Текст книги "Дочь викинга"

Автор книги: Юлия Крён

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Монастырь Святого Амброзия, Нормандия, осень 936 года

Да, Аренду ведома была лишь часть тайны, но не все. Он знал, что в его венах течет кровь северян, и это угнетало его. Он был монахом – или хотел им быть – и при этом не знал, были ли христианами его родители.

Мать настоятельница тщательно подбирала слова. Она хранила свою тайну много лет, но никогда не была искусной лгуньей. Скорее она полагалась на молчание, на то, чтобы не сказать ничего лишнего. Однако сейчас молчать было нельзя. Нужно было успокоить Арвида, чтобы выражение ужаса исчезло с его лица. Успокоить его, утешить, не дать его миру разрушиться. Да, его мир пошатнулся, когда враг попытался убить его, ранил, заставил спасаться бегством. Но что-то еще удерживало целостность его мира. Было еще что-то упорядочивающее, что-то, на что можно положиться в час беды.

Да, аббатиса не могла стать опорой Арвиду, не могла спасти его. По его глазам она поняла, что в этот миг что-то разбилось в душе этого мальчика, и осколки, разлетевшиеся во все стороны, больно ранили и ее саму. Впрочем, ее душа не была настолько опустошена. Мать настоятельница давно знала эту тайну и смирилась с ней. Она знала об этом… с тех самых пор. Тогда, когда с ней поступили дурно. Тогда, когда она поступила правильно.

По крайней мере, раньше она так думала. Теперь же аббатиса уже не была уверена в том, что правильно, а что нет. И имеет ли это какое-либо значение для Арвида.

–  Я думала, ты знал, что… что не она… а я…

Настоятельница запнулась. Звук ее голоса напоминал писк птенчика, выпавшего из гнезда.

Ладонь юноши легла на амулет.

–  Ложь, – с трудом выдавил он.

Мать настоятельница глубоко вздохнула.

–  Так было лучше для тебя, – пробормотала она, еще не до конца совладав со своим голосом. – Просто забудь, что я сказала… не думай об этом…

Ах, какие глупости! Будто слова – это сор, который можно выбросить.

Женщина протянула руку и коснулась плеча Арвида. Ее потряс его ужас. А еще – его отвращение.

Как же ей знакомо это отвращение, как часто она испытывала к себе, да и к другим, нечто подобное! Но сколь бы привычным ни было это ощущение, оно сильно задело аббатису. И вызвало в ней упрямство.

Отдернув руку, она с горечью подумала: «Я такого не заслужила». Непонимание, ярость, смущение – да, этого она ждала. Гнева. Града вопросов. Упреков. Но не презрения.

–  Что бы мы ни сделали, мы сделали это для тебя.

Ее голос больше не дрожал. Сейчас мать-настоятельница говорила тем спокойным тоном, которым обычно утихомиривала возмущенных чем-то монахинь.

Но на Арвида этот тон не подействовал. Отшатнувшись, юноша развернулся и побежал к воротам.

–  Арвид! – крикнула настоятельница.

Как давно она не кричала так громко. Не звала его по имени.

Мальчик не остановился. Добежав до ворот, он отодвинул засов и распахнул тяжелые створки, но сначала выйти наружу не решился и лишь через некоторое время переборол свой страх. Мать-настоятельница пошла за ним, вначале так же поспешно, затем все медленнее. Словно какая-то невидимая сила удерживала ее, не давала продвинуться вперед.

Женщина нечасто покидала родные стены и всегда делала это в сопровождении аббата соседнего монастыря. Помедлив, аббатиса вышла за ворота. Она впервые в одиночку пересекла невидимую черту между мирской и церковной жизнью. Настоятельница была смущена и напугана, и ей казалось, что вот-вот кто-то остановит ее, схватит за плечо. Но никто не преградил ей путь, никто не окликнул ее, и женщина побежала по тропинке, легко, будто юная девушка. Правда, вскоре она запыхалась – как, впрочем, и Арвид. Конечно, при других обстоятельствах он легко скрылся бы от нее, но незажившая рана вынудила его остановиться.

