355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Юлия Зеленина » КС. Дневник одиночества » Текст книги (страница 1)
КС. Дневник одиночества
  • Текст добавлен: 6 октября 2016, 20:06

Текст книги "КС. Дневник одиночества"


Автор книги: Юлия Зеленина



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

Юлия Зеленина
КС. Дневник одиночества

Предисловие

Меня зовут Алена. Мне двадцать с лишним лет… больше лишних лет, чем хотелось бы на самом деле… Я отношусь к околотридцатилетним женщинам. Не гламурная красавица, но и не уродина. Таких как я называют симпатичными, а выражаясь современным сленгом – «ничо так». Мужчинам я нравлюсь благодаря своей харизме и острому уму.

Я расскажу любопытную историю моей жизни, немного грустную, а если начистоту – совершенно дурацкую… Дурацкую, поскольку в ней почти нет позитива. Точнее, он есть, но его мало. Может, кто-то из вас пожалеет, что истратил деньги на эту книгу, а кто-то испугается, узнав на этих страницах себя. Я не стану ничего приукрашивать, пусть будет все в меру откровенно…

Итак, дорогие друзья, я поделюсь с вами рецептом: как из ангелочка превратится в конченую суку. Не надо морщиться, я чувствую, что словосочетание режет ухо, но ведь из песни слов не выкинешь!

Мой папа, Иван Павлович, когда я выражаюсь грубо, становится очень грустным, и, глядя на меня усталыми, измученными глазами, тяжело произносит: «Я ведь тебя совсем не так воспитывал». Есть в его интонации что-то безысходное… Да, правда, папа меня совсем не так воспитывал… Он хороший человек, мне его даже жалко иногда. Но, с другой стороны, он творец своей судьбы, и все горести, которые он хлебнул в жизни, спровоцировал сам! Он не справился по вине моей мамы!

Моя маменька – пчелка Майя. Ее действительно зовут Майя, и трудится она аки пчелка. Папа не любит, если я говорю о ней в таком тоне. А я не могу иначе… Сверхурочная работа мамы – одна из ступеней на пути моего становления «КС».

«КС» – это аббревиатура, сокращение от словосочетания «конченая сука». Как-то все сумбурно… начну с самого начала…

Глава 1
Самое начало

Итак, детство… В нашей квартире стоит древняя стенка, антресоли в которой хранят фотоальбомы. В семейном архиве снимки никому не нужные и никому не интересные, кроме меня. На потрепанных прямоугольниках веселые картинки: я в пеленках, я в три года в компании попугая и обезьяны, я на лошадке, я в первом классе… и так далее. Обычная жизнь маленькой девочки, растущей в среднестатистической семье.

Я была послушным хорошим ребенком. Носила бантики и нарядные коротенькие платьишки. Глядя на меня, старушки умилялись и всегда пихали карамельки и ириски. Меня это раздражало. Я смотрела на их сморщенные лица и на щели-рты, из которых слышалось сюсюканье: «Ай, какая маленькая принцессочка! Мамина помощница растет!». Мне хотелось схватить детскую лопатку, которой я ковырялась в песочнице во дворе, и шлепнуть со всего размаху по беззубому рту! Но я ни разу так не сделала: не позволяло воспитание! Чутье мне подсказывало, что приступ агрессии приведет к чему-то очень нехорошему. Я замирала, глядя на навязчивых старушонок, и терпела их внимание.

– Стесняется, – оправдывала мать, натянуто улыбаясь, мое состояние истукана.

– Поди, болеет чем, – шептались между собой дряхлые соседки.

Мы были не бедны, но и не богаты. Папа преподаватель, а мама… администратор в гостинице. Радушная хозяйка города! Она была очень общительная. Больше всего на свете любила общаться с приезжими командировочными мужичонками. Это – нескучная часть ее сирой и унылой жизни. Особенно обременило ее и без того тягостное существование рождение дочери, то есть меня… С чего я взяла?

Я сделала такой вывод из-за ее постоянных ссор с папой. Она совсем не стеснялась того факта, что я все слышу… Мне было очень плохо от этих скандалов! В самый разгар родительской перепалки я забивалась в угол между диваном и стеной, и сидела в своем укрытии, почти не дыша, обхватив колени.

