Текст книги "Любовная мелодия для одинокой скрипки"
Автор книги: Юлия Лианова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Михаил вернулся в зал за минуту до звонка, рассчитав время так, чтобы не было необходимости погружаться в театральный треп. Но разговора избежать не удалось. Девушка сразу же заговорила:
–?Вы знаете, я сидела и размышляла.
«Хотел бы я с такой же легкостью сказать о себе „размышлял“, подумал он.
–?Я потрясена...
«Удивительно оригинальное заявление».
–?Но я не совсем согласна...
«Ишь ты, она не совсем согласна. С чем же, интересно?»
Но действие началось, и он отложил вопрос на потом.
В гардеробе она протянула ему руку и просто сказала:
–?Огромное спасибо! А теперь я побегу.
–?Вы думаете, что Родик ждет вас?
–?Пусть только попробует не ждать!
–?В таком случае держитесь за мной, я попытаюсь протолкаться как можно быстрее.
Она благодарно взглянула на него, он попытался понять, что таится в глубине этих огромных темных глаз – легкая ирония, интерес, раздражение, но не додумал, так как пришлось действительно поработать локтями и плечами. Они вышли в переулок, девушка сразу же стала оглядываться в поисках Родика. Михаил стоял рядом и терпеливо ждал. Он бы и сам не мог сказать, почему ему не хотелось, чтобы Родик, эдакий верный рыцарь, вдруг появился сейчас здесь. И Родик не появлялся. Они сделали круг у театра, перешли на сторону станции метро, посмотрели там, девушка раздраженно сказала Михаилу, что не держит его, что он может идти, Родика она сама дождется, не надо ее опекать, она совсем не такая маленькая, как он думает!
–?А как вы будете добираться до дома?
–?Мне на метро, – коротко ответила она.
Михаилу не хотелось, чтобы она вот так, на метро уехала из его жизни.
Он так и сказал.
–?Вы знаете, я вот этого и боялась весь спектакль.
–?Чего этого?
–?Что вы захотите получить плату за билет.
–?И что тогда?
–?Я изменю о вас мнение и сбегу в метро.
–?Какое мнение?
–?Воспитанный, приличный, солидный...
–?Почти молодой человек.
Она фыркнула.
–?Ну вот, вы улыбаетесь, и я осмеливаюсь признаться, какую плату я бы мечтал получить: вы дадите мне ваш номер телефона, и я приглашу вас в любой театр на любой спектакль по вашему выбору. А сейчас, коль скоро Родик так и не появился, мы сядем в мою машину, я отвезу вас домой, доведу до вашего подъезда и, если разрешите, поцелую ручку и откланяюсь.
В машине она огляделась, рассматривая кожаную обивку сидений, и спросила:
–?Вы театральный администратор?
–?Почему вы так решили?
–?Ну, вы сказали: в любой театр на любой спектакль...
–?Театральные администраторы обычно в чужие театры не ходят.
–?А куда ходят?
–?Если есть время, в Сандуновские бани.
Она помолчала, обдумывая:
–?Это вы серьезно?
–?Разве можно говорить о чем-либо серьезно после такого трудного спектакля? Мозгам нужен отдых.
Она опять помолчала.
–?Поскольку я совершенно нагло хочу в любой театр на любой спектакль, – вдруг сказала она стремительно, словно боясь, что передумает, – и уже решила, что оставлю вам мой телефон, давайте знакомиться. Меня зовут Инна, я студентка. Тут я вас разочарую – студентка самого непрестижного института, Московского областного педагогического, будущий педагог-историк.
–?А почему вы думаете, что я надеялся обрести в вас студентку института международных отношений? И вообще, кто вы такая? Какой-то попугайский счастливый билетик.
–?Что-что?
–?Знаете, билетик, который вытаскивает попугай, сидящий на плече старика-шарманщика. Вот вы и есть мое попугайское счастье. Вы не сказали мне, куда ехать...
