван Павлович официально и удалился почивать.

– Спокойной, папа, ночи, – ответила я еле слышно.

Меня смутило, что папа снова обращался ко мне статично и холодно, будто я коллега по работе. Похоже, любимую дочь Аленушку вытесняет с ринга юная любовница Мариша… Каждый раз, когда она появлялась, отец становился чужим и закрытым. Она разрушала нашу семейную идиллию. Меня это злило.

Я написала записку для медведя и запрятала в кармане джинсов.

Я сильная…

Я справлюсь…

Я умею побеждать!

Глава 16
Акценты и истины

Я сидела на диване и смотрела в черный квадрат выключенного телевизора. В комнате было темно и тихо. Зашуршали обои – я вздрогнула и стала вглядываться в предметы, которые меня окружали. Сердце забилось от непонятного страха, вдруг охватившего мое естество.

– Не бойся, – прошептал кто-то мне на ухо.

Я медленно повернула голову, рядом со мной сидела мама…

Все внутри сжалось, я хотела закричать, но звук не выходил из горла. Мама рассматривала меня молча. Ее взгляд светился нежностью. Я успокоилась. Мы глазели друг на друга, никто из нас не нарушал благословенную тишину, царившую в доме. Как хорошо ее накрасили, теперь она всегда будет такой красивой, – пронеслось в моей голове. Мама только улыбнулась в ответ, казалось, она знает, о чем я думаю.

– Ты хорошо выглядишь, мама, – прошептала я. Она кивнула в знак благодарности.

– Я все время думала, что ты всего лишь спишь. И в любую секунду проснешься и встанешь, – сказала я немного уверенней.

– А тебе бы этого хотелось? – вдруг заговорила она.

– Очень. У тебя, оказывается, горбинка на переносице… Я и не замечала ее раньше.

– У меня с детства.

– И родинка. С правой стороны на шее.

– Правда?

– Правда. И ты так молодо выглядишь… выглядела! – испуганно произнесла я и уставилась на маму.

Я изучала лицо Майи широко распахнутыми глазами, словно впервые ее видела. Яд ссор отравил наши взаимоотношения, я лишила себя возможности любоваться ее красотой.

– Жаль, что твой папа этого не замечал, – произнесла мама с отчаяньем. – Если бы он уделял мне внимание… хотя бы немного… Просто оторвал бы взгляд от своих бумаг, посмотрел бы на меня и улыбнулся. Я бы чувствовала, что нужна ему. И ничего бы не было: ни ловеласа, ни ухода… За что он так со мной?

– Он ведь тебя любил…

– Он любил себя, Аленушка, себя. И свою любовь ко мне… Мама немного помолчала, затем добавила с горькой усмешкой:

– Я просто хотела привлечь его внимание. Сместить акцент.

– Ты хоть немного была счастлива? – спросила я осторожно.

– Да. Я была счастлива, когда родилась ты.

– Правда?

Крупные слезы потекли по моим щекам. Внутри открылась бездна холода, зубы мои начали стучать.

– А почему потом все изменилось? – выдавила я, сжимаясь в комок.

– Из-за обстоятельств.

– Это же неправильно.

– Что неправильно, дочь?

– Так жить – это неправильно.

– Все так живут, – пожав плечами, произнесла мама, а потом добавила уверенно: – Все!

Я хотела возразить. Мысленно перебирая знакомых мне людей, я пыталась вспомнить хотя бы одну счастливую семью, но, к сожалению, ни одного примера на ум не приходило. Неужели мама права?!

– Я хочу тебе кое-что сказать, – тихо сказала моя родительница с лучезарной улыбкой. – Я тебя очень…

Но она не договорила, громкий стук в дверь испугал ее, она уставилась в темную дыру-прихожую, будто сейчас оттуда выскочит сам черт. Стук повторился.

– Не уходи, не уходи, – шептала я, направляясь к входной двери.

Щелкнув замком, я быстро вернулась обратно в комнату, но мамы уже не было… – Ушла, – прошептала я безнадежно.

В зале появился Макс. Он был взъерошенный и таращился на меня пустыми глазами, будто его разбудили минуту назад.

– Зачем ты пришел? – спросила я зло.

– Мне показалось, что тебе плохо. Точнее, я почувствовал… и решил навестить тебя и поддержать.

– Это очень мило с твоей стороны. Спасибо.

Я бродила по темному залу и заглядывала в углы и укромные места, надеясь увидеть там Майю. Не обнаружив ее, включила торшер. Комната наполнилась тусклым светом. Я снова обеспокоенно обвела гостиную взглядом, но моей мамы нигде не было.

– Я и не надеялся, – растерянно сказал Макс.

– На что ты не надеялся?

– На то, что ваше величество примет меня.

Я внимательно смотрела на мужчину, с которым меня практически ничего не связывало. Мне не хотелось даже дотрагиваться до него. Чужд, – твердил мой разум. Лучики– морщинки рассыпались возле его слегка прищуренных глаз, прибавляя возраст. При свете торшера он казался очень старым.