–  Прошу тебя, давай поговорим. – Аббатиса вновь протянула к Аренду руку, но юноша отшатнулся, отмахиваясь. – Прошу тебя…

Она запнулась, только сейчас увидев, что паренек напряженно прислушивается. Но мать-настоятельница не последовала его примеру. Чужой мир и его звуки, возможно, таившие угрозу, не пугали ее. Сейчас больше всего матушку заботило смятение Арвида.

–  После всего, что ты узнал, ты можешь ненавидеть меня, – произнесла она. – Но прошу тебя, не убегай! Только в монастыре ты можешь чувствовать себя в безопасности. И только там я смогу рассказать тебе о том, что случилось тогда и что…

–  Тише, прошу!

Лишь теперь мать настоятельница увидела, что на его лице больше не было отвращения. На нем застыл страх. Ужас.

–  Он уже близко, – выдохнул Арвид.

И тогда мать настоятельница тоже прислушалась. И услышала.

Топот копыт…

Глава 6

Западно-Франкское королевство, осень 911 года

Таурин, зайдя по колено в воду, остановился. Он не сразу почувствовал холод, но понимал, что в ледяной воде девушкам придется нелегко. Если их не снесло течением, они погибнут от холода или утонут. А может быть, в них попал кто-то из лучников.

Посмотрев на серый бурный поток, Таурин ничего не смог разглядеть. Над рекой клубился туман, стирая все очертания.

«И все же они могли добраться до другого берега», – подумал франк.

– Проклятье! – воскликнул он.

В воздухе все еще свистели стрелы, одна пролетела совсем рядом с ним. Только тогда Таурин повернулся и поднял ладонь, отдавая своим людям приказ остановиться.

– Слишком поздно! – прорычал он. – Даже если бы вы их видели, вам не попасть в них с такого расстояния!

– По-моему, с них и этого хватит, – ухмыльнулся один из солдат.

Этот парень казался довольным – в отличие от Таурина. Ему недостаточно было лишь предполагать, что они сумели избавиться от этих девушек. И даже если бы франк был уверен в том, что его лучники подстрелили беглянок, ему бы это не помогло. Мертвая или живая – ему нужна была принцесса Гизела, чтобы доказать миру: дочери короля нет в Руане. Но если принцесса мертва, ее унесло течением. А если жива – сейчас она уже по ту сторону Эпта, границы, отделявшей королевство франков от земель норманнов. Туда Таурину не попасть.

Его люди убрали луки и спрятали в колчаны так и не использованные стрелы. Таурину хотелось наказать их за то, что они начали стрелять так рано. Франк намеревался лишь напугать девушек, пригрозить им луками, а солдаты подумали, что он приказал стрелять.

Впрочем, Таурин ничего не сказал своему отряду. Отвернувшись, он сжал виски и глубоко вздохнул. Свист стрел уже стих, но Таурин никак не мог успокоиться. Он ненавидел стрелы. Ненавидел прятаться от стрел. Тогда, во время войны, изменившей его жизнь навсегда, в них летело столько стрел… И подобно смертоносным стрелам, на Таурина обрушились воспоминания.

Враги… построили осадные сооружения… и стреляли с этих платформ. Стрелы были объяты пламенем. А еще были катапульты… Камни падали на городские стены, камни и зажженные стрелы… А они стояли под градом копий, стрел, камней, зажженных факелов…

Таурин помотал головой, отгоняя навязчивые мысли, но свист стрел все еще звучал у него в ушах.

Свист стрел, грохот камней были громче, чем колокольный звон, призывавший воинов к оружию.

Да, воины сопротивлялись что было сил, они лили на врагов кипящее масло. Свист и грохот, свист и грохот, а теперь еще и вопли. Это кричали враги, враги, они-то заслужили смерть, пусть и такую страшную. Заслужили – не заслужили… Крики умирающих были невыносимы.

Таурин вновь тряхнул головой. Эта девушка с черными глазами, такая же сильная, как и он, такая же отчаянная и решительная, эта девушка – он не прикасался так ни к кому вот уже долгие годы. Эта девушка… Он чувствовал биение се сердца, чувствовал теплое дыхание на своей щеке… Кричала ли она, когда стрела вошла в ее тело? Когда бурные воды увлекли ее за собой? Или, может быть, сейчас она стоит на другом берегу реки, по ту сторону тумана, и празднует победу над ним?