...Если бы не таинственный Родик, то скорее всего Михаил расстался бы с Инной у ее подъезда и не стал бы звонить и предлагать поход в театр. Но что-то зацепило его. Через три встречи он понял, что увлечен застенчивой и одновременно раскованной, эрудированной и бесцеремонной, временами замкнутой, умненькой и очень хорошенькой девушкой. Дочь педагогов, она без ужаса думала о будущей работе учителем и согласна была даже начать преподавать в областной школе. Правда, у нее имелась тема, облюбованная для защиты кандидатской диссертации, и некая смутная мечта о работе в каком-нибудь научно– исследовательском институте. И еще она была страстная театралка. Михаил в шутку подначивал ее, допытываясь, как же она сможет ходить в театр, если будет преподавать в области?
–?Придется смириться и пользоваться моими услугами, я смогу возить вас на машине туда и обратно.
–?Куда – обратно? Неужели вы думаете, что я смогу жить в областном городишке? Я в любом случае буду ездить домой.
–?К маме и папе?
–?А может быть, к Родику... – Инна многозначительно улыбнулась.
После этого разговора Михаил понял, что Родику уже уготовлена отставка и что дело только за ним, за его решительными действиями. Но он не торопился. Было удивительно приятно смотреть на девушку и знать, что ты в любой момент можешь начать говорить ей самые важные слова в ее жизни. Что она ждет их и даже удивляется, почему он до сих пор молчит. И что он сам ждет от себя решительных слов и тоже удивляется, почему до сих пор не произнес их, и пытается понять, что мешает ему – уж не ощущение ли, что между ними почти двадцать лет разницы в возрасте и что эти двадцать лет непреодолимы не только для него, но и для нее?
Интересно, думал он, когда Родик будет извлечен из ножен памяти, как оружие, способное заставить его все же произнести решающие слова?
Инна познакомила его с родителями – дань традиционному ритуалу, предшествующему этим самым словам, хотя еще и не произнесенным.
Мать Инны, Берта Витальевна, оказалась молодой красивой женщиной с живыми карими глазами, пышными темными волосами, подтянутая, стройная, с едва намечающейся полнотой. Если хотите представить жену в будущем, вглядитесь в ее мать, сказал кто-то. Мать его устраивала. Пожалуй, во всем, кроме одного, – неизбывного учительского тона, безапелляционного и наставительного. Боже, ведь и Инна станет педагогом, если не защитится. Значит, моя задача – сделать все, чтобы она защитилась...
Он поймал себя на этих мыслях и понял, что внутренне уже все решил и что дело только за подходящим случаем, чтобы произнести сокровенные и банальные слова: «Будьте моей женой!»
Он еще немного потянул и познакомил Инну со своей матерью. Мать все сразу поняла, разволновалась и мгновенно прониклась нежными чувствами к матери будущих внуков. Михаил смотрел на двух женщин и думал, что только в старых еврейских семьях возможно такое безоговорочное принятие будущей жены. Хотя почему в еврейских? Он как-то не задумывался над национальностью Инны. Она происходила из старой интеллигентской еврейской семьи, перебравшейся в Москву из Риги перед самой войной и до сих пор благославляющей того начальника, который это решил, иначе быть бы им в концлагере. И в то же время, понимая, что чудом избежали судьбы тысяч своих соплеменников, они с удовольствием вспоминали замечательную довоенную жизнь на берегу Балтийского моря, рядом с прославленным курортом.
Прибалтийское происхождение родителей проглядывало в неуловимом акценте, тяге к немецкой культуре и воспитанной на протяжении нескольких поколений пунктуальности и аккуратности.
Он познал, говоря языком Библии, жену свою Инну только в ночь свадьбы. Было многолюдно, шумно, друзья по плейбойской молодости были уверены, что свадьба лишь формальность и что все уже давно произошло, и потому не торопились уйти и оставить молодых на пороге спальни. Михаил почувствовал, что все не совсем просто, когда, полуобняв жену, вдруг ощутил, что ее колотит самая натуральная жуткая дрожь. Она подняла на него глаза, ставшие от волнения как две черные пропасти, он, все еще не понимая, налил ей серебряный стаканчик коньяка, она выпила, но дрожь не унималась, и тогда он догадался...
