Текст книги "Земля войны"

Автор книги: Юлия Латынина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Арзо чуть не убил его на месте.

В это время кто-то осторожно тронул Арзо за рукав. Чеченец обернулся и увидел за собой восьмидесятилетнего старика.

– Можно я отлучусь по нужде? А то на глазах у всех как-то нехорошо, – сказал старик.

– Иди куда хочешь, – ответил Арзо.

Убитых в ночном бою противников было трое. Один был тот самый троюродный племянник Джамалудина, а остальные – федеральные пограничники из расположенной у села заставы. Арзо полагал, что среди защищавшихся было больше местных, чем погранцов, но местные были куда опытней – вот и уцелели.

Еще один человек был ранен. Он лежал недалеко от школы, прямо под ступенями магазина, и возле него собралось довольно много чеченцев и женщин. Как назло, раненый оказался русский. У него была фарфоровая кожа с немыслимым количеством рыжих веснушек и желто-соломенные волосы. На вид ему было лет восемнадцать. Он лежал, часто-часто дыша и зажимая аккуратную дырочку чуть выше колена. Штаны его были мокрые от крови и мочи.

Когда Арзо подошел к нему, раненый посмотрел на него круглыми от ужаса глазами и сказал:

– Не убивайте меня.

Арзо Хаджиев считался одним из самых жестоких полевых командиров, но он вовсе не всегда убивал солдат. Когда-то, в начале войны, когда русские танки вошли в Грозный, он освобождал пленных. Он отдавал их матерям и отпускал так, и он охотно менял федералов на тех, кто был в Ханкале. Даже когда всех чеченцев в Ханкале поубивали и менять было не на кого, Арзо отпустил два десятка пленных, за которыми приехали матери.

А потом его беременная жена поехала к родным, и когда Арзо нашел ее, сгнившую, в подвале, в животе ее лежал сгнивший пятимесячный ребенок. После этого Арзо никогда никого не отпускал.

– Не убивайте меня, – повторил пограничник, – я больше не буду.

Арзо в бешенстве дернул щекой. Было совершенно непонятно, что, собственно, значит, «больше не буду?» Он что, просил прощения за разбитое варенье? Женщины вокруг что-то шептали. Больше всего Арзо действовала на нервы его белобрысая рожа. Если бы этот парень хоть немного походил на кавказца!

– Тебя как зовут? – неожиданно для себя самого спросил Арзо.

– Сергей.

– Ты кто?

– А?

– По национальности, я спрашиваю, кто?

– Вепся, – жалобно сказал парень.

Арзо опешил.

– Что значит вепся?

– Народ такой. Вепси. В Карелии.

Арзо решил, что парень его разыгрывает. Он никогда не слышал, чтобы в России жили какие-то вепси. Аварцы – да. Чеченцы – да. Черкесы, осетины, калмыки, лезгины, балкарцы, карачаи…. Но чтобы вепси?

– А ну скажи что-нибудь на своем языке, – потребовал чеченец.

– Я не знаю, – ответил парень, – нас всего двадцать дворов осталось. Нас при переписи хотели записать русскими, а деда сказал: нет, мы вепси. Мы тут всегда жили и место это наше: Дыква.

Арзо молча смотрел на пограничника. То т был совсем еще щенок, и Арзо понимал, что он никогда не вырастет в мужчину.

Вот если его сейчас отпустить, так и будет всю жизнь ходить с мокрыми штанами. Как-то это сразу чувствовалось при виде этих серых перепуганных глаз. В какой-то момент Арзо понял, что не хочет убивать этого человека. Наверное, это было ошибкой – говорить с ним. Арзо никогда не говорил с пленниками. В лучшем случае он им приказывал.

– А до того, как вас завоевали русские, вы во что верили? – спросил Арзо.

– Камням молились, – честно признался пленник.

– Прими ислам, и останешься жить, – сказал Арзо.

Вепся испуганно кивнул. Было видно, что для того, чтобы жить, он готов стать хоть иудеем, хоть огнепоклонником.

– Перевяжите его, что ли, – хрипло сказал Арзо женщинам, повернулся и пошел прочь.

