Текст книги "Лица счастья. Имена любви"

Автор книги: Юлия Лешко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Рита

Не стоит судить о людях по первому впечатлению.

Для кого-то это аксиома, а вот для меня – по-прежнему теорема, хотя и не раз уже самой себе доказанная.

Рита. Нет ни одного дня, чтобы я не вспомнила о ней. Ни одного. Даже если бы хотела ее забыть, не получилось бы. Потому что каждый день что-то обязательно напомнит о Рите: чей-то взгляд карих глаз, имя – прочитанное или услышанное, просто улица, по которой мы когда-то шли вместе…

…Ах, какая замечательная, какая беззаботная у меня началась пора после окончания «альма матер»! Стараниями своего педагога я, счастливо избежав распределения в райцентр Белыничи, попала на работу в городской кинопрокат, издававший маленькую рекламную газетку «Кинонеделя Минска». Пять-шесть коротеньких аннотаций, несколько кадров из премьерных фильмов, список тематических кинопоказов да расписание сеансов в кинотеатрах столицы – вот и вся газета формата А4. Не Бог весть, какой таблоид, ну и что! Наплевать на амбиции: малопрестижная работа в «Кино неделе…» даровала мне бесценную свободу от необходимости переезжать из теплого отчего дома в неведомый городок на Могилевщине, где издают свою маленькую газету, наверняка наполненную «вестями с полей» и очерками о передовиках производства! Нет, я бы, конечно, приноровилась и писала бы о передовиках, возможно, даже с душой… Но, поверьте, обидно после пяти лет учебы и стольких же лет сотрудничества с лучшей, на мой взгляд, молодежной газетой республики, после написанных курсовых и дипломной работ на тему киноискусства вдруг раз – и пожалуйте в Белыничи!..

Моя любимая профессорша, светлой памяти Ефросинья Леонидовна Бондарева знала о моей мечте с первого курса. Нет, даже раньше: еще с собеседования, перед вступительными экзаменами, она знала – я люблю кино! Я слушала ее лекции, ходила на ее факультатив, предъявляла ей свои опубликованные материалы, горячо надеясь на скупую похвалу, и эту, в самом деле, довольно скупую похвалу получала… Это к ней я подошла где-то на курсе третьем и, едва ли не дергая за подол, стала просить в стиле Ваньки Жукова, помните: «Милый дедушка, Константин Макарович… Забери меня отседа…» Ну, текст, конечно, был другой: «Ефросинья Леонидовна, я хочу работать в кино. Пожалуйста, устройте меня на работу на киностудию. Кем угодно! Ну, хоть „хлопушкой“…» Знаете, что услышала в ответ? «Ну, не дура? Пять лет учиться в университете, чтобы потом хлопушкой работать? Не выдумывай». Но она-то знала: моя просьба – не блажь. Поэтому в нужное время приложила определенные усилия, и меня, студентку четвертого курса, приняли на полставки в «Кинонеделю…».

Вспоминаю эту историю как одно из множества свершившихся чудес в моей жизни. В общем, встреча с по-настоящему хорошим человеком – это всегда чудо. Я очень любила эту строгую, малоулыбчивую, почти суровую женщину, которая никогда не заигрывала со студентами, не пыталась им понравиться или, как поступали некоторые ее коллеги, «обаять» их. Ей это было не нужно. Обаяние ее было в уме, справедливости, в доброте. Она не начитывала свой предмет, а приглашала размышлять, учила думать, анализировать. Через кино, которому посвятила всю свою жизнь, она преподавала нам и эстетические, и морально-этические установки. Звучит как-то… очень назидательно? Жаль, потому что на ее занятиях никогда не было скучно: ведь мы вместе с ней смотрели интереснейшее кино, мировые шедевры!.. За Бондаревой не ходили толпами, не ездили к ней на дачу «запросто», нет, никакого «амикошонства»: нас, ее учениц, вообще было немного. Но все мы стали теми, кого она надеялась из нас вырастить. Все!

Моя первая «взрослая» работа позволяла иметь пусть не прямое, пусть опосредованное, но все же вполне профессиональное отношение к Кино. Это был мой первый и очень важный шаг на длинном пути…

А еще по вторникам у нас были информационные просмотры: директора, методисты кинотеатров и сотрудники кинопроката по долгу службы отсматривали новые фильмы, выходящие на экраны страны. С утра и до обеда – два-три фильма, в зависимости от числа серий. Это был просто праздник какой-то – для меня, фанатично любившей кино… Тем более что просмотры проходили в зрительном зале старого, «того самого» Дома кино – легендарного Красного костела, места, попасть куда в те годы могли лишь избранные!..

* * *

Увидев Маргариту впервые (а случилось это, как сейчас помню, при весьма прозаических обстоятельствах – как раз в один из «просмотровых» вторников, в очереди в женском туалете, причем в зеркальном отражении…), я подумала буквально следующее: по закону компенсации эта неописуемая красавица должна быть круглой, полной, окончательной и бесповоротной дурой. Зачем, спросите, столько экспрессии и вообще лишних слов? А потому, что слова возникали в моем сознании постепенно, по мере того, как взгляд по очереди отмечал очень большие карие глаза, накрашенные по тогдашней моде (длинные стрелки, тени трех цветов, плавно переходящие из тона в тон), высокие дугообразные брови, небольшой, четко очерченный яркий рот… Кожа у красавицы была белая, без тени загара, а пышные, вьющиеся, распущенные по спине волосы – темно-каштановые, почти черные. Волосы достигали линии талии, а талия, подчеркнутая модным кроем синего платья (силуэт назывался «тюльпан»), при этом была очень тонкая. В зеркале отражалась верхняя часть туловища, и отражение не скрывало высокой груди и тонкой шеи. Да, девушка была удивительно красива. Как-то даже излишне – для сотрудницы городской кинопрокатной организации, в которой мы обе, судя по присутствию на рабочем просмотре, работали.

Писаная красавица мне не понравилась: сама она показалась надменной, а наряд – нарочито продуманным. И вообще, я пришла к достаточно пошлому выводу: раз уж Бог дал девушке «в одни руки» такую красоту, значит, других достоинств быть не должно по определению. Так не честно, как говорится!..

…Как я могла быть такой категоричной? И такой поспешной в выводах? Все просто: мне ведь и самой было чуть-чуть за двадцать, а молодости свойственно преувеличивать собственное знание о жизни, о людях. Все мы в двадцать три – великие психологи… К счастью, я поменяла свое мнение о Рите очень скоро. Профессиональное любопытство заставило меня познакомиться с ней поближе: интересно же, какими судьбами попала в нашу скромную обитель этакая жар-птица?

Наполовину русская, наполовину армянка, от южных своих предков она унаследовала не только огромные карие очи, но и особенный тембр голоса – низкий, вибрирующий, гортанный. Моя прямодушная мама однажды выдала: «Рита, ты прямо как павлин – такая красивая, а голос противный…» А мой добрый папа всегда говорил: «… у Риты голос, как у Патрисии Каас, волнующий», – и почему-то исключительно этим объяснял ее неотразимость.

Не знаю. Не уверена. Однажды мне домой позвонил робот-автоответчик, предупреждающий об отключении телефона за неуплату, а я решила, что со мной говорит моя подруга, да и поздоровалась с ним: «Привет, Рита…» Да, голос у Риты был очень низкий, не богатый интонациями, с хрипотцой. Надо было к нему какое-то время привыкать, чтобы потом уже он, возможно, и понравился бы.

Но простуженное контральто абсолютно теряло значение на фоне ее прекрасного лица. А уж когда с Ритой доводилось немного пообщаться, и лицо, и голос отходили на второй план. Второй? Да на десятый: она была пронзительно умна, обладала хорошим чувством юмора, редким здравомыслием и, самое главное, добротой. Уважительная, спокойная, она никогда не повышала голоса, я не вспомню, чтобы она кого-то «поставила на место», просто огрызнулась бы. А ведь она работала с очень разными людьми: расписывая фильмы по киноустановкам, общалась с методистами, фильмопроверщицами, случалось – с водителями. Уровень культуры у всех разный, настроение тоже… Рита первая сказала мне фразу, которую я до этого не слышала, а потому приняла за ее личный афоризм: «Ты добра, а это значит, как женщина ты состоялась». Этот постулат я уяснила твердо: женщина должна быть доброй. Для того чтобы быть красивой, нужно быть доброй. Рита была зримым подтверждением своей правоты.

И для того, чтобы быть счастливой, тоже нужно быть доброй: до этого я уже дошла своим умом, через собственные «тернии»… Сколько бы ни культивировали стервозность как основополагающую черту Настоящей Женщины, сколько бы ни издавали «учебников по стервологии» и сколько красивых мифов на эту тему ни создавалось бы. Добро всегда побеждает зло, потому что самый злой злодей (или злодейка) все равно хочет добра по отношению к самому себе, – вот и все, другие доказательства излишни.

… Сколько хорошего сказала Маргарита мне за годы нашей дружбы! Унеслось, улетело, теперь не вернешь. В памяти от тех дней осталось только ощущение радости, какое-то звенящее в ушах предвкушение счастья, вдох полной грудью. Закрою глаза и вспомню то время – как мелодию, как запах духов, даже знаю, каких… Мы были такие веселые, такие молодые, жизнь почти ежедневно преподносила нам сюрпризы. А может, это мы, по молодости лет, воспринимали все происходящее с нами, как большое, увлекательное и, наверное, бесконечное приключение?

Как здорово, когда с подругой работаешь в одном месте, хотя и на разных этажах! А с Ритой мы еще и жили по соседству: я – в шестнадцатиэтажной башне с фреской на фронтоне, выходящем на главный проспект столицы, она – в соседней девятиэтажке. На работу ездили вместе, с работы – тоже. Говорили бесконечно, не молчали ни минуты, нам так интересно было обсуждать друг с другом все-все-все! Мы то рассуждали на отвлеченные темы, то вспоминали «случаи из жизни», делились секретами, много говорили о кино, с которым имели дело каждый день, слегка поругивали начальство (кто ж его не ругает?), иногда судачили о коллегах. В коллективе на ту пору работало очень много молодых женщин примерно нашего возраста или чуть старше: можете представить, какой эмоциональный фон был на работе! Скучать не приходилось…

А в общем, у нас была обычная девичья жизнь. Разве что мы совсем не ходили по «злачным» местам: ни рестораны, ни бары нас не интересовали. Обе были домашние девушки, тем более, имеющие – каждая по отдельности – сложившийся круг друзей.

…Когда за мной на работу впервые пришел мой будущий муж, знакомство с которым я до поры скрывала от коллег, одна из женщин, сидевших с Ритой в кабинете, увидела его, терпеливо стоящего у парадного крыльца с цветами.

– К кому это, интересно, такой кавалер пришел?

Рита выглянула в окно и только улыбнулась: она сразу поняла – к кому.

Был июль, жаркий день клонился к закату. Я вышла на крыльцо и оглянулась, почувствовав на себе чей-то взгляд. Рита стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на меня из окна. Я помахала ей рукой…

* * *

Спустя два месяца я вышла замуж.

Для моего мужа это был второй брак, поэтому я решила, что пышная свадьба нам ни к чему. Даже по поводу свадебного наряда особо не заморачивалась: в день бракосочетания надела недавно сшитую (вовсе не по этому случаю) Маргаритой роскошную черно-белую юбку, белую блузочку, украсилась чешской бижутерией, тоже, кстати, Ритиной…

Мы с моим Сережей так любили друг друга, что формальности нас мало волновали. Вот заблестевшие на пальцах кольца радовали: они были скромным, но благородным, как металл, из которого их отлили, подтверждением наших чувств. А фата и прочая амуниция, включая многолюдное празднество, – так ли это важно?

Многое же мне надо было пережить, чтобы, наконец, согласиться с народной приметой о том, что замуж нужно выходить обязательно в белом и обязательно – в платье, то есть – неделимом одеянии. А я облачилась в черно-белый наряд, разделенный на две части. О том, что гостей на моей свадьбе было тоже немного – одна родня да свидетели, я тоже пожалела со временем.

Рита подарила мне связанные своими руками ажурные перчатки из тончайшей шерсти: «Ты теперь – замужняя дама». «Дама» прыснула, но перчатки носила с удовольствием: они были такие мягкие, тепленькие, и колечко было видно через узор…

Замужество не стало препятствием для нашей с Ритой дружбы. Сергей, артист популярного танцевального коллектива, часто уезжал на гастроли. Я тосковала дома. Именно дома, у своих родителей: в другое время мы жили у свекрови.

Рита всегда была рядом. Мы вместе считали дни до возвращения моего артиста, ее я «грузила» своими страхами, переживаниями. Все мне казалось, что неисчислимые беды, болезни и опасности подстерегают его в долгих, по большей части зарубежных командировках… Рита даже сшила мне очень смешного тряпичного зайца, чтобы он все время был со мной. Дело в том, что я своего молодого мужа звала Заяц. Он меня, кстати, тоже.

* * *

В один прекрасный год у нас появилась своя квартира – маленькая, однокомнатная, в Малиновке, самом необжитом на то время районе столицы. Но какая это была радость! Только теперь мы стали настоящей, самостоятельной семьей. Детей у нас не было, зато была собака, коричневый доберман Кэрри – смешная, с несимметрично торчащими острыми ушами, неправдоподобно добрая для своей породы. Там, в Малиновке, ей было раздолье: совсем недалеко от нашего дома, за кольцевой, начинался лес…

Теперь мы виделись с Ритой только на работе. Но нам хватало и этого общения: мы ведь были так близки, что достаточно было увидеться, посидеть рядом, шепотом поделиться текущими делами. И, конечно, мы просто взрослели. Добавились бытовые проблемы, стареющие родители требовали большего внимания. Жизнь ускорялась помимо нашего желания. После тридцати самая верная дружба уходит на второй план. Не знаю, как у мужчин. У женщин – как правило…

* * *

А потом я поменяла работу. Ни я, ни Рита телефонного общения никогда не любили, а видеться стали совсем редко. Да и разговоры по телефону становились все лаконичнее и… схематичнее. Мы постепенно отдалялись друг от друга.

Почувствовав это, однажды я зазвала ее к нам в гости, не дожидаясь выходных. Поняла: если отложить сейчас, само собой отложится на потом, на потом, на суп с котом… Рита, видно, тоже это все поняла и приехала.

…У нее была красивая, плавная, несколько даже замедленная походка: как в «рапиде». Было бы неплохо, если бы во время грациозного Ритиного дефиле звучала фонограмма классической музыки: это было бы очень гармонично, Рита и музыка. Орган, например. Голову идущая Рита держала с достоинством, прямо, а глаза опускала, глядя себе под ноги. Тут причина была уважительная: моя подруга плохо видела. Зрение у нас обеих было так себе, я носила контактные линзы, а Рита – очки, но только при крайней, исключительной необходимости на работе. Вот и ходила медленно, как бы осторожно. Я, со стороны глядя, как Маргарита шествует – по-другому ее передвижение назвать было трудно, – не раз комментировала, дождавшись торжественного приближения: «Линкор „Императрица Мария“, входящий в Царскую гавань». Она смеялась: в этом мы были как лед и пламень, я-то хожу гораздо быстрее, вообще прогуливаться не люблю. Наверное, потому, что вечно опаздываю.

Рита несла свою красоту с остановки автобуса мне навстречу, а я стояла со своей собакой, которую прихватила, чтобы попутно выгулять. Сережа ждал дома, где был накрыт стол на три персоны. Не Бог весть какой банкет, но я знала, что после застолья меня еще ждет «концерт по заявкам»: это была традиция…

Раньше, когда у нас еще не было квартиры и перспектива ее приобретения была весьма призрачной, денег мы не копили. В числе прочих подарков мой гастролирующий супруг часто привозил из Европы дефицитные и дорогие (у нас) ликеры «Амаретто», «Шеридан», «Малибу». Мы с удовольствием дегустировали заморские напитки, а потом Рита с моим Сережей развлекались игрой на разнокалиберных хрустальных рюмках и бокалах. Они выстраивали их в ряд и ударяли (она – проволочной оплеткой от бутылок, он – карандашом) по ним, воспроизводя нехитрые популярные мелодии – «В траве сидел кузнечик», «Пусть бегут неуклюже», «Огней так много золотых». Процесс был непростой, рюмки надо было не просто поставить рядком, но и наполнить водой, каждую – на определенный уровень, ведь от этого зависела тональность «инструмента». Ставили, двигали, подливали, убавляли: «Си… до… ми… Добавь-ка сюда… Ми-ми-ми…» Репетиция оркестра, ни дать ни взять, и два подвыпивших симпатичных маэстро отталкивают друг друга локтями. И вот – все готово, начали! В две руки, верно выдерживая ритм: слух у обоих был исключительный. Все это выходило у них так ловко, а музицировали они с такими серьезными лицами, что я просто каталась от хохота…

«Парней так много холостых…»

Да, иногда мне казалось, что Рита и мой муж немножко влюблены друг в друга. Но – вот странность – ревности я не испытывала. Так уверена была в себе? Или в них? Наверное, это было просто правильно: они должны были испытывать какую-то взаимную нежность, более сильную, чем просто дружеская симпатия. Потому что оба были мне очень нужны, по-разному, но очень дороги.

А вот концерта-то в тот раз и не случилось: засуетилась, запрыгала собака, которой надоело наше долгое сиденье за столом, и было решено всем вместе вести ее на прогулку.

* * *

«Пошли, покажем тебе, где мы с собакой гуляем. Там красиво», – предложил мой муж, и мы пошли на еще незастроенный пустырь с остатками яблоневого сада, густо заросший ромашками. «Да у вас не Малиновка, а Ромашковка какая-то…», – залюбовалась Рита.

Чуть дальше располагался заброшенный песчаный карьер: где-то на самом его дне били ключи, и он постепенно заполнился водой. Малиновские жители тут же приспособили берега этого водоема под пляж. В тот день на «пляже» никого не было, только какой-то мужчина плескался в воде с двумя своими мальчишками, по виду, лет семи и девяти. Мы расположились на противоположном берегу. Сергей бросал в воду палку, Кэрри плавала за ней, опрометью возвращалась, на бегу стряхивая с себя брызги, не церемонясь, наступала то на подол Ритиного сарафана, то на мои ноги…

На купавшихся папу с сыновьями первым обратил внимание мой муж. Что-то было явно не то: мальчишки сидели какие-то скукоженные, на корточках, на берегу, а их отец все плюхался и плюхался посередине водоема.

«Мужик, ты тонешь, что ли?» – громко спросил Сергей. «Пловец» в ответ только бил руками по воде и отфыркивался.

«Да он тонет, точно», – присмотревшись, сказал мой муж и быстро начал раздеваться. Как ни торопился, а разоблачился с толком: сначала снял майку, потом шорты, потом развязал шнурки кроссовок, стянутые носки аккуратненько вложил в кроссовки. Забыл снять – или не посчитал нужным, кто теперь разберет, за давностью лет, – только очки и часы. Вот так, во всеоружии, и прыгнул в воду, поплыл на помощь бедолаге.

Мужика он вытащил на берег. Того стошнило, он плохо дышал, но выговорил: «Судорога свела… Спасибо…», – и протянул руку. Продрогшие от страха за папу мальчишки плакали.

«Живи», – пожал дрожащую руку мой муж. После произошедшего нам расхотелось гулять, да и Сергей был совсем мокрый… Мы поплелись обратно. Навстречу нам попалась ватага молодых парней, на ходу стягивавших майки: они спешили искупнуться после работы.

«Мы пришли сюда только для того, чтобы ты спас этого человека», – сказала Рита после затянувшегося молчания. Она сказала правду. В этот едва занимавшийся вечер знойного буднего дня, кроме нас, мужика спасти было некому.

Нам было отчего-то немного грустно, но очень хорошо. Сережа с собакой остался дома, а я пошла провожать Риту на автобус. И мы опять молчали. Потому что даже такие болтушки, как мы, никогда не выговорили бы друг другу вслух «высокие» слова, звучавшие в тишине нашего молчания: «Как здорово, что мы друг у друга есть… Какой он хороший у тебя… И у тебя все будет хорошо… Я вас люблю… И мы тебя любим…»

Ни она, ни я представить не могли, что расстаемся надолго. Но получилось, что на целый год.

* * *

Во-первых, Малиновка действительно была таким удаленным от центра микрорайоном, что наши друзья участливо справлялись: минская ли у нас прописка… Взвесишь все «за» и «против», встретиться с подругой или сразу после работы пуститься в долгий путь домой, да и… выберешь второе.

И главное: тот год для меня прошел под знаком Кино!

Моим сценарием заинтересовалась питерская студия «Позитив ТВ», и началась работа над телефильмом «Подружка Осень». Мечты начали сбываться…

Эту повесть я писала «с миру по нитке» – от всех своих друзей и подруг брала по черточке, по словечку, по эпизоду из биографии. Несмотря на то, что история была печальная (в общем, я откликнулась на актуальные требования киностудии: там был недостаток в мелодрамах), подруги с удовольствием разгадывали эту шараду – кто и какую лепту внес в сюжет.

Голова моя кружилась от новых впечатлений, кино, которое я безумно люблю до сих пор, стремительно завоевывало в моей жизни все главные позиции. Я ушла в творчество с головой, с этой самой, кружащейся…

Тогда как голову-то стоило оставить «на поверхности». Чтобы чего-то важного в реальности не упустить.

Не получилось: упустила. «Год прошел, как сон пустой», и далее по пушкинскому тексту. Но об этом – в другой раз.

Премьера фильма состоялась осенью, в рифму с названием. И той же осенью я узнала, что Рита смертельно больна.

* * *

Нет, мы не совсем потерялись за этот год. «Не совсем».

Например, я почти случайно (буквально, «к слову пришлось») узнала от подруги, что вместе с ней стал жить ее гражданский муж, владелец небольшого предприятия, кажется, маслосыродельного. Почему-то Рите не захотелось, чтобы мы дружили семьями. Впрочем, я понимаю, почему: мужья не стали бы друзьями.

Так же, глубоко постфактум, узнала, что Ритина мама умерла. Рита никому, кроме членов семьи, ничего не сообщила! Это было вполне в Ритином духе: все тяжелые моменты она предпочитала переживать в гордом одиночестве.

…Мы горько плакали – и вновь по телефону. И не было – ни мне, ни ей – оправдания в том, что я не проводила в последний путь Ритину маму. Анна Семеновна была просто лучистая женщина – такая открытая, жизнерадостная, энергичная, всегда веселая. Ей было чуть-чуть за шестьдесят! Рукодельница, кулинарка – душа семьи, согревающая и освещающая своей добротой всех и вся. Я любила ее, почти безотчетно, еще и за то, что так же звали мою бабушку, мамину маму. Назовешь – и вроде бабушку позвала, и на душе «роднее» от этого.

90-е вошли в историю нашей страны под разными эпитетами, чаще всего их называют «лихими». Ну да, конечно. Но это была моя счастливая молодость, и сильно ли я страдала от тотального дефицита в магазинах и талонной системы на «товары народного потребления»?… Анна Семеновна замечательно шила, и Рита переняла от нее способности к шитью. Моя райская птичка всегда так ярко, так странно, так эффект но наряжалась! И все, от сарафана до пальто, вполне могла сшить своими руками. Выкройки только брала из «Бурды» – мои ровесницы еще помнят, каким спросом пользовался этот модный журнал с действительно классными выкройками.

Меня они тоже вдвоем «обшивали». Ритины вещи я очень любила: во-первых, таких не было ни у кого, а во-вторых, они были как будто согреты ее руками. Верьте – не верьте, но у них была своя особая энергетика: я себя в них чувствовала по-особому и, кажется, была красивее, чем это было на самом деле!

Вспоминая все это, мы плакали о Ритиной маме – вслед… Я сказала: «Рита, роди дочку, назови Аней».

И вот тогда Рита сказала мне, что не получится. Потому что безнадежно больна. И что муж, узнав об этом, ушел от нее. И еще добавила: «Ты пиши в следующий раз поосторожнее: то, что ты пишешь, сбывается…» Она решила, что «Подружка Осень» напророчила ей болезнь.

* * *

Так вот: Малиновка, как оказалось, не так уж далеко расположена от центра, а в сутках, при желании, можно выкроить час-полтора-два для того, чтобы съездить к больной подруге. Все, чем я оправдывала нашу разлуку, оказалось полнейшей ерундой перед лицом того ужаса, который свалился на Риту.

На красавицу Риту, которая так любила жизнь и так украшала ее одним своим присутствием…

Сложнопроизносимый диагноз, поставленный ей врачами, обозначал обширную неоперабельную опухоль в области малого таза. Рита похудела, тело утратило свою совершенную красоту: со стороны казалось, что она беременна. Только лицо оставалось прекрасным.

Муж-бизнесмен, покинувший Риту, когда-то заставил ее уволиться с работы: предпочитал, чтобы она была домохозяйкой. Рита согласилась и, наверное, ей нравилось вести дом. Мама была жива, работы по дому всегда хватает, почему бы и нет?… Но сейчас все обстояло таким образом: работы нет, накоплений – тоже, есть пенсия отца и… Ритины умелые руки. Но для умелых рук нужно еще было бы чуть больше сил. А сил начинало не хватать.

Как гордо она сопротивлялась обстоятельствам, как стойко переносила физические страдания, как искала выход.

Отказывалась признавать себя инвалидом, не желала оформлять пенсию, надеялась, что ее сильная воля все-таки возьмет верх над недугом.

Читала книги тех, кто победил болезнь, выискивала новые методики, обращалась к знахарям и травникам.

Испытывала на себе все, что обещало выздоровление: пила яды, делала настойки, отвары, выжимала соки, делала вытяжки из зеленых зерен кофе.

Очень хотела жить. Не верила, что она, девушка, на которую всегда оглядывались прохожие, которую любили все, кто знал, должна умереть от распирающего ее изнутри ада…

* * *

Нас было четыре подруги, взявшиеся помогать Рите.

Наташа, с которой Рита работала на киностудии, мать двоих детей, занятая «выше крыши» своего не слишком благоустроенного дома в частном секторе, изыскивала средства и щедро делилась деньгами и продуктами. Времени ей самой не хватало катастрофически: работа и семья требовали двадцать шесть часов в сутки, а Наташа едва «наскребала» двадцать пять…

Лариса, спокойная, серьезная, очень добрая. Работая в кинопрокате, мы общались только по работе и были, скорее, приятельницами. Но, узнав о Ритиной беде, она приняла на себя часть забот. Часто бывая в командировках, привозила лекарства из ближнего зарубежья, не считаясь с тратами, довольно ощутимыми для ее собственного скромного бюджета.

Вторая Наташа была когда-то Ритиной начальницей. Она уволилась из проката вслед за Ритой – так совпало. Но на новом месте что-то не сложилось, начался трудный период. Тогда Рита пришла на помощь ей и ее сыну, которого мы обе знали и очень любили. Весть о болезни Риты дошла и до нее, и, конечно, Наташа поспешила присоединиться к нашему «сестричеству».

Четвертой была я. Не обладая ангельским нравом и не претендуя на славу Флоренс Найтингейл, я ездила к ней так часто, как это было можно или когда это было нужно ей. И тоже делала все, что требовалось. И даже чуточку больше: однажды, например, отрезала свою длинную косу и продала расторопным покупателям по объявлению. Знаете, зачем? Хотелось рассмешить Риту столь простым способом добычи денег: фактически вырастила, как капусту, и продала «урожай»! Как сейчас помню: дали двадцать долларов.

У моего доброго дела оказался забавный побочный эффект: долго оттягивавшиеся под собственной тяжестью волосы, обрезанные до минимума, неожиданно… завились! А я, в отличие от кудрявых моих подруг, часами выпрямляющих свои локоны, всегда мечтала о таких вьющихся волосах.

Мое появление на Ритином пороге имело успех! И деньги оказались кстати, и вид мой ее порадовал невероятно…

Иногда я ехала на ее зов, а оказывалось, что ничего не нужно было ни в магазине, ни в аптеке. Просто ей было плохо. И тогда я просто «включала клоуна»: рассказывала обо всем, что ее могло заинтересовать, максимально расцвечивая свои рассказы юмором. Рита смеялась, как… когда-то. Как прежде.

Да, и еще – я делилась своими семейными проблемами. А проблемы к тому времени «встали в полный рост». Рита была не первой, кто говорил мне, что в семье должен быть ребенок. Но почему же я услышала ее, только когда голос подруги начал слабеть?…

* * *

Однажды я прискакала к ней на минутку: надо было еще зайти к родителям. Заскочила буквально по пути, очень хотела рассказать, что приняла участие в популярном ток-шоу, сказала там несколько слов и кое-что – специально для нее. Я так хотела, чтобы она посмотрела и поняла, что именно о ней я говорила, к ней обращалась…

Речь в студии шла, конечно же, о кино. И когда обаятельный ведущий спросил, каким, по моему мнению, должен быть главный герой будущего отечественного кино, я сказала: «Это будет женщина! Потому что только женщина способна проявлять героизм ежедневно. И ее героизм – врожденный, естественный: женщина дарит и бережет жизнь, она никогда не сдается, она жертвенна, милосердна и всегда живет надеждой…»

Молоденькая, но уже известная актриса, помнится, захлопала первой. Аудитория ее дружно поддержала.

Рита, моя маленькая героиня. Хрупкая, безоружная перед медленно раскрывающейся, как жуткая пасть, бездной. Я знаю, как страшно ей было. И как мужественно она держалась: ведь не озлобилась, не возненавидела весь свет, не замкнулась, не послала нас всех к чертям со всем нашим сочувствием и участием…

…Нет, иногда стойкость ей изменяла.

Потому что судьба продолжала наносить удары. Умер отец. Вслед за ним умер один из двоих ее братьев, живший на Дальнем Востоке. Диагноз брата отличался от Ритиного только в деталях.

Однажды она мне сказала: «Я устала. Я вот… открою газ…»

Как я заорала на нее! Я кричала, что она не думает ни о ком, кроме себя! Малейшая искра, электрический разряд – и дом сложится вдвое. А на девяти этажах – молодые мамки с детьми, старики, что будет с ними?

«Тогда повешусь!» – сквозь слезы выкрикнула Рита.

«Да?! И знаешь, как ты будешь при этом выглядеть? Ты, которая ведро не выносила, не накрасив губ!..»

Я в жутчайших подробностях расписала все последствия любого из самоубийств. И, выкричавшись, добавила: «И не говори мне больше, что веришь в Бога».

Потом мы долго плакали, утешая друг друга. Тогда я и решила: раз Рита считает, что в ее болезни виновата придуманная мною история, накликавшая беду, я напишу другую книгу. В которой тоже будет болезнь, но все кончится хорошо. И тогда Рита поправится. Я напишу, я знаю, как…

Эта повесть называется «Рифмуется с любовью». Так же называется фильм, который снят по ней. Моя подруга не видела ни книги, ни фильма. Я опоздала.

* * *

…Рита, ты прости меня, если слышишь. Просто – прости, без объяснений. В том, что ты меня слышишь, я не сомневаюсь. Потому что…

* * *

…Потому что в последний раз, когда я видела свою подругу, не знала о том, что это – последний раз. И сердце не подсказало, и предчувствия не было.

Все было буднично: я принесла какую-то понадобившуюся ей женскую мелочь, какие-то фрукты. Полчаса мы обсуждали бытовые проблемы, потом, примерно столько же, превратности моей судьбы… Я сознательно сворачивала разговоры о ее болезни: помогая и сочувствуя мне, Рита отвлекалась от… Теперь понимаю, что ни от чего она не отвлекалась.