Да, она была девственницей, несмотря на свои двадцать два года, студенческие межсобойчики, танцульки, флирты, песни у костра и Родика. Он взял ее с превеликой осторожностью и нежностью, вдруг осознав, что любит эту странную, доверившуюся ему домашнюю девочку с удивительным гибким телом, словно созданным для того, чтобы обвиваться вокруг него...
Они любили друг друга так, как никто до них не любил. По крайней мере, оба были в этом убеждены. Слилось воедино полное духовное родство и неистощимое физическое влечение, временами настолько сильное, что Михаил вдруг внезапно, среди бела дня начинал со все возрастающей страстью целовать жену, и Инна, юная, но уж все понимающая в «науке страсти нежной» женщина, отвечала ему, и сама увлекала в спальню или на диван в его кабинете... Время шло, но эти взрывы чувственности не утихали. Возрастало и духовное единство.
Инна закончила университет, но аспиранткой, как мечтала когда-то, не стала, хотя две кафедры предложили ей вакансии. Она увлеклась делом Сильверовых, а именно коллекцией картин. Михаил нашел в ней самую дотошную и одновременно тонкую исследовательницу. Она с таким воодушевлением погрузилась в новый для себя мир изобразительного искусства, с такой скоростью поглощала книги и знания, что Михаил не мог нарадоваться. Училась она главным образом, не выходя из дома, благо у Сильверовых собралась великолепная библиотека по всем вопросам искусства. Но иногда она днями пропадала в музеях Москвы, мчалась в Петербург или другие российские города, обладающие серьезными собраниями. Она так вдохновенно создавала описания картин, что Михаил отдал полностью эту важную часть собирательства в ее руки. Собрание зарубежных художников тоже увеличивалось, несмотря на запредельные цены, сложившиеся в последние годы на аукционах. Но все же главное дело, как считал Михаил, заключалось в том, чтобы искать, находить, сохранять и открывать миру произведения талантливых, но зачастую погубленных в советское время живописцев. Он был своим человеком в мастерских старейшего кооператива художников в доме на Верхней Масловке, его, как своего, принимали в Профкоме художников, том самом, что прославился «бульдозерной» атакой на свою выставку. Тонкий вкус, чутье и готовность рисковать, сразу же выкладывая значительные суммы за только что родившиеся, не имеющие «истории» полотна делали его желанным гостем во многих мастерских. Он почти никогда не ошибался, стоимость купленных им картин неизменно росла, полотна заполонили все специально оборудованное подвальное помещение в доме на Селезневке. Кстати, в свое время, благодаря нужным связям, он сумел избавиться от тех «подселенцев», которыми его отец самоуплотнился в трудные времена, и дом снова стал полностью принадлежать их семье. Огромные запасники позволяли ему широко маневрировать, продавать и покупать, при этом у него оседало самое интересное, что он находил у современников.
Через пять лет после рождения Алексея, по-домашнему Алекса, Михаил скончался от саркомы головного мозга. Он умирал мучительно, в полном сознании. Перед смертью взял с Инны клятву, что она вырастит из Алекса настоящего Сильверова, мужественного, принципиального, верного заветам многих поколений предков. И настоящего коллекционера.