– Наше величество примет вас, но только платонически, – сказала я холодно. – На большее не рассчитывай.

– Разве я варвар! В такой день, – возмутился мой бывший любовник и даже возвел руки к потолку, как артист в греческой трагедии.

– Какой день? – с иронией спросила я его.

– Ну… скорбный.

– Почему скорбный, ведь говорят, что там хорошо.

– Неизвестно. Смотря, куда тебя отправят: в ад или рай.

– В рай, обязательно в рай, – прошептала я задумчиво.

– Почему?

– Потому что ад на земле. Разве ты не понимаешь?!

Меня снова охватил жуткий холод, я взяла с многострадального дивана плед, чтобы хоть немного согреться.

– Как твоя супруга? – строго спросила я Максима.

– А что? – растерялся он.

– Не собирается на себя руки наложить?

– С чего ты взяла? – удивленно спросил Макс.

– Когда забирали маму из морга, там сказали, что идет волна самоубийств женщин за сорок.

– Может, это модно? Женщины западают на модные тенденции.

Я сверлила Макса взглядом. Он прятал глаза и топтался на месте, смущаясь, как школьник.

– Ты права, очень неудачная шутка, – начал он оправдываться.

– Почему же, очень смешно ты предположил, – отозвалась я задумчиво. Я снова обошла комнату и, убедившись, что мы с мужчиной не моих грез все-таки одни, уселась на диван, после чего таинственно произнесла:

– Только моя мама не из-за моды…

– А зачем?

– Ее никто не любил. Точнее, она этого не ощущала. – Я ужаснулась, потому что поняла, что нашла ключ ко всем своим несчастьям.

Нелюбовь – вот основополагающая причина моих самоистязаний. Я казнила себя за отсутствие чистых, искренних чувств и ощущений. «Любовь – это поэзия и солнце жизни» – сказал кто-то из классиков. В моем тусклом существовании не было ни солнца, ни поэзии.

– Разве это повод?

– Еще какой. Так страшно, когда тебя любят только теоретически, на словах. А практически ты не нужен.

Меня охватило волнение. Истина больно обжигала мое сознание. Это было настоящей пыткой. Я мысленно корчилась от боли. Макса, видимо, озадачило мое пограничное состояние, вызванное явлением мамы. Он решил перевести наш странный диалог в шутку:

– Если что, я готов.

– К чему?

– К практической любви.

– Дурак, – сказала я безразлично.

– Я просто хочу тебя отвлечь!

Макс подошел к дивану и уселся рядом со мной, рука его оказалась на моем плече. Он дышал возбужденно и сопел, его горячая ладонь, прижимающая меня к себе, вспотела. Мне стало обидно, что даже в таких ситуациях Макс остается просто похотливым мужиком.

– И все-таки ты пришел с этой целью? Да? – оскорбилась я.

– Ты глупая девочка, – произнес он тихо и поцеловал меня в лоб.

– А ты умный дяденька. Я правильно поняла? – процедила я сквозь зубы.

Ярость поднималась со дна моей души. Я чувствовала, что во мне зарождается ненависть к ставшему чужим человеку, сидящему рядом со мной.

– Предлагаю куда-нибудь пойти. Например, в ресторан, – попытался реабилитироваться стареющий Дон Жуан.

– Идиотская идея.

– Грубо.

– Я знаю.

Мне очень захотелось скандала, как в старые добрые времена. Только мама уже не могла удовлетворить мой энергетический голод… зато был Макс…

– Как мне тебя расшевелить? Чего ты хочешь? – озадаченно спросил мужчина. Нога его нервно вздрагивала, а в голосе появились нотки раздражения.

– Чего я хочу? Моя мама умерла! – выкрикнула я и зажала рот рукой, вспомнив, что в моей комнате спит вымотанный похоронами папа.

– Здесь что-то еще, – задумчиво произнес прозорливый Макс.

Я вскочила с дивана. Энергия бушевала во мне, хотелось выплеснуть, излить ее, чтобы очистить организм от горечи, отравляющей мои мысли, мои эмоции, мое сознание.

– Есть один момент, – произнесла я скорее себе, чем собеседнику. – У моего отца юная любовница!

– У многих отцов юные любовницы, – с иронией произнес дядя Максим.

Он тяжело вздохнул, видимо пытаясь погасить отрицательные эмоции. Нога его по-прежнему вздрагивала. Чтобы выглядеть непринужденно, мужчина развалился на диване, будто на пляжном лежаке.

– Она училась со мной в одном классе, – возмутилась я, с отвращением глядя на жидковолосого героя моего заканчивающегося романа. Он беззаботно улыбался и почесывал мужские причиндалы.

– Мир тесен! – весело сказал он.

– Меня не устраивает, что мир так тесен. Меня это бесит.

– Пусть отец попробует быть счастливым.