Помню очень досконально одну из ссор: папа задержался на работе, и это вызвало приступ агрессии у матери. Она сидела на диване в зале и нервно дрыгала ногой, уставившись в пустоту. Хлопнула входная дверь, она вздрогнула и начала покусывать губы, готовясь к нападению. Наконец в комнате появился папа.

– Почему ты задержался? Где ты был? – спросила мать очень строго, будто перед ней мальчишка-школьник, заигравшийся во дворе.

– Я был на работе, – спокойно ответил папа и развернулся, чтобы уйти на кухню, ведь после затянувшегося рабочего дня его желудок требовал пищи.

Мать не устроил его исчерпывающий ответ, и она раздраженно бросила ему в спину:

– Скажи мне правду!

– Я говорю правду, – устало выдавил папа.

Я сидела в кресле и смотрела телевизор. Это было основное мое занятие, когда рядом находилась Майя. Она усаживала меня к говорящему ящику и строго-настрого запрещала передвигаться по дому. Правда, иногда я оставалась в своей комнате.

В продолжение назревающего скандала мама вскочила с дивана и подбежала ко мне, схватив за руку, стала встряхивать как плюшевую игрушку и выговаривать отцу:

– Ты совсем не занимаешься ребенком! Она вырастет дебилом!

– Ну что ты говоришь?!

– Она и твоя дочь! – не унималась мать.

– Я знаю.

– Почему только я должна ей заниматься? Я задыхаюсь…

– Ты больна? – спросил папа, стараясь выглядеть обеспокоенным.

Мать смерила его презрительным взглядом и сухо произнесла:

– Нет. Я задыхаюсь от отсутствия свободы!

После этой фразы она разжала свои тонкие пальцы и освободила мою руку. Я нырнула в укромное местечко между стеной и диваном и затаилась. Я чувствовала, что начинается привычная семейная гроза.

Папа нервно ходил по комнате, подбородок его дрожал, и возмущение вырвалось криком из гортани:

– Что ты хочешь?! Чтоб я работу оставил?! Давай, давай поменяемся! Я буду сидеть с ней дома, а ты работай!

– Не надо в крайности бросаться. Я устала, понимаешь?! Устала, – орала в ответ мать.

– От чего ты устала? От материнских обязанностей?

– Не надо говорить так со мной!

Столько «не надо» в оправдание того, что материнский инстинкт не прижился в бедной женщине с солнечным именем Майя. Она сверкала глазами, словно ведьма из злого мультика. Голос ее хрипел. Мать извергала гнев и обрушивала его на сопротивляющегося супруга. Полился нескончаемый поток оскорблений. Мне казалось, что оба родителя получают удовольствие от крика. Я сначала затыкала уши, сидя в своем укрытии, а когда ор родителей становился невыносим, тихо шептала: «Чему бывать, того не миновать». Эту фразу часто повторяла моя бабушка. Я тогда не понимала смысла произносимого, но мне казалось, что эти слова волшебные, и если их произнести много раз, то все сложится хорошо. И это помогало. Правда, ненадолго… Наконец, я пошла в садик, и матери стало легче дышать, а на выходные меня сдавали бабушке. Ведь папа брал работу на дом: изготовление курсовых и репетиторство, а я его отвлекала своими «почему?», да и просто требованием внимания, обыкновенного, родительского… Майя устроилась на работу в гостиницу, и стала очень старательно отдавать себя профессии, все трудилась сверхурочно. Но скандалы все равно не прекращались, а моя поговорка совсем перестала помогать. Тогда я изобрела новый способ останавливать поток ругательств родителей: я выскакивала из своего укрытия и, становясь посередине комнаты, громко декламировала, что в садике мы разучили новый танец, а потом его показывала. Родители замирали, глядя на меня. Папа – растерянно, а мать недовольно, ведь я ей срывала такой спектакль!

Так и жили… А потом первый класс. Гладиолусы из бабушкиного огорода и незнакомые лица таких же, как я, оболтусов, с которыми мне предстояло постигать азы знаний и взрослеть. Тяжелый ранец, от которого болела спина, и огромный бант на макушке. Когда дул ветер, я боялась, что он начнет крутиться, как пропеллер, и меня унесет.