Инна все исполнила. В шесть лет отдала Алекса в секцию карате, в семь лет впервые привезла его к «моржам» и сама, показывая пример, нырнула в прорубь. К десяти годам Алекс забыл, что такое насморк и кашель. К этому времени его пояс стал менять свой первоначальный цвет, отражая его успехи. Дома он учил английский с педагогом, в школе – французский. Единственное, что огорчало Инну, – Алекс был совершенно лишен каких-либо способностей к рисованию. Зато обладал великолепным слухом, быстро научился играть на рояле, в школе его обожали за то, что никогда не отказывался побренчать и дать возможность девчатам потанцевать под живую музыку. Он окончил школу в семнадцать лет, легко поступил на юридический факультет Московского университета, где фамилию Сильверов помнили многие, а через год пошел по стопам отца и деда, явился в военкомат. Бабушка, Берта Витальевна, пыталась протестовать, но безуспешно. Инна, помня заветы мужа, хранила молчание. Сильного, крепкого, отлично подготовленного парня направили в погранвойска. Второй, дембельский год он провел, перекрывая наркотрафик, в перестрелках и ночных выходах. В одной из стычек с боевиками был ранен. Инна примчалась в военный госпиталь, добилась разрешения ухаживать за ним. Его оперировали, он выздоровел, был уволен по ранению в запас и получил медаль «За боевые заслуги». А начальник госпиталя, полковник медицинской службы, отличный хирург и талантливый человек, влюбился в Инну. Он приехал в Москву и по всей форме сделал Инне предложение. В сорок с небольшим лет она выглядела на тридцать: всегда ухоженная, в строгом брючном костюме. Военный врач был не единственным, кто мечтал повести ее к алтарю. Она всем отказывала. Мягко, но не оставляя надежды. Однажды, когда она отказала талантливому физику-теоретику, моложавому, остроумному, коллекционирующему палехские шкатулки и в силу этого уже до известной степени родственной душе, Алекс не выдержал и спросил:
–?Мать, ведь замечательный же человек?..
–?Замечательный, – вздохнула Инна.
–?И мне он нравится.
–?Я не сказала нравится. Я не собираюсь выходить ни за кого.
–?Может быть, из-за меня?
–?Нет. Я не представляю, как кто-то, пусть самый распрекрасный и замечательный, войдет в наш дом и сядет за наш стол, туда, где сидел твой отец. Поднимется в галерею и станет рассматривать его картины...
–?Но вовсе не обязательно жить в этом доме, – не очень уверенно сказал Алекс.
–?Ты меня прогоняешь? – спросила Инна вроде бы в шутку, но в глазах ее появился тревожный вопрос.
–?Что ты, мать! – воскликнул Алекс. Он не подумал, что его простое практическое предположение вызовет такую острую реакцию, тем более что проблем с покупкой квартиры уж не существовало. – Это твой дом!
–?Да, – сказала Инна. – У меня есть память, у меня есть ты и у меня есть дом. Его дом.
Алекс поглядел на нее, удивился, что знакомый до мельчайших подробностей нежный рисунок материнских губ вдруг стал жестким, таким, каким он его никогда не видел, подбородок выдвинулся упрямо вперед, а в глазах возникло что-то похожее на фанатический блеск, и почувствовал, с одной стороны, беспокойство, с другой – жалость к матери. Однолюбка, определил он безошибочно.
Именно после этого короткого, но памятного разговора у него появилась гарсоньерка, уютная однокомнатная квартира в старинном, дореволюционной постройки, дважды перепланированном доме в Телеграфном переулке, одним из главных преимуществ которой был кирпичный кооперативный гараж. Когда друзья спрашивали его, почему однокомнатная, он насмешливо улыбался непонятливости приятелей и отвечал, что двухкомнатная уже наталкивает на мысль о семейном счастье.
Инна внешне довольно легко смирилась с тем, что теперь он время от времени не ночевал дома. И требовала только одного – звонить, если не возвращается домой. Какая буря бушует у нее в душе, он мог только догадываться. Постепенно и это вошло в рутину. Больше того, однажды Инна решила, что он уже достаточно сеял свои дикие семена и пора подумать о внуках. Бабушка бурно поддержала ее, и Алексу пришлось ответить словами отца: «Она еще не родилась».
«Но ты уже состарился!» – воскликнула мать, и Алекс не понял, сердится она или смиряется, но, вполне возможно, в глубине души и радуется, ибо, несмотря на гарсоньерку, а может быть, именно благодаря ей он оставался ее и только ее сыном.
Сорокалетие Алекса отмечали в ресторане «Метрополь» по давней традиции. Собрались все друзья плейбойской молодости и коллекционерской зрелости. Не было только очередной пассии, а во главе стола рядом с сыном сидела Инна, и незнающие легко могли принять ее за пассию, так молодо она выглядела в специально сшитом ко дню рождения сына вечернем платье, с изумительными серьгами в крохотных ушках со столь крупными бриллиантами, что временами, когда на них падал луч света, они вспыхивали и ослепляли своим блеском собравшихся.