Таурин закрыл глаза. Он не хотел думать об этой девушке, в его сердце было место только для его возлюбленной. Перед его мысленным взором предстали сцены сражения.

В городские стены ударили тараны, сделанные из огромных дубовых стволов. Увидев это, Таурин услышал чьи-то слова, мол, на землях язычников деревья выше и толще. «Но как такое возможно? – подумал он тогда. – Господь должен вывести все под корень на земле неверных!» Однако Бог не вмешался – ни в жизнь язычников, ни в ход сражения, а безбожники были хоть и жестокими, но не глупыми.

Таурин открыл глаза, сжал кулаки. Над серой рекой клубился туман, но франк ничего не видел. Сейчас он думал о своей возлюбленной.

Такая тяжелая, глубокая рана, она не заживет никогда.

Таурин жил ради воспоминаний о любимой и ради мести. Но воспоминания развеивались, да и мести он не добился.

А ведь у него почти получилось. Не нужно было даже убивать Гизелу, достаточно было привезти ее в Руан, обнаружить подмену и тем самым доказать Роллону, что нельзя доверять франкскому королю, нельзя заключать с ним мирный договор. Нужно идти войной на его земли, нужно разрушать города и монастыри. А когда Роллон нарушит соглашение о мире, франки поймут, что нельзя жить бок о бок с норманнами, что есть только одна возможность усмирить их – прогнать северян с этих земель. Навсегда. Пускай норманны и заберут Таурина с собой в северные земли, главное, что королевство франков избавится от этой напасти.

Но Гизела исчезла, и никто не поверит ему, скажи он, кто на самом деле девушка, которая живет во дворце епископа.

– Проклятье! – прорычал Таурин еще раз.

Один из солдат подошел к начальнику ближе:

– А с ним нам что делать?

– С кем? – Франк удивленно повернулся.

– Ну, с ним… – Солдат махнул рукой.

Несколько дней назад они перебили почти всех лесных разбойников и только главарю сохранили жизнь. Ну, по крайней мере, Таурин предполагал, что этот человек – главарь, слишком уж хорошо он был одет по сравнению с остальными.

– Убить его?

Собственно, одежда разбойника была не такой уж добротной, она разорвалась в клочья; если попытаться починить ее, получится шитье из лоскутов. Да и физиономия этого человека была словно слеплена из отдельных, не вязавшихся между собой фрагментов: задумчивые глаза, истерический оскал улыбки, бледная кожа, алые потрескавшиеся губы, паутина шрамов, упрямый подбородок.

– Нет, – ответил Таурин. – Мы не будем его убивать… пока.

Испытывая отвращение, он подошел к разбойнику. До сих пор франк так и не допросил пленника, но может быть, это странное создание расскажет ему, что это за девушка с черными глазами и почему она дерется не хуже мужчины. Однако Таурин даже не успел его ни о чем спросить – разбойник сам принялся рассказывать:

– Надо было раньше со мной посоветоваться. Тогда я бы сказал тебе, что не стоит преследовать ее. Она ловкая, смелая, а главное – сильная, – в его голосе слышалось презрение, словно все эти качества были не достойны уважения.

– Но кто она? И кто ты сам?

– Я… кто? Она… кто? – задумчиво протянул разбойник, перекручивая его слова, а затем покачал головой. – Не думаю, что мы – кто-то. В этой стране мы все никто. И ничто.

В душе Таурина вспыхнул гнев.

– Я спрашиваю тебя о ее имени! И о твоем тоже! Говори!

– А если я не хочу говорить? – осведомился разбойник и плотно сжал губы, будто показывая, что не намерен продолжать беседу.

– Тогда я добуду ответ силой.

Разбойник насмешливо ухмыльнулся, но действительно так ничего и не сказал Таурину.

Хорошо, что принцесса оказалась такой легкой – иначе Руне не удалось бы вытащить ее из стремительного потока на крутой берег. И все же когда Руна почувствовала под ногами твердую почву, а не ил, силы оставили ее.