На счастье матери, в начальной школе существовала продленка. И первые три года я находилось под чутким взором классной руководительницы Марьи Антоновны. Старая ведьма с грозным прищуром держала нас в строгости и орала так, что дрожали стены школы. Казалось, она ненавидит детей и преподавание для нее настоящая каторга. Каждый учебный день начинался с отчаянного вздоха. Марья Антоновна смотрела на нас с такой ненавистью, будто работала много лет бесплатно. Хотя при родителях эта лицемерная женщина была само очарование! Так что жаловаться на злую учительницу было бесполезно. Класс наш был самым тихим. Мы боялись ее.

– Зато она делает уроки уже в школе! – оправдывалась мать перед папой. – И мне не надо устраивать скандалы, заставляя ее выполнять домашнее задание! Она ведь у нас не поддается дрессировке!

– Ты так о ней говоришь, словно наша дочь животное!

Я слушала мирную беседу родителей за ужином и ужасалась: они говорили обо мне как о кукле, купленной в магазине. А еще я заметила, что никто из них меня не называл по имени… Папа говорил слово «дочь», а мать ограничивалась местоимением «она».

Пережив начальную школу, я с великой радостью перешла в пятый класс. Марья Антоновна осталась в прошлом. Данному факту я радовалась настолько, что стала учиться на пятерки. Учителя полагали, будто успехи в учебе – заслуга моего отца, ведь он был преподавателем в институте. Но Иван Павлович со мной не занимался уроками. Я росла самостоятельной. Единственная его заслуга: он всегда со мной разговаривал. Папа интересовался, как прошел мой день, что я думаю по тому или иному поводу… Подозреваю, что именно поэтому я такая болтливая. Что касается матери… Она бросила нас, когда мне исполнилось 10 лет.

Глава 2
Жизнь без пчелки Майи

Никогда не забуду тот день. Я пришла из школы, уже в прихожей меня смутила какая-то жуткая тишина, что-то витало в воздухе такое… даже не могу объяснить! Я бросила свой портфель прямо в коридоре и тихонько на цыпочках стала пробираться в зал. Папа сидел на диване, надломленный, но какой-то большой, словно выросший в два раза! Он казался поверженным греческим богом (нам как раз в этот день рассказывали про Зевса). И вот я прихожу, а громовержец сломан. Папа не слышал моих шагов. Я постояла напротив с минуту и тихо произнесла: «Папа». Он не реагировал. Я позвала громче, отец вздрогнул.

– А… доченька, – сказал он скрипучим голосом. – Ну, как прошел твой день?

– Получила пять, – еле слышно ответила я.

– Это хорошо, – сказал папа, снова удаляясь в свои мысли.

Я решила во что бы то ни стало вернуть его из тумана сознания и стала говорить более громко и уверенно:

– Я получила пять по внеклассному чтению.

– По внеклассному? Это как?

– Это когда не по школьной программе.

– Понятно, – произнес папа с трудом.

Вдруг из его глаз покатились здоровенные слезы. Я уставилась на них как завороженная. Я привыкла слышать о том, что настоящие мужчины не плачут. А папы тем более.

– Ты заболел? – чуть дыша, спросила я.

Он в ответ грустно улыбнулся и повернул ко мне лицо, мокрое от слез.

– Я? Нет, я здоров как бык.

– А почему ты плачешь?

Папа сделал паузу, опустил глаза и отвернулся. У меня вспотели ладошки, я нервно терла их об юбку в ожидании ответа.

– Потому что зашло солнце, – выдохнул папа.

Я не поняла тогда, что именно имеет в виду страдающий родитель, но у меня сжалось сердце как-то не по-детски. Будто я в один миг повзрослела. Я осознала, что теперь все будет по-другому. Я подошла к нему и прижалась сильно-сильно. Мне хотелось сказать ему что-нибудь приятное. Я обхватила ладошками его колючее лицо и, повернув к себе, очень серьезно заявила:

– Ты самый лучший папа на свете!

В его потухшем взгляде забрезжил огонек жизни. Он даже улыбнулся. Прижав меня к себе, тихо прошептал:

– Какая человечная у меня дочь!

Я растерялась, не понимая смысла слова «человечная». Но, судя по интонации, оно означало что-то очень хорошее.