Если бы Каролина могла видеть это торжество матери, она наверное, призадумалась бы, прежде чем обращать на Алекса внимание. Впрочем, разве можно влюбиться и призадуматься? Вот уж действительно вещи несовместимые...
Глава 10
Каролина сидела на лежаке, как на раскаленной крыше. Вы видели когда-нибудь, как кошка идет по нагретой солнцем, крытой красным кровельным железом раскаленной крыше? Она словно пляшет, изгибается, поджимает лапы, но все же идет туда, к самому краю, чтобы заглянуть оттуда в пропасть...
Алекс появился на пляже в шортах и каком-то непонятном балахоне, что-то вроде пончо из легкой белой ткани, в шляпе из тончайшего белого войлока с широкими обвислыми полями. Он нес ласты и небольшую пляжную сумку.
Каролина хотела было подождать, пока он сам увидит ее и подойдет.
Очень многое зависело от того, как он подойдет, но отвязное дитё вскочило, замахало длинными руками и заорало, словно здесь была площадка пляжного волейбола.
–?Алекс, сюда!
Он подошел, начал церемонно раскланиваться, Динка с потрясающей непосредственностью заявила:
–?А мы вас видели! Вы шли с Артуром к этому местному богатею с таким видом, словно приехали проводить инспекцию. И какой-то холуй волок за вами стопудовую сумку.
Алекс рассмеялся и сказал, что он хотел сделать сюрприз, но, как всепонимают, сюрприза не получилось. Он поцеловал дамам ручки, сбросил свое пончо и уселся непринужденно на Каролинин лежак.
У него было мускулистое, сухое белое тело теннисиста и бегуна, и Каролина вдруг задохнулась от желания погладить его по бугрящейся мышцами груди, слегка опушенной светлыми волосами.
Чушь несусветная... Ей всегда были неприятны волосы на груди мужчины – атавизм какой-то.
–?Вы любите плавать с ластами? – спросила она и подумала: «Идиотка, человек пришел с ластами, а ты спрашиваешь, вы любите...»
–?Нет, не люблю, но таскаю их с собой из оригинальности, – ухмыльнулся Алекс. – А если серьезно, я их всегда беру с собой, они придают великолепную свободу, ощущаешь себя эдаким Ихтиандром. Я люблю и подводную охоту с аквалангом, но не здесь.
– А где? – немедленно полюбопытствовала Динка.
–?Лучше всего в Красном море. Изумительная прозрачность и относительно мало купающихся. Но мне больше нравится на Сицилии, под Марсалой, там почти такой же прозрачности вода и дивный скалистый берег.
Каролина подумала, что Алекс говорит как по рекламной туристической брошюрке читает.
«Ну что ты его недостатки подмечаешь, – сварливо сказала она сама себе. – Самообороной заниматься поздно...»
Алекс встал, подхватил ласты и пошел к морю. У самой кромки надел ласты, вошел в воду не глубже, чем по колено, и легко нырнул, скользнув над самым песчаным дном.
Поймав вопросительный взгляд дочери, Каролина встала и, прихватив свои ласты, пошла к морю.
Алекса она нагнала около буйков.
–?Вы хорошо плаваете, – сказал он.
Ей не понравилась снисходительность, прозвучавшая в похвале.
–?Вы тоже... недурно.
Получилось по-ребячьи. Она рассердилась на себя и умолкла. Когда они вернулись на свое место, Динки не было. Скорее всего ушла играть с загорелыми парнями в пляжный волейбол. Площадку они разметили для себя чуть выше и в стороне, где кончался песок. Каролина почувствовала облегчение. Присутствие дочери ее непонятным образом сковывало.
–?Артур пригласил меня вечером в ресторан, пообещал, что играет очень интересная гитаристка. Играет и мелодекламирует потрясные в ее устах стихи. Он так и сказал.
Каролина промолчала. А что было говорить? Кричать, как та ворона на дубу: это я читаю потрясные в моих устах стихи?
–?Я подозреваю, что эта гитаристка вы?
Вот же седой болтун, Артур...
–?Я...