Едва выбравшись на сушу, девушка опустилась на колени. Гизела соскользнула с ее плеча, и обе беглянки, перевалившись через вершину склона, съехали вниз, на поросшую мхом полянку. Над полянкой тянулись ветви деревьев: прямо за рекой начинался лес.

Торопливо подобравшись к принцессе, Руна перевернула ее на спину, чтобы осмотреть раны. Дочь короля была хрупкой, это помогло вытащить ее из воды, но сейчас преимущество обернулось недостатком: худенькому тельцу нечего было противопоставить холоду и потере крови. Гизела не шевелилась. Казалось, в ней не осталось воли к жизни. Под бледной кожей просвечивали голубые вены. Руне они почему-то напоминали червей. Нагнувшись над принцессой, северянка осторожно встряхнула ее. Сейчас Гизела казалась еще меньше, чем обычно. Но ее грудь поднималась и опускалась, а значит, девушка была еще жива. И все же она истечет кровью, если Руне не удастся обработать рану.

Стрела попала Гизеле в ногу чуть выше колена и вышла из раны, так что северянка видела только кровь, много крови. Голубые черви неустанно выплевывали алую жидкость. Рана была довольно большой.

– Гизела! – позвала Руна, сначала тихо, потом громче. – Гизела!

Еще раз легонько встряхнув девушку, северянка зажала обеими руками зияющую рану, чувствуя тепло уходящей жизни. Руна почти поверила в то, что принцессе не выжить.

В детстве ей довелось увидеть, как одного раба поднял на рога бык. Бедняге не посчастливилось умереть сразу, ему пришлось прожить – и промучиться – еще целых три дня. На второй день к раненому пришел лекарь по имени Локнир. Как и многие другие целители, Локнир явился из-за гор, где жил народ саамов. Соплеменники Руны торговали с саамами, покупали роскошный мех, пух, корабельные снасти из шкур тюленей и моржей, спрашивали совета, если в племени появлялась какая-то хворь: саамы многое знали о человеческом теле и искусстве исцеления. Но этому рабу лекарь помочь не смог. Локнир приказал дать раненому кашу, приправленную луком и травами. Большую часть пищи больной вырвал, но пара ложек осталась у него в животе, и спустя какое-то время саамский лекарь принюхался к ране. Она пахла кровью. И луком. Так целитель понял, что у раненого пробиты внутренности, а значит, скоро он умрет.

Лука у Руны не было, а если бы и был, рана на ноге луком не запахнет. И все же принцесса умрет. Северянка сдалась. Она призвала смерть, чтобы та пришла поскорее и избавила несчастную от страданий. Но когда Руна убрала ладони С раны, оказалось, что кровотечение почти остановилось. Пускай северянка и не обладала тайными познаниями саамов, как Локнир, она совершенно случайно поступила правильно. Теперь Гизелу нужно было поскорее перенести в теплое место – если в этом сером мире вообще было место, где еще можно согреться. Сгустился туман, с неба падал мелкий дождик, а по ту сторону реки их преследователи уже наверняка искали способ, как отыскать беглянок.

Подумав немного, Руна отрезала небольшой кусочек от волчьей шкуры и крепко примотала его к ноге принцессы. Гизела застонала – верный признак того, что ее тело, пусть И истерзанное болью и обессиленное, боролось за жизнь.

– У тебя все получится, – пробормотала Руна.

Она была удивлена тем, что сердце Гизелы билось так часто. Но еще больше северянку поразило то, как сильно она надеется на выздоровление принцессы. И не только потому, что ее будущее зависело от Гизелы. Нет, ей отчаянно хотелось доказать Таурину, что их так просто не одолеть. Не убить стрелой. Таурину не победить ее. Что бы ни сулили его пустые печальные глаза, жизнь иногда бывает сильнее смерти.

Бегга тосковала по тем ночам, когда она спала в постели принцессы. И по тем дням, когда было ясно, что произойдет дальше.

А теперь событий было так много, и ни одно из них нельзя было предвидеть. И все, что оставалось, – это крики и слезы. Да, Фредегарда кричала и плакала, получив письмо Эгидии, и хотя теперь ее крики прекратились, а слезы высохли, Бегга все еще беспокоилась. Беспокоилась о Гизеле. О самой себе. О Фредегарде – служанка боялась, как бы ее хозяйка не потеряла рассудок.

– Что… там написано? – испуганно спросила тогда Бегга.

И тут же подумала о том, суждено ли ей провести еще одну ночь в ногах Гизелы. Если девочку отправят в монастырь, как и хотела Фредегарда, то вряд ли. Или если Гизела останется в Руане…

– Эгидия, – запинаясь, принялась рассказывать Фредегарда, – пишет, что не может объяснить епископу, почему Гизелу нужно отправить на родину. Что сейчас просто нет такой возможности. Мне придется ждать до весны. До крещения Роллона… и до свадьбы. Может, к тому времени Эгидия придумает способ вернуть Гизелу в Лан. – Опустив письмо, женщина уставилась на Беггу. – Почему весной это сделать легче? – В ее голосе прозвучало отчаяние. – И как мне пережить это время? Как я могу ожидать возвращения Гизелы здесь, в Лане… когда рядом король… и королева…

«Когда рядом законная супруга короля, – подумала Фредегарда. – И его дочери, которых не принесли в жертву политике».

– Но ведь с Гизелой все в порядке. – Бегга подавила вздох. – Обман удался. И письмо Эгидии это доказывает! Значит, вести все-таки хорошие.

Но Бегге тяжело было поверить в свои же слова. Да Фредегарда ее и не слушала.

– Нет, я этого не вынесу. Я больше не позволю королю отводить от меня взгляд! Да он мне даже в глаза смотреть не осмеливается! Я больше ни одной ночи не проведу там, где предали моего ребенка!

– Что вы собираетесь делать?

Бегга испугалась: мало того что ее выгнали из постели Гизелы, мало того что ее воспитанница очутилась на чужбине, среди врагов. Что останется в ее жизни, если она лишится обеих хозяек?

Фредегарда вытерла слезы:

– Я уеду отсюда. Когда Гизела вернется, ты встретишь ее и сопроводишь ко мне.

– Но куда вы поедете?

И тогда Фредегарда открыла служанке свои планы. Ее слезы высохли, голос был исполнен решимости, и это пугало Беггу еще сильнее. Она боялась одиночества, боялась зимы, боялась, что ей больше никогда не удастся выспаться в мягкой постели.

Шло время. Руна боролась за жизнь Гизелы, но до сих пор было непонятно, кто победит – северянка или смерть. Казалось, всякий раз, когда принцесса делала шаг навстречу жизни, что-то заставляло ее отступить.

Да, Гизела стонала, да, кровотечение прекратилось, но вскоре девушка потеряла сознание, и, хотя рана больше не кровоточила, Руну пугал ее внешний вид: она казалась черной дырой, края которой никогда уже не срастутся. Покрепче перевязав ногу Гизелы, северянка взвалила худенькое тельце на плечи и понесла его в лес. Это оказалось не так трудно, как она думала, но Руне не давал покоя страх – что, если она несет труп и даже не замечает этого?

Если они действительно пересекли Эпт, то теперь находились в королевстве франков. Но этот лес выглядел точно так же, как леса на родине северян. Земля здесь была мягкой, ветви – голыми, палая листва под ногами – полусгнившей. А потом Руна заметила то, чего уже давно не А теперь событий было так много, и ни одно из них нельзя было предвидеть. И все, что оставалось, – это крики и слезы. Да, Фредегарда кричала и плакала, получив письмо Эгидии, и хотя теперь ее крики прекратились, а слезы высохли, Бегга все еще беспокоилась. Беспокоилась о Гизеле. О самой себе. О Фредегарде – служанка боялась, как бы ее хозяйка не потеряла рассудок.

– Что… там написано? – испуганно спросила тогда Бегга.

И тут же подумала о том, суждено ли ей провести еще одну ночь в ногах Гизелы. Если девочку отправят в монастырь, как и хотела Фредегарда, то вряд ли. Или если Гизела останется в Руане…

– Эгидия, – запинаясь, принялась рассказывать Фредегарда, – пишет, что не может объяснить епископу, почему Гизелу нужно отправить на родину. Что сейчас просто нет такой возможности. Мне придется ждать до весны. До крещения Роллона… и до свадьбы. Может, к тому времени Эгидия придумает способ вернуть Гизелу в Лан. – Опустив письмо, женщина уставилась на Беггу. – Почему весной это сделать легче? – В ее голосе прозвучало отчаяние. – И как мне пережить это время? Как я могу ожидать возвращения Гизелы здесь, в Лане… когда рядом король… и королева…

«Когда рядом законная супруга короля, – подумала Фредегарда. – И его дочери, которых не принесли в жертву политике».

– Но ведь с Гизелой все в порядке. – Бегга подавила вздох. – Обман удался. И письмо Эгидии это доказывает! Значит, вести все-таки хорошие.

Но Бегге тяжело было поверить в свои же слова. Да Фредегарда ее и не слушала.

– Нет, я этого не вынесу. Я больше не позволю королю отводить от меня взгляд! Да он мне даже в глаза смотреть не осмеливается! Я больше ни одной ночи не проведу там, где предали моего ребенка!

– Что вы собираетесь делать?

Бегга испугалась: мало того что ее выгнали из постели Гизелы, мало того что ее воспитанница очутилась на чужбине, среди врагов. Что останется в ее жизни, если она лишится обеих хозяек?

Фредегарда вытерла слезы:

– Я уеду отсюда. Когда Гизела вернется, ты встретишь ее и сопроводишь ко мне.

– Но куда вы поедете?

И тогда Фредегарда открыла служанке свои планы. Ее слезы высохли, голос был исполнен решимости, и это пугало Беггу еще сильнее. Она боялась одиночества, боялась зимы, боялась, что ей больше никогда не удастся выспаться в мягкой постели.

Шло время. Руна боролась за жизнь Гизелы, но до сих пор было непонятно, кто победит – северянка или смерть. Казалось, всякий раз, когда принцесса делала шаг навстречу жизни, что-то заставляло ее отступить.

Да, Гизела стонала, да, кровотечение прекратилось, но вскоре девушка потеряла сознание, и, хотя рана больше не кровоточила, Руну пугал ее внешний вид: она казалась черной дырой, края которой никогда уже не срастутся. Покрепче перевязав ногу Гизелы, северянка взвалила худенькое тельце на плечи и понесла его в лес. Это оказалось не так трудно, как она думала, но Руне не давал покоя страх – что, если она несет труп и даже не замечает этого?

Если они действительно пересекли Эпт, то теперь находились в королевстве франков. Но этот лес выглядел точно так же, как леса на родине северян. Земля здесь была мягкой, ветви – голыми, палая листва под ногами – полусгнившей. А потом Руна заметила то, чего уже давно не видела в Нормандии, – пещеру. Она была не особенно глубокой, но там можно было спрятаться.

Осторожно опустив Гизелу на каменистый пол, девушка с облегчением вздохнула, услышав ее стон. Руна задумалась над тем, не зашить ли ей рану, но раньше ей доводилось зашивать только платья и меховые накидки, и северянка боялась сделать что-то не так. К тому же лучше не снимать повязку так скоро. Итак, Руна сделала то, что умела лучше всего: развела костер и отправилась на охоту.

Когда она вернулась с добычей, кожа Гизелы уже не была бледной, как прежде. Щеки принцессы раскраснелись, тело пылало, девушка вспотела. «В чем дело? Это лихорадка? Или жар исходит от костра?» – подумала Руна. Однажды она сама заболела, искупавшись в холодной воде фьорда. Тогда бабушка дала ей травяную настойку. Но Руна не знала, из каких трав ее нужно готовить, а если бы и знала, то разве нашла бы она эти целебные растения в лесу франков? Оставалось лишь сидеть рядом с Гизелой. Да, она не могла сбить жар, но так принцесса хотя бы почувствует, что она не одна.

И тогда Руну вновь охватил страх – тот же страх, что и прежде. Она боялась проснуться рядом с мертвым телом.

Но в какой-то момент усталость стала сильнее ужаса, и Руна уснула, погрузившись во тьму кошмаров. А когда она проснулась, Гизела была еще жива. Более того, теперь принцесса уже не просто стонала, она говорила. Она хотела знать, что произошло. Глаза девушки поблескивали.

Руна не ответила. Она считала, что сейчас нужно дать Гизеле попить, а не тратить время на разговоры. У нее не было сосуда, в котором можно было бы принести воды, и северянка даже подумала, не отнести ли принцессу к реке, но затем решила этого не делать.

Когда Руна вышла из пещеры, дождь уже закончился. Повсюду были лужи. Северянка намочила волчью шкуру в грязноватой воде, отнесла в пещеру и прижала ее к губам Гизелы. Большая часть воды пролилась девушке на подбородок и грудь, но питье помогло принцессе. Вены, просвечивавшие под раскрасневшейся кожей, уже не казались такими страшными. Руна осторожно сняла повязку. Рана была темной, но не гноилась. Локнир, саамский лекарь, говорил, что желтый гной отравляет тело.

Еще два дня Гизела металась в лихорадке, что-то бормотала в бреду, не могла встать. На третий день рана порозовела. Теперь принцесса молчала, ее взгляд оставался пустым. Девушка дрожала – а значит, мерзла, и у нее больше не было жара. Руна поймала куницу и зажарила ее на костре. Гизела могла жевать и глотать, но у нее не хватало сил на то, чтобы есть самостоятельно, поэтому Руна разделила мясо на маленькие кусочки и покормила принцессу.

Вскоре Руна перестала считать ночи и дни, поэтому она не знала, сколько времени прошло до тех пор, пока Гизела не встала и не сумела выйти из пещеры. Принцесса исхудала еще сильнее, ее тело было телом ребенка, а походка – походкой старухи. Теперь Руна уже была уверена в том, что принцесса выживет, ее тревожил лишь пустой взгляд ее подопечной. Гизела сумела одолеть смерть, но, казалось, вовсе не радовалась этому. В отличие от Руны. Они были живы, перешли реку, враги больше не преследовали их. Руна каждый вечер возвращалась в пещеру с добычей, а значит, они не умрут от голода. А еще у них был очаг – и холод им был не страшен. Все это было добрыми знаками, но после ранения усталость и уныние одолевали Гизелу пуще прежнего. Девушке хотелось заползти в пещеру и уснуть, прожить остаток жизни точно дикий зверь и больше никогда не выходить наружу. Но Руна заставляла ее двигаться, и Гизела не спорила. С каждым днем ей удавалось пройти все дальше, прежде чем остановиться для отдыха. Принцесса видела, что Руна сгорает от нетерпения, хотя и скрывает свои чувства. Гизела пыталась последовать примеру подруги, справиться с малодушием, утешить себя мыслями о Лане: они ведь преодолели столь долгий путь, наверняка до ее родного города уже рукой подать…

Но она не знала, где Лан.

В один из дней девушки вышли на опушку леса. Высокую траву прибило к земле дождем, она была покрыта инеем: ночью уже подмораживало. Поскальзываясь, девушки побрели вперед. К полудню лед растаял, и вдруг беглянки дошли до места, где трава была вытоптана – людьми. Только теперь стало ясно, что это действительно земли франков, а не безлюдная пустошь.

А потом девушки повстречали торговца. Вслед за ним по узкой тропинке трусила груженная тяжелой кладью лошадка. Это создание было меньше и шире скакуна, которого девушки оставили на другом берегу реки. А еще оно было явно сильнее и выносливее. В двух больших тюках на спине лошади, возможно, лежали еда, теплая одежда и товары на продажу.

Кроме того, лошадка тащила за собой небольшую четырехколесную тележку. Подпрыгивая на кочках, колеса поскрипывали, и этот звук казался Гизеле дивной музыкой – ведь все это время она слышала лишь завывания ветра, шелест листьев и шум дождя. Руна остановилась, уставившись на путника. Она очень удивилась тому, что они повстречали тут человека, настроенного по отношению к ним пусть и подозрительно, но не враждебно. Кроме того, северянку удивила его повозка. У нее на родине тележки были двухколесными, да к тому же зимой ими не пользовались – всю кладь перевозили на санях. В детстве Руна всегда радовалась бродячим торговцам: иногда они приходили к ним в селение и привозили на санях домашнюю утварь и инструменты на продажу.