Мы долго сидели обнявшись и напряженно молчали. Я даже не спросила, где Майя: боялась услышать что-то очень страшное. Невероятно страшное. То, что может даже свести с ума…

Мы с папой жили дружно. Он много работал, покупал мне подарки. Каждую неделю я получала какой-то сюрприз. Это и хорошо, и… Вы понимаете, что это тоже путь к КС? Какое у меня сформировалось отношение к противоположному полу, благодаря активному вниманию со стороны главного мужчины моей жизни? Я отвлеклась… Да, может показаться, что уже тогда я стала КС, ведь я совсем не вспоминала про главную женщину своей жизни, которая так непорядочно покинула наш дом. Я делала вид, что не вспоминала, а по ночам хныкала и мечтала о полноценной семье. Да, я не любила мать, но тем не менее дочерний инстинкт требовал ее присутствия в моей жизни. И в школе мне проходу не давали уроды – одноклассники. Их искренне смешило, что мы с папой живем вдвоем. Уж не знаю, каким образом просочилась в школу информация о том, что мама сбежала от нас с молодым любовником… В общем, я стала изгоем! Нет, меня не забивали камнями, и суд товарищеский не устраивали. Просто смотрели как-то… я не знаю… как на мышь серую: вроде миленькое существо, а все равно паразит!

Общалась я только с одной девочкой Фродей (это придуманное мною сокращение от полного имени Афродита). Недоумки-родители назвали ее в честь греческой богини, а потом взяли да и разбились в автокатастрофе, тем самым приговорив ее к изгнанию из общества. Видели бы вы эту богиню! Уж если в честь кого-то ее и можно было назвать, так разве что в честь сказочного персонажа с веселым именем Винни-Пух! Сильно она напоминала глупого медведя из мультфильма. Мне с ней было удобно.

В мои школьные годы одноклассники не воспринимали тех, кто на них не похож. Ублюдочная массовая философия! Ты просто обязан быть таким, как все: выходец из честной трудовой семьи, в которой родители либо разведены, либо папа умер от цирроза печени. Другие сценарии жизни не признавались. Так что наши с Афродитой грустные аномальные судьбы объединяли нас, и мы были нечто вроде подруг, мини-лагерь против всех. Первое время школьная подружка обижалась на придуманное мною сокращение имени. Ей казалось, что Фродя звучит как Федя. А потом ничего, привыкла. Я даже несколько раз дралась за нее, – уж сильно меня задевали обидные реплики в ее адрес, потому что каждый из класса стремился оскорбить малосимпатичную девушку с именем богини.

С пятерок я съехала на четверки. Папа не вмешивался в мою учебу, его устраивали средние оценки. Он так и говорил: «Хочешь быть посредственностью – будь! Только закончи школу!» И ради папы я тянула лямку образования на отметку четыре. Иногда, если были приступы знаний, я получала пятерки, а мой родитель отмечал их подарком или небольшой суммой денег. Время от времени я усилием воли готовилась тщательней к урокам и приносила домой товар – высшую оценку, обменивая его на хрустящие купюры. Но я не злоупотребляла денежно-пятерочным оборотом. Уже тогда моя философия гласила: «эН эС эС!» (В то время аббревиатуры были в моде.) Расшифровывался мой лозунг следующим образом: Нищая, Свободная, Счастливая! Это служило оправданием моего нежелания учиться, признаю…

А однажды моего папочку вызвали к директору, потому что я, посмотрев фильм «Чучело», побрилась наголо. Гладенькая блестящая голова вызвала возмущение общественности и нездоровый интерес. На меня приходили взглянуть из всех классов, как в старинные времена в цирках смотрели на женщин с бородой. Меня забавляло это внимание до тех пор, пока учителя всех дисциплин не сочли своим долгом провести со мной воспитательные беседы. Общество не понимало, как двенадцатилетняя девочка могла сама сбрить себе волосы! «Пагубное влияние телевиденья!» – громко заявляли одни. «Вот что делает с детьми отсутствие матери», – говорили другие и недовольно качали головой.

Я сидела возле кабинета директора на подоконнике и ждала папу. Что ему говорили в течение полутора часов, я так и не узнала. Он вышел очень грустный и посмотрел на меня безнадежным взглядом… Мне стало понятно: он сильно переживает. Но наказания не последовало. Папа купил мне несколько головных уборов (косынки, кепки, панамы) и строго-настрого распорядился, чтобы я блестела в школе не лысиной, а знаниями.