Злость плескалась в чаше моего терпения, подбираясь к самому краешку. Вот она – нужная фраза, в которую я вцепилась когтями! Ну, Макс, принимай удар, – пронеслось в моей голове. Я посмотрела на него с презрением и вылила желчь:

– А ты тоже пробуешь быть счастливым?

– Я не пробую… Я счастлив, – невинно произнес мой немолодой любовник.

– Да? Интересно…

– Что тебе интересно?

– Мне интересно, почему ты счастлив. Наверное, от сознания того, что рядом с тобой юное создание… молодая любовница, умница-красавица.

– Не такая уж и умница, раз ведет такие глупые беседы.

– Глупые беседы… Хм. Ты же сам задаешь вопросы. А ответы тебя не устраивают. Хочешь откровенного разговора?!

– Даже не знаю, – немного испуганно произнес Макс. – Ну давай. Думаю, тебе это надо, в отличие от меня.

Он сел, покорно сложив руки на коленках, изображая пай-мальчика. Меня раззадорила его игра. Вот он, самый край! Я готова была отрезать болезненные отношения с работодателем и шагнуть в новую жизнь, в которой не будет места лишним людям. Мы принимаем ответственные решения и раскручиваем колесо фортуны для того, чтобы впускать в наше унылое существование лучи надежды… надежды на то, что жизнь может быть прекрасной… цветной… яркой… позитивной…

Я начала экзекуцию:

– Знаешь, почему я с тобой?

– Почему? – глухо спросил Макс, опасаясь услышать ответ.

– Хочу понять, почему старые пердуны западают на малолеток!

– И что, удалось понять?

– Отчасти. Но я не уверена, что права во всем, во всех своих догадках. Один мой знакомый преклонного возраста сказал, что все мужики педофилы. Шагая через сорокалетний рубеж, они тянут свои сморщенные ручонки в трусишки молоденьким девушкам. Проблемы потенции тоже сказываются. Старые, потасканные жены с растяжками после родов уже не впечатляют седеющих романтиков, им подавай молодые упругие тела, неиспорченные временем и жизнью! Дамам бальзаковского возраста пожилые герои должны доказывать свою материальную, моральную и сексуальную состоятельность. А вот юным особам достаточно слов и подарков! У вас товар, у нас купец – удобные отношения. В постели молоденькая пава, может, и поморщится – вы не заметите при выключенном свете. Она подыграет и вам, и себе! В конце концов – есть фантазия! Псевдолюбовь взамен на осязаемые блага!

Меня несло по реке слов. Дядя Максим слушал смущенно мои изливания и возмущения по поводу возрастных соотношений. Я подытожила свою речь тем, что старческая тяга к юности – это преступление.

– Я думал, что ты меня любишь, – прошептал растерянно Максим, глядя перед собой. Мои откровения его явно смутили. Он сидел такой жалкий, как потрепанный петух, в след которому, кудахча, хохочут нетоптаные курицы-несушки.

– А твоя жена тебя любит?

Макс помолчал, затем встал с дивана и отошел к окну. Лицо его было искажено гримасой отчаянья. Видимо, он не ожидал, что ему придется испить огромную чашу яда. Но я не успокаивалась, во мне кипел адреналин. Вкус крови пьянил меня, я была обязана догрызть дядю Максима и добиться его капитуляции. Я напоминала себе мать, и, как ни странно, меня не смущал сей факт… В конце концов, я дочь своих родителей!

– Неужели вы не говорите о любви с супругой? – ехидно спросила я.

– Мы развелись.

Информация о расставании с узаконенной второй половиной была неожиданностью, но мне хватило сил не подать вида, что я ошарашена этой новостью. Ни один мускул не дернулся на моей застывшей стервозной маске.

– Да? Почему ты не сказал? – спросила я безразлично.

– Я надеялся, что тебе это неважно.

– Неважно? Спать с женатым человеком все равно, что совершать преступление.

– Раньше ты так не думала.

– Раньше я ни о чем не думала. Я хотела понять… и все.

– И что же ты поняла?

– Я поняла, что мужчина, живущий долгое время в браке, теряет сексуальное влечение к жене, а она к нему. И оба от этого страдают. И ходят на сторону, как блудливые коты. И кошки, конечно же…

Мой экс-любовник долго возмущался, не понимая причину моего буйства, после чего бросился ко мне и начал меня лобзать, оставляя липкую слюну на моем лице. Я сидела на диване, замерев, а он тискал мое тело, тяжело дыша от возбуждения. Похотливый мужик взял верх над добрым, сочувствующим Максом. Видимо, есть что-то будоражащее, сексуальное в скандалах… – Ну что? В койку, пупсик? – сказала я разочарованно. – Если ты так хочешь, потешимся напоследок, так уж и быть! Можем разложить наш истерзанный временем диван. Кстати, папа дома. Но он, наверное, поймет тебя, как мужчина мужчину. У него тоже бывает эрекция.