Он помолчал и очень мягко, осторожно спросил:
–?А мелодекламация зачем?
–?Вы против мелодекламации?
–?Не стану утверждать категорически, но меня это всегда немного настораживает. Знаете, вроде как приглашение на помощь – ме-ло-дек-ла-ма-ция. Я как бы один не справлюсь, но вдвоем с музыкой как-нибудь потянем...
–?Вам не приходилось слышать, как Михаил Казаков читает стихи Бродского в сопровождении рояля?
–?Нет.
–?Я понимаю, вы подумали: так то Казаков...
–?Я слышал вашу игру на скрипке и так не подумал.
Черт, до чего же приятен этот косвенный комплимент...
–?Хотя песни Вертинского ведь тоже, по сути дела, мелодекламация, – задумчиво произнес Алекс. – Мы не застали пик увлечения Вертинским. Но я рос в семье, где им восхищались, где его пластинки собирали еще в те времена, когда их привозили из-за границы. Были такие, с собачкой, сидящей у граммофона, фирмы «His master's voice».
–?Знаю, у нас они тоже есть, но я с вами не согласна. Вертинский певец. Он пел, а никак не мелодекламировал.
Алекс с удивлением посмотрел на нее. Каролину его взгляд обидел – вроде как на букашку поглядел, ишь ты, возражать осмеливается.
–?Если вы хотите сказать, что я не очень хорошо представляю себе его исполнение, вы ошибаетесь. Во-первых, я профессиональный музыкант и прекрасно разбираюсь во всем, что касается музыки, включая и вокал, поэтому могу сказать совершенно определенно, что отсутствие классических вокальных данных еще не означает, что человек не может петь. Вот когда подобный исполнитель думает, что обладает певческим голосом и ведет себя соответственно, тут начинается другая проблема, психологическая. Но Вертинский, будучи невероятно музыкальным человеком с отличным слухом, никогда не пытался надевать на себя фрак вокалиста, он просто пел. Именно пел! Тем голосом, какой имел. А во-вторых, я очень его люблю, знаю почти все его песни и, когда есть настроение, декламирую. Может быть, следует сказать «мелодекламирую» – под рояль и под гитару. Даже могу под скрипку!
–?А под водку?
–?Не остроумно! – отрезала она, но подумала, что сама напросилась на эту насмешку – кто так говорит: «под рояль»?
–?Не обижайтесь и извините.
–?Я не обижаюсь.
Мимо их лежака прошли две загорелые девицы, нахально виляя практически голыми, смачными задницами – нити супермодных бикини совершенно скрылись в играющих половинках.
–?Оживились, – не удержалась Каролина. – До вашего появления моя персона никого не интересовала.
–?Новенькое тело видно издали, – его слова, констатирующие очевидное – появление незагорелого человека на пляже, – прозвучали двусмысленно и почему-то обидно. Значит, ее тело старенькое?
–?Вы после обеда отдыхаете или возвращаетесь на пляж? – ловко сменил тему разговора Алекс.
–?Отдыхаю.
–?А обедаете у Артура?
–?Да.
–?Вы разрешите на правах старого знакомого напроситься в соседи?
–?Это вы-то старый?
–?Ну не молодой же.
–?Я не в том смысле.
–?Если не в том, то для пляжного знакомого я тоже со стажем.
Небольшим, увы, но дающим некоторые основания надеяться на приглашение.
–?Вернется Динка, и мы обсудим.
–?Тогда я уверен, что получу приглашение.
–?Почему? – Каролина сама удивилась шевельнувшейся ревности к дочери.
–?Потому что она мой засланный казачок в вашем лагере.
–?Когда же вы ее успели завербовать?
–?Когда мы с нею ходили в консерваторию.
–?Понятно... – Что было понятно, Каролина сказать бы не смогла. Мимо них пробежала, поднимая тучи песка, Динка, с разбега нырнула в море, поплыла классическим кролем, буравя воду ногами, нырнула, развернулась под водой, подплыла к берегу, вышла из воды, отряхнулась как гончая, подошла к лежаку, бесцеремонно взяла материнское махровое полотенце, крепко растерла начинающее загорать поджарое, стройное тело и плюхнулась рядом на песок.
–?Валенки! Продули...
–?Кто валенки?
–?Эти, с мускулами, качки недоделанные. Мышцы есть, ума не надо... Пошли обедать!
–?Проголодалась?
–?Как зверь... Вы с нами?
«Как все просто, – подумала Каролина, – а я тут целую церемонию вокруг приглашения к нашему столу развела».
–?Конечно, – взяла она на себя инициативу. А то больно расхозяйничалась доченька...
Послеобеденный отдых превратился в кошмар. Каролина мысленно перебирала все, что она наговорила там, на пляже, и констатировала с грустью, что более глупой и неостроумной она никогда не была. А теперь никак не могла сосредоточиться и решить, что она сегодня вечером будет «мелодекламировать» – господи, зачем она согласилась? Играла бы на скрипке, благо она лежит в сейфе у Артура...
Действительно, что?
Она перебрала любимых поэтов. Из современников? Бродский? Почему, чуть что, Бродский? Вероника Тушнова? Или вечно задыхающаяся своими эмоциями и оттого невразумительная Белла Ахмадулина? Ее Каролина недолюбливала, хотя иногда читала для публики. А может быть, пойти в ином направлении? У нее была приготовлена интересная, смелая композиция. Начиналась стихотворением Есенина «Шаганэ ты моя, Шаганэ», а заканчивалась неизвестными стихами Николая Тихонова, написанными на смерть Есенина: «Он не приедет к милой Шаганэ С больной душой и непонятной болью... Сергей, Сергей, а как же дальше мне Влачить всю жизнь тоскующей юдолью? Легла на грудь пудовая вина, Шумят неугомонные витии, Все так же много в кабаках вина. Но нет поэта, лучшего в России...»
И музыка Свиридова, великого и, на ее взгляд, недооцененного щедрого мелодиста. Подумав, решила, что не стоит, – кто его знает, как Алекс относится к Есенину? К тому же она знала стихи Тихонова по памяти и не была уверена, что правильно помнит слова.
Может быть, взять Марину Цветаеву, любимую, понятную в каждом трагическом вздохе, нескладную и прекрасную, влюбчивую и невезучую? Но ей казалось, что Цветаева скорее женский поэт, а сегодня она должна читать для Алекса и ни для кого иного, провались они, клиенты Артура, пропадом... Ахматову она тоже недолюбливала, что-то было в этой царственной глыбе такое, что задевало ее женственность. «Мой Пушкин»... Почему ее? Он всехний и мой. И нельзя быть столь ревниво несправедливой к Натали, ты вот роди пятерых за шесть лет, не успевая опростаться, снова ходи с пузом. Ни балов тебе толком, ни летнего отдыха, и денег вечно не хватает на все, что так хочется иметь. А этот, африканец неуемный небось каждую ночь ласкает и жадно исцеловывает, будто слизывает сливки ее бесподобной белой кожи и пьянеет от этого и забывает, что клялся и обещал быть осторожным и не брюхатить ее каждый раз, как она останавливает молоко... Господи, как она хорошо чувствовала Натали! Вот именно, не понимала, а чувствовала...
И тут ее осенило.
Конечно, нужен Пушкин!
Сами собой выплыли из памяти строки: «Чертог сиял, гремели хором певцы под звуки флейт и лир...»
Она любила эту удивительную маленькую повесть «Египетские ночи», любила, как и все, написанное Пушкиным, но еще и потому, что некоторые строки удивительно совпадали с ее самоощущением: как точно уловлен момент, когда начинается то, над чем она сама не властна... «Но уже импровизатор чувствовал приближение бога...»
Решение найдено – она будет читать эти стихи.
Свершилось: куплены три ночи,
И ложе смерти их зовет.
...В общем, обошлось.
Слушали внимательно, даже аплодировали и только потом, словно опомнившись, заказали столько еды, что Каролина подумала – до глубокой ночи кухне не справиться. Даже два мускулистых поклонника Динки, которых она пока еще не научилась различать, притихли. Хотя, вполне может быть, она просто прикрикнула на них.
Когда Каролина вышла из своей каморки, Алекс уже ждал ее с цветами. Она спросила: «Зачем?», но тут же уткнулась носом в пахучие не по-московски розы, противореча своим словам.
Она словно чувствовала, что Алекс предложит ей немного погулять, и гитару оставила в ресторане на попечении Артура.
Они пошли за речку, к обрывистому берегу, где при полной луне открывался изумительный вид на море и куда редко поднимались отдыхающие, обычно кучкующиеся возле нескольких ресторанов, баров и кафе.
–?Признаюсь, я не ожидал, – сказал Алекс, когда они постояли над обрывом и Каролина уже стала думать, что ему не понравилось настолько, что он даже не может заставить себя произнести несколько ни к чему не обязывающих пустых слов. – Я немного скептик по натуре. А тут мелодекламация... Но хорошо, ей-богу хорошо! Поздравляю!
Поздравление показалось ей немного прохладным и снисходительным, но все равно было приятно.
–?Однако вы понимаете, что это хождение по проволоке под куполом цирка без лонжи?
–?Почему? – насторожилась Каролина. Вот он, скрытый шип.
–?У вас своя публика... Она вас принимает и готова слушать, идти за вами. Но это ресторан. Достаточно зайти какому-нибудь быдлу, жаждущему культурно выпить и развлечься, и все может пойти наперекосяк.
–?Пока не заходили, – сухо заметила Каролина.
–?Вы сами сказали – пока.
–?Вы считаете, что Динка права, привезя мне скрипку?
–?Да.
–?Но ведь и под скрипку может появиться эдакое быдло, как вы изволили элегантно выразиться.
–?Со скрипкой вы всегда можете сбежать в какую-нибудь зажигательную венгерку. Кстати, почему вы отдаете ее в сейф Артуру? Я слушал вас в Москве, инструмент хороший, но не Страдивари же, чтобы так прятать.
–?Да, не Страдивари, но почти Страдивари.
–?Как это у вас получается, семейное, что ли? Пояс у дочери почти черный, скрипка у матери почти Страдивари, – с игривой улыбкой заметил Алекс.
–?Видите ли, – еле сдерживая себя, начала Лина, оскорбленная пренебрежительным отношением к своему любимому инструменту-кормильцу, – эта скрипка – великолепная подделка немецкого мастера ХIХ века. На деке есть наклейка, где написано, что сделана она Страдивари. Однако специалисты знают, чья это на самом деле работа. Точно так же они признают великолепное качество подделки и отличный звук, в чем у вас была возможность убедиться. Вам, как коллекционеру, должно быть известно, что хорошая подделка порой стоит не намного меньше подлинника.
–?Что, Артур уже доложил о моем хобби?
–?Угу...
–?Вот же язык на шарнирах.
–?А это секрет? – удивилась Каролина.
–?Конечно нет, просто я коллекционер из другой епархии.
Они умолкли.
Море лениво шуршало волнами далеко внизу, лунная дорожка играла и искрилась, доносилась ритмичная музыка из дискотеки.
Алекс стоял совсем рядом, в полушаге, но не проявлял ни малейшего поползновения взять ее за руку.
–?Пора возвращаться, – сказала она.
–?Еще рано...
–?Не хочу Динку будить.
–?Вы думаете, она уже дома?
–?Она ушла сразу же, как я закончила.
–?Не заметил.
–?И признаюсь, мне захотелось есть. – Вот так, и никакой романтики, подумала она и продолжала: – Сразу после выступления ни о какой еде и думать не могла, а сейчас поняла, что поступила неосмотрительно. Дома ни кусочка хлеба, ничего...
–?У меня есть местный кефир, – сказал Алекс. – Я всегда пью на ночь.
Так, напросилась...
–?Нет, нет, спасибо, не хочу лишать вас привычного ритуала.
–?Тогда вернемся к Артуру. Уверен, у него найдется какой-нибудь легкий ужин.
–?Обычно он оставляет мне творог с кизиловым вареньем.
–?Как заманчиво, я бы тоже не отказался. Наверняка он к вам неравнодушен.