Глава 3
Возвращение блудной мамаши

С момента ухода Майи прошло два года, и вот однажды она вернулась. Но не ко мне. И не к папе. У нее закончились деньги, и юный ловелас, с которым мать бежала в ночи, бросил ее. Наговорил всяких гадостей напоследок и вышвырнул из своей жизни как ненужную вещь, как начавшую вонять половую тряпку, как… Долго можно перечислять ассоциации, которые возникают при данном факте… В такие моменты я глубоко дышу, чтобы не нервничать. Мой папа сказал, что это верный способ справиться с приступом агрессии. А еще нужно представить оранжевый цвет: он позитивный и помогает успокоиться.

Итак, мать моя, брошенная молодым и неразборчивым в половых связях любовником, вернулась в наш с папой дом… Она стояла в проеме двери гостиной такая чужая… такая порочная… и играла роль раскаявшейся женщины! Руки ее с облезлым маникюром тряслись, а глаза на бледном и скорбном лице воровато бегали. Как смешно она выглядела!

Гулящая женщина с весенним именем Майя мямлила себе под нос оправдания, будто маленькая девчушка, разбившая мамину любимую вазу:

– Сама не знаю, как так случилось, словно помутнение рассудка… Я смотрела на нее, и меня тошнило! Оттого тошнило, что весь этот концерт для папы был неправдоподобно надуманным! Мне хотелось заорать, словно известный деятель театрального искусства: «Не верю!» Но разве могла я себе это позволить? Я – девочка двенадцати лет…

Папа сидел молча. В ту минуту, когда жена его блудная появилась на пороге, он внешне прибавил лет пять возраста. Сидел как истукан. А я видела, что по коже у него мурашки, что внутри у него такая буря, которая смыла бы целый город. Но он сдерживался. Во имя чего?!

– Я была не права! Я совершила ошибку, – бесконечно повторяла мамаша, как заезженная пластинка.

Моя фантазия рисовала кровавые картины: публичную казнь любительницы прелюбодеяния. Наша развратная Майя пригвождена к позорному столбу, а вокруг беснующийся и плюющийся народ. Она молит нас с папой о пощаде, но мы непоколебимы… Он, конечно, усомнился бы в правильности решения сжечь порочную Майю на костре, но я убедила бы его, что только так мы можем спасти ее заблудшую душу!

Пока я мечтала, мать встала на колени, будто почувствовав жар костра, который поглощал ее в моих фантазиях. Папе были противны ее унижения – он даже отвернулся. Женщина, молящая о пощаде, делано всхлипывала, но только слез ее не было видно.

– Прости меня, Ванечка, – проскулила она и поползла прямо на коленках к дивану, где, согнув спину, тихо старел отец.

Мне хотелось поддержать ее скорбный путь бодрой фразой, но язык мой онемел. Да и в голову, кроме сквернословия, ничего остроумного не приходило.

– Слышишь меня? Ну что ты молчишь, ну, закричи на меня! Ну, ударь! Ну, сделай что-нибудь! Слышишь? – заблажила она срывающимся голосом.

Я будто вернулась в детство, во времена скандальных дуэлей. Я ждала, что сейчас папа встанет и выльет на нее весь гнев, накопленный за эти два года, пока мать растворялась в объятиях молодого прощелыги. Но только на этот раз я не спряталась бы в дырке между стеной и диваном. Не только потому, что я туда уже не влезла бы. Я желала насладиться ее болью, ее унижением. Я мечтала видеть, как эта женщина станет умолять отца о пощаде, валяясь в ногах.

Мать продолжала орать. Глаза ее, казалось, вот-вот лопнут. Устав от собственного крика, она набросилась на моего папу и что есть силы принялась хлестать его по уже седой голове. Папа сидел, как тюфяк, не сопротивляясь и не реагируя на удары. На его лице появлялись красные пятна от рук-плетей, мечущихся в воздухе… Наконец из его горла вышел звук, напоминающий хрип, и он зарыдал… Господи, я никогда не видела его таким ничтожным! Папины слезы отрезвили беснующуюся мать, она пришла в себя.