Руна торопливо заговорила – наверное, она еще не произносила столько слов на франкском. И Гизела почти все поняла: за последние дни ее спутница выучила много нового, но дело было не только в этом. Руна вытащила ее из реки, залечила рану, не дала ей замерзнуть – так между девушками возникла близость, благодаря которой им стало легче понимать друг друга. Да, Гизела не забыла, что Руна у нее на глазах убила человека, но теперь северянка уже не была ей чужой.

Тем временем торговец опасливо поглядывал в их сторону. Когда девушки подошли ближе, он замахнулся на них топориком – и Руна тут же обнажила кинжал.

– Нет! – Гизела заслонила собой северянку.

Захлебываясь словами, принцесса принялась объяснять торговцу, куда они идут. Похоже, мужчину это успокоило.

Опустив топорик, он рассказал, что направляется из Санлиса в Кельн. На тракте слишком много разбойников, поэтому он предпочитает идти окольными путями. Как бы то ни было, ему придется пройти мимо Лана. В конце концов торговец сообщил девушкам, что он не против их компании: если они будут держаться на приличном расстоянии от него и не попытаются его обокрасть, то могут следовать за ним.

Мужчина шел довольно медленно, да и его лошадка тоже: слишком уж много клади было на нее навьючено. Руна также не осталась без груза. Несмотря на неспешную поступь их проводника, Гизела быстро уставала, а поскольку теперь девушки не могли позволить себе привал, Руна просто взвалила ее на плечи. Торговец удивленно посмотрел на них. Теперь он уже не казался настороженным, скорее в его взгляде промелькнуло сочувствие.

К вечеру путешественники устроились на ночлег, развели костер, и торговец согрел в котелке красноватую, горькую на вкус жидкость. Может, это и было вино, как предположила Гизела, только сделали его из гнилого винограда. Но пускай напиток и был довольно невкусным, он приятно согревал, и принцесса была благодарна этому человеку за то, что он угостил их, да еще и позволил сесть возле его костра. Мужчина не спрашивал, зачем они идут в Лан, но начал рассказывать все, что знает об этом городе. Гизела с удовольствием поддерживала разговор. Руна внимательно их слушала. Она понимала довольно много, но не все. Когда речь зашла о том, что Лан – неприступный город, ведь его защищают стены, построенные римлянами, Руна удивленно покачала головой.

– Но почему римлянами? – поинтересовалась она. – Разве в этой стране живут не франки?

Гизела и сама не знала ответа на этот вопрос, но она предполагала, что в королевстве франков раньше жили римляне, так же, как в Нормандии раньше жили франки. И то, и другое доказывало, что мир непостоянен и в нем нет ничего непреходящего.

Принцесса попыталась описать величественные городские стены, но у нее не было слов, которыми она могла бы подготовить Руну к этому прекрасному зрелищу. Впрочем, стены Лана были видны издалека, и вскоре Гизела смогла показать их подруге. Через три дня они подошли к воротам.

Руна воскликнула от восторга: она еще никогда не видела таких стен. В Руане тоже были стены, но в этот город северянка попала поздним вечером, а покинула его в предрассветных сумерках. В Лан же девушки пришли к полудню.

Гизела соскользнула с плеч Руны и сама сделала несколько шагов к воротам.

– Мы на месте! – Слезы затуманили ее взор. – Мы пришли!

Торговец оглянулся. Обычно он разговаривал со своими спутницами только во время привалов, но сейчас всхлипы девушки растрогали его, и он впервые улыбнулся.

– Да, – кивнул торговец. – Это Лан.

Гизеле хотелось остановиться на пороге монастыря, высившегося прямо перед городской стеной. Этот монастырь, Нотр-Дам, основала святая игуменья Садалберга, и Гизела бывала тут несколько раз, но даже если бы она еще не входила сюда, все равно монастырь показался бы ей родным. В конце концов, это было каменное строение, чистое, а главное, тут жили благочестивые женщины, поклонявшиеся Господу. И хотя дверь монастыря была закрыта, принцесса чувствовала, как растет в ней желание постучаться и попросить монахинь о помощи. Остановила ее только мысль о том, что сестры примут их с Руной за нищенок, подадут им милостыню, но на порог не пустят.