* * *

Арзо Хаджиев лежал на склоне горы, прямо за старым каменным дувалом, и сзади него был небольшой трехкомнатный домик с плоской кровлей и пристроенным сбоку навесом, а слева узкая мощеная дорога вела на местное кладбище.

Противоположный склон горы был похож на хвост павлина; пятна зелени, желтые лишайники и красные скалы сверкали тысячами искр в свете розового восходящего солнца, и за нижним срезом скал в долине лежало озеро такого неправдоподобно зеленого цвета, словно кто-то растворил в нем изумруд. Из расщелины в горах рушился водопад, и когда Арзо приник к оптическому прицелу, ему показалось, что пенные струи пролетают в метре от его лица.

Это был сказочный вид.

Главная причина, по которой Арзо выбрал именно эту позицию, заключалась в том, что он хотел умереть в таком красивом месте.

Спустя семь дней Арзо по-прежнему находился в селе Курши. Он связался с человеком, координировавшим вторжение, и тот запретил ему уходить из села. Он обещал ударить русским в тыл, зайдя с другой стороны тоннеля, но так и не выполнил обещания. А потом уходить стало поздно: три сотни боевиков были блокированы русскими танками и аварским ополчением.

Две трети жителей куда-то сбежали, остальных Арзо заставил рыть окопы. С рассветом седьмого дня чеченцы согнали людей на площадь. Арзо вышел к людям, обвел их взглядом и сказал:

– Русские привезли «град». Уходите из села.

Через час, кроме боевиков, в селе осталось лишь несколько десятков человек да дюжина омоновцев, захваченных Ханпаши в Мескен-Юрте. Их на всякий случай пока не убили.

Спустя два часа Арзо увидел, что к окраине села подъезжает белый «Хаммер». Из «Хаммера» вышел Джамалудин, и Арзо, подумав, спустился к нему до околицы. Джамалудин попросил Арзо отпустить всех жителей, и Арзо сказал, что он может проехать по селу и забрать тех, кого уговорит.

– Те, кто остался, сами не хотят уезжать, – сказал Арзо, – они считают, что когда федералы ворвутся сюда, они все разграбят. Ты думаешь, это я их держу? Я не собираюсь прятаться за спины людей.

Тогда Джамалудин попросил его отпустить омоновцев.

– Нет, – ответил Арзо.

– Ты же не собираешься прятаться за спины людей.

– Я сказал: «людей». Я не сказал: «ментов».

Аварцы уехали, и Арзо поднялся по узкой немощеной улочке на пятачок за дувалом и снова стал глядеть в оптический прицел на пенные брызги.

Когда-то Арзо слышал рассказ о том, что именно возле Куршинской долины шайтан-хозяин Грозы, бился с шайтаном-хозяином Неба, и когда молнии зажгли окрестные леса, хозяин Неба создал водопад, чтобы потушить пожар. Леса все равно сгорели, – пятна зелени скользили, как вышивка, между красных, желтых и серых скал, но взбитая в пену вода падала в зеленое озеро, и гул от нее был такой, что даже на этом расстоянии он заглушал гул русских танков.

Арзо не жалко было б отдать жизнь в битве, после которой в честь его называли бы водопады. Но вряд ли битва, в которой он умрет сегодня, будет достойна того, чтобы в честь ее назвать хотя бы лужу при шоссе.

Арзо следил в оптику за пестрой птицей, которая свила себе гнездо где-то за пеной водопада и теперь вилась возле белых струй, и так засмотрелся, что едва не пропустил тихих шагов. Он поднял голову и увидел, что к нему подошел Асхаб.

Молодой аварец все это время держался очень хорошо. Лучше, чем держался бы сам Арзо, если б отец прилюдно назвал его предателем и выгнал бы из дома. Асхаб сел на теплую землю, поросшую короткой щетинистой колючкой, снял с пояса фляжку с водой, сделал глоток и протянул фляжку Арзо.

Чеченец покачал головой, и Асхаб убрал фляжку.

– Почему Шамиль не пришел к нам на помощь? – спросил Асхаб.

– Потому что Шамилю не нужна победа, – ответил Арзо. – Ему была нужна только война. Он никто без войны. Русские глупы и самонадеяны. Они никогда не признают, что им помогли аварцы. Они этого даже не поймут. Они решат, что они научились воевать. Они ворвутся в Чечню и снова будут вырезать там села, а Шамиль снова станет великим воином.

Асхаб промолчал.

– К тому же он не долюбливает меня, – добавил Арзо, – еще с Абхазии. А командир, у которого слишком плохие отношения с начальством, часто оказывается в западне. Мы, нохче, не любим убивать друг друга, если можно поручить это дело русским.

Арзо не собирался сдаваться. Тр и года назад он был окружен федералам в крупном предгорном ауле. Основной части отряда удалось уйти по высохшему руслу реки, а сорок боевиков остались в селе, имитируя присутствие крупного соединения. Русские предложили им амнистию, и так как задача чеченцев была выполнена, они сдались.

Из этих сорока Арзо больше не встречал никого. Но однажды друзья из Москвы прислали ему пленку. На этой пленке его бойцов выгружали из автозака. Все они были голые; у многих были отрезаны уши и губы. Арзо запомнил своего троюродного брата, по имени Расул. Ему было семнадцать лет. Он шел и нес перед собой в ладошке свои сизые кишки.

Арзо не собирался вылезать голым из автозака, прикрывая срам одной рукой и собирая собственные потроха – другой. Его устраивал этот дувал, сложенный еще до имама Гази-Магомеда, ослепительные вершины гор, и стрекот кузнечиков, сливающийся с гулом водопада и шумом танков.

– Ты знаешь, – сказал Асхаб, – я посмотрел в школьной библиотеке. Здесь в школе много книжек. Действительно был такой народ – вепси. Финно-угорский. Меря, чудь и вепси. Русские пришли и поселились на их местах. Даже Москва – это, оказывается, не русское слово. А вепси исчезли. Те, кто покоряется русским, тот исчезает. Я бы не хотел, чтобы мой правнук пищал перед врагами, как этот пограничник. И делал это на языке тех, кто убил его народ.

– Язычники они были, потому и исчезли, – отозвался Арзо. – Камням молились. Ну и что, спасли их эти камни?

Прошло еще два часа, и на дороге к селу показался все тот же белый «Хаммер». На этот раз вместе с Джамалудином был белобрысый мужик в камуфляже без погон. Арзо спустился к ним вместе с Асхабом и слушал их, смотря, как на горных вершинах танцует солнце.

– Разве ты не понимаешь, Арзо, – сказал русский, – что тебя подставили? Шамилю не была нужна победа. Ему была нужна война. И потом, он не любит тебя. Он считает тебя соперником. Вы, чеченцы, не любите убивать друг друга, если это могут сделать русские.

Арзо раздражало, что этот человек называет его по имени. Когда на Кавказе ссорятся, к человеку никогда не обращаются по имени. Врага как бы недостойно называть человеческим именем. Арзо повернул голову и приказал Асхабу:

– Иди-ка и повесь наших омоновцев.

– Ты мог бы перейти на нашу сторону, Арзо, – сказал русский. – Ты сохранишь жизнь своим людям и своему брату. Мы оставим тебе оружие.

Арзо обернулся и показал вверх, туда, где за дувалом блеснула на солнце оптика СВД.

– Оттуда очень красивый вид, – сказал Арзо, – и я умру там. Можешь пристреляться.

* * *

Белобрысый мужик, приехавший с Джамалудином, звался полковником Аргуновым. Он руководил одним из подразделений «Альфы» и боевой группой, созданной для защиты Куршинского туннеля.

Спустя пятнадцать минут после конца разговора Джамалудин и Аргунов приехали в небольшое горное село, карабкавшееся по скалам по ту сторону туннеля.

«Хаммер» взъехал по дороге, пригодной скорее для горных козлов, чем для машин, и вскоре остановился на взгорке у старого каменного дома. Дальше ехать было все равно невозможно: мощеная камнем улица сужалась и задиралась резко вверх, и вдоль нее, как бусы на нитке, висели неровные каменные дома. Улица была забита солдатами и ополченцами.

В доме, в застеленной коврами комнате для гостей, за длинным деревянным столом, сидел командующий операцией. Это был тот самый Сапронов, которого Джамалудин видел в Абхазии, только он теперь был не полковник, а генерал-лейтенант.

Сапронов стал еще толще и был в дым пьян.

Причиной тому была вчерашняя неудачная операция в Келебском районе: там пехота при поддержке БМП пыталась взять равнинное село, в котором засели чеченцы, но чеченцы сожгли БМП, а пехоту расстреляли. Вообще-то пехота должна была наступать при поддержке танков, а не БМП, но танки все позастревали в горах, а единственный, который был, погнали за водкой для командующего.

Сапронов сидел посереди комнаты, раскорячившись, не снимая сапог, оставивших грязные отпечатки на вымытом с мылом полу, и орал.

Перед ним стояли два щуплых субъекта, парень и девушка. Девица была в брюках, с лошадиной челюстью и ухоженным сухим лицом заграничного военного корреспондента. Парень имел подмышкой здоровенную телекамеру.

– Твою мать! Семь хренов в рот твоей матери! – орал Сапронов, – кто вас на фронт пустил! Здесь линия огня! Вот здесь мы чехов грудью остановили!

И Сапронов ткнул пальцем куда-то под ноги, что было более чем странно. Все-таки между ним и чеченцами лежал горный массив, и пересекать этот массив Сапронов не собирался. Он еще ни разу не появился собственно на передовой, хотя уже успел написать несколько наградных за геройское на ней поведение. Одна наградная полагалась генеральскому повару, другая – человеку, который организовывал Сапронову девочек и бани, а третья – командиру танкового батальона, который первым вышел к селу Курши.

Командир был очень храбрый человек, и он шел к Куршам в полной уверенности, что туннель уже занят чеченцами и что ему сейчас пообрывают и траки, и башни. Однако, дойдя до села, обнаружил фронт и окопы, и в окопах – каких-то бородатых парней, говоривших на непонятном языке и по виду ничем не отличавшихся от чеченцев.

После этого командир был очень озадачен. Ведь ему надо было доложить по начальству, а он же не мог представить рапорт, из которого следовало, что чеченцев остановили какие-то нелицензированные морды с гранатометами. Поэтому он доложил, что чеченцев остановили его танки. Но так как он был храбрый и порядочный человек, он чувствовал себя очень неловко и старался прислушиваться к мнению Джамалудина.

– Mais[8]8
  Но (франц.).


[Закрыть], – твердо и презрительно сказала девица, и это привело Сапронова в состояние бешенства.

– Цыц! Вы! Шпионы! Вот щас выведем вас и шлепнем по закону военного времени!

Оператор и девица ничего не поняли, а Сапронову эта идея явно понравилась. Взгляд его пробежал по комнате и наткнулся на Джамалудина:

– Иди, – сказал Сапронов, – выполняй!

Джамалудин не двинулся с места.

– Я кому сказал! Этих – в расход!

Джамалудин молча сгреб девушку правой рукой, оператора – левой, и потащил их наружу. Ошеломленный Аргунов побежал вслед за ними.

– Садись, – сказал Джамалудин оператору. То т поспешно сел: возможно, он и не понимал по-русски, но пистолет, который уткнул ему в бок Шапи, в переводе не нуждался.

«Хаммер», за рулем которого сидел Джамалудин, медленно съехал вниз. Как мы уже говорили, село было забито людьми и техникой. Помимо русских, здесь были сотни аварцев, и вовсе не все из них подчинялись Джамалудину. Некоторые вообще уже несколько лет жили в Москве, а на родину прилетели, как только услышали о боях.

Был даже один парень, который жил во Франции и прилетал в Торби-калу на чартерном самолете на субботу и воскресенье. Он сказал, что не может бросить дела в будние дни. И вот в будни он сидел в офисе, а в субботу он прилетал на войну и лез вместе со всеми в окопы. Та к он поприлетал месяц, а потом в пятницу Интерпол его взял прямо в аэропорту Ле Бурже и посадил на двадцать лет за торговлю наркотиками: лучше бы он в окопе сидел. Но это было некоторое время спустя после описываемых событий.

Сегодня из-за приезда Сапронова дорогих машин было особенно много, и «Хаммер» Джамалудина медленно полз вдоль дороги, выглядывая подходящую. Наконец Джамалудин затормозил около серебристого джипа, из окна которого торчал пулемет. Джип принадлежал двоюродному брату Ташова, который владел в Торби-кале парой магазинов. Судя по тому, что джип стоял возле штабного села, а не по ту сторону тоннеля, его владелец не особенно рвался на передовую. Джамалудин обнялся с хозяином джипа, а потом показал на журналистов и приказал:

– Ташов, возьми этих двух и езжай с братом в Торби-калу. Купите им билеты и глаз с них не спускайте, пока не улетят. Все ясно?

– Mais c’est unoiu! – сказала корреспондетка – vos brutes des generales[9]9
  Но это не слыхано! Ваши скоты генералы… (франц.).


[Закрыть]…

– Она что, по-русски не понимает? – спросил Джама-лудин.

– Нет, – ответил Аргунов.

– Это хорошо, – сказал аварец.

Через десять минут Аргунов и Джамалудин вернулись в штаб. Пьяный командующий храпел на столе, его свита добивала водку. Хаген и Гаджимурад, абсолютно трезвые, сидели в углу. Рядом с ними сидел еще один трезвый русский. Он приехал с командующим. Его звали Федор Комиссаров.

Джамалудин и Аргунов переглянулись. Они должны были доложить командующему о результатах переговоров с Арзо, но докладывать было уже некому. Они уже хотели выйти, и в эту минуту Сапронов открыл глаза. Взгляд его сфокусировался на аварце, он пьяно икнул, приподнялся, и сказал:

– Выпей с нами.

Джамалудин промолчал.

– Ах да, ты же не пьешь. Как эти чеченские собаки.

Джамалудин сделал шаг к столу и спокойно сказал:

– Если они собаки, иди впереди своих войск и убей хоть одну.

Генерал-лейтенант Сапронов некоторое время осмыслял фразу. Потом слова Джамалудина сложились для него в некую понятную фигуру речи, он икнул и сказал:

– Твою мать, ты на кого хвост пружишь? Ты кто такой, черножопый? Да я тебя! Вперехлест! Через три каната!

И тут из уст генерала посыпался такой отборный армейский мат, что все присутствующие замерли. Джамалудин перегнулся через стол, схватил генерала за нос и проговорил:

– Сказал – сделай.

– А?

Полковник Аргунов остолбенел. Он достаточно много провел в Чечне, чтобы понимать, что здесь, на Кавказе, к бранным словам относятся куда серьезней, чем в России. У него в подразделении было двое кабардинцев, и когда их материли, они бросались на всех, включая вышестоящих офицеров, пока не вбили окружающим в голову одну простую мысль: кавказца, если он кавказец, материть нельзя. А по сравнению с местными пацанами кабардинцы казались цивилизованными, как финны.

– Сказал – сделай, – повторил Джамалудин. Он был бледен, как смерть. На висках его Аргунов заметил капли пота. Командующий стал потихоньку приподниматься из кресла вслед за своим носом.

– А-а! – закричал генерал. В следующую секунду его сапог запнулся за ножку стола, генерала повело, Джамалудин отпустил его, и командующий с громким хлюпом упал – но не на пол, а на стол, прямо посереди штабной карты, заставленной бутылками с водкой и закусью. И захрапел.

Джамалудин резко повернулся и вышел из дома. Вслед за ним вышли остальные аварцы.

Полковник Аргунов подумал и шагнул вслед за ними.

Та к получилось, что улица, на которой находился штабной дом, в этом месте резко изламывалась и уходила вниз, мимо старой мечети, и поэтому, когда полковник вышел на улицу, он оказался как бы на огороженной камнем площади, нависавшей над нижним пролетом мостовой.

Аргунов глянул вниз и увидел Джамалудина. То т стоял в окружении десятка людей и о чем-то говорил по-аварски. Джамалудин закончил говорить, и его люди стали расходиться.

Двое бойцов подошли к подъехавшей «ниве», набитой автоматчиками, остановили ее и о чем-то стали шушукаться. А еще один заговорил со стариком в папахе, который медленно поднимался к мечети. Старик остановился и с достоинством оперся о палку, и тут же вокруг старика и бойца остановились еще шестеро.

Аргунов прикинул и понял, что история о том, как русский главнокомандующий выматерил Джамалудина, станет известна всему ополчению минут через пятнадцать. Такой скорости распространения информации позавидовал бы даже «Рейтер».

Полковник был храбрым человеком, но против своей воли он почувствовал, как по затылку его ползет дрожь. Он на собственной шкуре знал, что такое Кавказ и что такое кавказские села: круговая порука, всеобщая молчаливая ненависть, – ненависть, которая днем превращала лица в непроницаемые маски, а ночью превращалась в снайперские пули. Он был рад, что на этот раз чеченцы напоролись на то, на что напарывались федералы. И что Арзо Хаджиев впервые в жизни чувствовал то же, что четыре года назад чувствовал сам Аргунов, прижатый шквальным огнем к асфальту на площади Минутка.

Еще несколько таких разборок – и эти люди могут решить, что дерутся не на той стороне. А может быть, они решают это прямо сейчас, сидя на корточках у мечети, неторопливо переговариваясь друг с другом и посматривая на немногочисленных русских солдат.

Было около половины второго. Людей на площадке, на которой стоял русский полковник, становилось все больше, почти все они были с оружием, потом откуда-то почти над головой Аргунова прозвучал призыв к молитве, и люди стали на колени, совершая намаз.

Аргунов понял, что горцев вокруг так много, что они все не поместились в мечети, – а ведь мечеть была рассчитана на две тысячи мужчин.

Полковник Валерий Аргунов, кавалер Ордена Мужества и уроженец маленького сибирского села, затерянного в глухой тайге на севере Красноярского края, молча стоял у каменного парапета, и смотрел, как молятся Аллаху те, кто еще час назад обнимался с его бойцами и угощал их хлебом и мясом.

Потом намаз закончился, люди встали с ковриков, и Аргунов заметил в низенькой двери мечети худую изломанную фигуру Джамалудина Кемирова. Он был, как всегда, сосредоточен, и темные глаза его без улыбки глядели куда-то поверх головы полковника. Аргунов дорого бы дал, чтобы узнать, о чем молился Джамалудин.

Лидер аварского ополчения подошел к русскому и коротко сказал:

– Поехали.

– Куда?

Джамалудин внимательно посмотрел на командира «Альфы».

– Ты думаешь, Арзо и вправду собрался умереть? Послушай, я знаю его семь лет, и если на моих глазах эта лиса сунула лапу в капкан, значит, эта лапа деревянная.

* * *

В шесть вечера, когда солнце падало в расщелину водопада, окрашивая воду в киноварь и золото, Арзо заметил, что за водопадом копошатся какие-то фигурки. Фигурки скоро исчезли в лесу, а через полтора часа к Арзо пришел Ханпаши и два паренька из Куршей. Одному было двенадцать, а другому четырнадцать. У того, которому было двенадцать, два года назад на пасеке убили сестру. Следствие докопалось, что это сделали пьяные солдаты.

Еще вчера Арзо велел мальчишкам убираться, но они столковались с Ханпаши, и днем он ушел вместе с ними.

– Там за водопадом есть пещера, – сказал Ханпаши, – только там очень узко. Я не пролезу. Вот даже он не пролезет, – и Ханпаши показал на того из пацанов, которому было четырнадцать.

* * *

Отряд, который вышел с Арзо, насчитывал всего восемнадцать человек. У них не было с собой ни запасов еды, ни спальников, – ничего, кроме оружия, фонарей, веревок, и нехитрых альпинистских приспособлений. Ни один из бойцов отряда не весил больше шестидесяти пяти килограмм. Сам Арзо в это время весил шестьдесят два.

К часу ночи, промокнув до нитки, они забрались в холодную пещеру. В узком свете фонаря Арзо видел мокрые черные камни и похожие на пенисы сталактиты, – полупрозрачные, красноватые, с какими-то вздыбившимися наплывами. В глубине усеянного острого зубками рта пещеры тени падали куда-то вниз, в битумную мглу пищевода.

Если паренек сможет вспомнить дорогу и не перепутает бесчисленные проходы и повороты, то часов через пять они дойдут до вентиляционного колодца Куршинского туннеля. Дальнейшие планы Арзо зависели от того, пройдет ли по тоннелю какая-нибудь тяжелая техника и от того, насколько хорошо охраняют устье тоннеля с тыла.

Самым жутким оказался первый километр пути. Узкий ход быстро превратился в трещину в породе. Трещина сначала была наполнена стоячей водой, а потом вдруг ушла куда-то до самого ада. Люди ползли растопырившись, упираясь ботинками в стены, сдирая до крови пальцы, чтобы не провалиться вместе с трещиной и не застрять так, что потом будет некогда вытаскивать.

Потом ход пошел понемногу наверх, расширяясь и вздыбливаясь. Скала крошилась под ударами Арзо, когда он вгонял в нее стальные крючья. Арзо всполз наверх и вытянул по веревке следующего бойца. Потом он отдыхал, пока боец вытягивал остальных.

Они оказались в круглой куполообразной пещере. Та м сделали короткий привал и напились из черного озерца с гладкой, как зеркало, водой. В свете фонарика Арзо заметил на куполе пещеры какие-то рисунки. Из пещеры расползалось три отнорка, и паренек повел их тем, который был самый широкий. На этот раз идти было гораздо легче. Пещера ветвилась, как корни дерева, они даже прошли по старому штреку, и один раз, тихо тронув Арзо за рукав, паренек показал наверх. Там, высоко-высоко, сияла яркая снежинка звезды, на Арзо пахнуло свежим горным воздухом.

Аварский паренек – звали его Салаудин, – держался очень хорошо. Ему было всего двенадцать, и, как и многие дети в этом возрасте, он думал о подвигах, а не о смерти. Чеченец поклялся, что если они выберутся отсюда живыми, он воспитает из этого паренька второго Шамиля.

Они снова оказались где-то близко к поверхности, по их лицам пронесся порыв сквозняка, Арзо ощутил под пальцам склизкий мех лишайников, – наверняка днем сюда попадал свет. Потом опять пришлось ползти ужом, втягивая живот и подтаскивая за собой автомат, обмотанный тряпкой, чтобы не стучал о камни.

Арзо и Салаудин первыми спрыгнули с двухметровой высоты в длинный тоннель, склизкий и мокрый, со стесанной плоской стеной и остатками сгнившей крепи у каменного свода.

– Тише, – сказал Салаудин, поднимая руку и выключая фонарик. Рядом с ними мягко спрыгнул еще один боец. И еще один. А потом Арзо сделал шаг в сторону, и в то место, где он только что стоял, ударила граната из подствольника.

Взрывной волной Арзо отбросило в глубь штольни. Он откатился к скале, сорвал с пояса ракетницу и выстрелил. У него и его людей не было приборов ночного видения. Арзо надеялся, что у противника они были.

Кипенно-белый свет плеснул во все углы подземелья, на мгновение освещая окольцованный сгнившей крепью тоннель и фигурки застывших в нем людей, Казалось, они свисали с потолка, как летучие мыши. Одна из фигур заорала по-аварски, Арзо дернул к себе Салаудина, убирая мальчишку с простреливаемого насквозь пространства, и последнее, что он успел заметить, когда мальчик вытянул руки и упал на живот, словно ныряя в смерть, – это то, обо что споткнулся Салаудин. Это была узкая проволока, перетягивающая тоннель на уровне щиколотки, проволока, о которую каким-то чудом, или инстинктом, не зацепился в полной темноте сам Арзо.

А затем грохнул заряд, забитый прямо в скалу, и на чеченца обрушились тонны горной породы.

* * *

Когда Арзо очнулся, было уже светло.

Сквозь провал над самой головой Арзо пробивался узкий луч солнца, и Арзо показалось, что он был без сознания совсем недолго. Но Арзо знал, что это обманчивое впечатление. Человек никогда не помнит, сколько он был без сознания.

Он лежал, наполовину засыпанный землей и скальной породой. Рядом из-под вросшей в пол скалы торчала детская кисть и расплющенный ствол. Двенадцатилетний Салаудин умер, так и не выпустив: ни пули во врага, ни оружия из рук.

Арзо попытался подняться, но оказалось, что левая рука его не слушается.

Тогда Арзо стал отгребать от себя породу правой, и когда он расчистил все, то оказалось, что его левая рука, от локтя и ниже, раздавлена той же скалой, которая стала могилой Салаудина. Нечего было и думать что-то сделать со скалой, да и вряд ли что-то от руки осталось. Зато Арзо удалось выгрести из-под мелкой породы неповрежденный «калашников».

Арзо вытащил из-за берца десантный нож и разрезал превратившуюся в лохмотья «разгрузку». Из «разгрузки» он свил прочный жгут и перетянул, как мог, плечо. После этого он стал пилить то, что осталось от его руки.

Арзо понадобилось два часа, чтобы закончить работу. Потом он немного полежал, встал и пошел по сгнившим шпалам, уводившим вверх по тоннелю.

У выхода из штольни никого не было. Арзо оказался в горном лесу, таком густом, что в нем было только два направления – вверх и вниз. Арзо сообразил, что он находится на западном склоне Ялык-тау, обращенном к селу, и что до вентиляционных колодцев тоннеля, действительно, должно быть не больше полукилометра.

Через полчаса Арзо услышал чужие шаги и аварскую речь. Ему удалось забиться в кусты, и патруль прошел мимо.

К вечеру Арзо снова нарвался, на этот раз на федералов. Он пролежал два часа в горной расщелине, а в трех метрах под ним несколько офицеров «Альфы» ели свой сухпаек и дергали саморазогревающиеся банки за колечки на крышках, похожие на чеку гранаты. Когда «альфовцы» ушли, Арзо выполз из расщелины и доел за ними крошки.

Вечером, когда солнце зашло, гора под ногами Арзо задрожала, и где-то внизу раздался свист и разрывы «града». Он шел, ориентируясь по звездам, а в долине за его спиной стопятидесятипятимиллиметровые снаряды разносили в клочья его брата и его людей. Арзо тогда не знал, что снаряды падают с недолетом, для демонстрации силы, и что этот ночной обстрел навсегда изменит рельеф горы, у которой он хотел умереть, и уничтожит скальную перемычку, удерживающую изумрудное озеро в его гранитном ложе.

За ночь Арзо перевалил через небольшой хребет, но когда взошло солнце, оказалось, что чеченец сам загнал себя в ловушку. Он выбрал правильное направление, но он вышел к узкой пропасти, развалившей горы на две отвесные половинки, как нож разваливает кусок мяса. Он был слишком слаб, чтобы одолеть пропасть, а пойдя на юг, он бы вышел к аварским селам.

На день Арзо забился в какую-то расщелину. Он съел зазевавшуюся на солнце ящерицу и вместо воды пососал намокший от крови жгут. Обрывок руки совсем занемел.

Вечером Арзо снова пошел в путь. Он шел на север вдоль ущелья, и когда оно повернуло на запад, он повернул на запад вместе с ним. В конце концов он нашел место, где можно было спуститься, но неправильно рассчитал свои силы и с высоты в три метра упал на острую каменную осыпь.

По низу ущелья шла удобная дорога, пахнувшая соляркой и танками. Один российский танк Арзо увидел в ста метрах впереди. Он не был подбит: просто стоял и ремонтировался.

Арзо спустился к самой воде и прошел мимо танка. Километра через три он взобрался чуть выше автомобильной трассы и оказался на старой дороге, которую когда-то прокладывали под пулями солдаты Паскевича. Дорога кое-где была в полметра шириной, а кое-где и совсем осыпалась, превратившись в козью тропу между скалами.

Арзо шел по дороге до трех часов ночи, а потом бросил ее и стал карабкаться вверх. К этому времени дорога зашла глубоко в лес. Корявые дубки сменились высокими тополями, и Арзо по щиколотку проваливался в жирный перегной листьев.

Несколько раз Арзо падал и терял сознание, но всегда это было ненадолго, потому что очнувшись, Арзо видел над собой все те же звезды, и ковш Большой Медведицы указывал ему направление к родному селу.

Он больше не помнил, как его зовут и куда он идет. Он шел в ночной темноте, но глаза его видели каждый листок на дереве и каждую крапину лишайника на серой скале. Листья пылали синим, а лишайники – оранжевым, и Арзо видел, что он идет не по горам, а по колышущемуся волшебному ковру.