– Ну что ты? Что случилось? Я же здесь, – сказала она ласково будто говорила с маленьким ребенком. – Все хорошо… Я дома… Теперь я никуда не уйду…

Мне было противно. Приступы тошноты снова душили мое естество. Мать делала вид, что не замечает меня, и повела папу в спальню. Наверное, чтобы совершить половой акт примирения… Я стояла одна посреди зала и глубоко дышала. Я никак не могла представить оранжевый цвет… Коричневый, серый, грязно-зеленый…. На моей палитре была мрачная цветовая гамма. Построенный замок—мечта оказался из песка и был разрушен нахлынувшей волной – Майей. В нашу с папой жизнь вновь вошло инородное тело, которое разрушает устои семьи и лишает возможности греться в лучах простого человеческого счастья. Папа принял ее. С тех пор пчелка Майя жила у нас. Где-то там работала и что-то там делала. По вечерам задерживалась, как в старые добрые времена…

Я ненавижу тот день, когда она вернулась! Папа ее очень любит. До сих пор. Любит. Но не уважает. Странно все-таки… Я бы на его месте… Ну да ладно. Без чернухи. Украшением нашей квартиры, я бы сказала даже ее достопримечательностью были здоровенные ветвистые рога! И это тоже туда, к КС.

Однажды я пришла домой с разбитым носом. Папа работал дома, ковырялся в очередной курсовой работе. Выходя с кухни с кружкой чая, он увидел меня в коридоре.

Я пыталась спрятать расквашенный нос, но он заметил следы побоев и удивленно спросил:

– Что с тобой стряслось?

– Запнулась и упала, – находчиво придумала я.

Отец не услышал мой ответ, потому что мысли его были погребены в работе. Он кивнул, пробубнив «хорошо», и прошуршал тапками в зал. Надев домашнюю обувь, я прошла за папой. Меня трясло от бешенства, перед глазами стояла картина мечущихся в воздухе портфелей. Хотелось немного отвлечься и выпустить пар.

– Папа, что такое «блядь»? – спросила я звонко, с интересом глядя в спину сидящего за столом родителя. Я была развитой девочкой и давно знала, откуда берутся дети, как именно их «делают» и что такое падшая женщина. Я решила надеть маску маленькой девочки и послушать, какое объяснение прозвучит из уст дорогого мне человека, потому что считала: мой папа тоже причастен к произошедшему. Иван Павлович покашлял, отхлебнул горячего чая и через внушительную паузу подошел ко мне.

– Зачем ты интересуешься? – спросил он растерянно.

– Для общей информации, – деловито заявила я.

Глаза его были круглые, как два блюдца. Я даже видела в них свое отражение. Меня смешила отцовская беспомощность, но я терпеливо ждала ответа на важный вопрос.

– Понимаешь, дочь, – папа растягивал слова. – Бывают такие женщины… Они не очень плохие… но живут не совсем правильно. Не надо о них думать! Это чужие тети, с которыми не стоит общаться.

Естественно, набор слов, произнесенный интеллигентным Иваном Павловичем, не удовлетворил меня.

Я почесала разбитый нос и беззаботно произнесла:

– А мальчишки сказали, что блядь – это моя мама.

Отец снова закашлял и заморгал быстро-быстро, словно ему в глаза залетело десять мошек.

– Не слушай никого! Никого! Слышишь меня, дочь?! Твоя мама – хорошая женщина. Только она запуталась!

– Почему запуталась?

Папа всплеснул руками и сел напротив меня на корточках. Теперь я смотрела на него сверху вниз.

– Дочь, ты у меня большая и… не спрашивай меня, пожалуйста! – произнес он с тоской. Слезливые глаза папы стали плохой традицией. Он выглядел удрученно. Но я жалела его. Улыбнувшись, прижала его голову к себе.

– Не переживай, папа. Я уже все понимаю. Только хочу попросить у тебя разрешения.

Иван Павлович отстранился и посмотрел на меня серьезно, будто я была взрослая, а не он.

– Если меня станут обижать, можно я буду отбиваться?

Папа чмокнул меня в разбитый нос и сказал дрожащим голосом:

– Доченька, давай договоримся! Если тебя станут обижать, всегда давай отпор!

Дружеским рукопожатием мы скрепили наш договор.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю