Текст книги "Фридрих Барбаросса"
Автор книги: Юлия Андреева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
Глава 24
Первый день правления
Ну, короновался, надо и честь знать. Очень довольные собой, мы с его святейшеством вернулись по проторенной дорожке в лагерь, где мои ребята устроили пир горой. У собора Святого Петра осталась немногочисленная стража и несколько кардиналов, получивших особые поручения от папы.
За всеми этими торжествами прошла уйма времени, так что до накрытых столов, которые в походе уже традиционно заменяли длинные полотнища, уставленные разнообразной снедью и напитками, мы с его святейшеством и присутствующими на коронации господами добрались, когда солнышко было уже в зените.
Увидав со стен, что мы что-то празднуем, а некоторые стражники даже по простоте душевной подошли присоединиться к веселью, до сената дошло, что их одурачили, после чего вооруженная толпа сначала кинулась к собору Святого Петра, где перебила нашу стражу и отколотила нескольких попавших им под руки кардиналов. Они бы, несомненно, пошли и дальше, разграбив папскую резиденцию, находящуюся в круглом замке Ангела, но тут уж моя святая обязанность защищать папское имущество.
Законная власть ворвалась в город, метеля рукоятями мечей и стегая хлыстами правых и виноватых. Преследуя пытавшихся скрыться мятежников и плохо ориентируясь в городе, в какой-то момент я обнаружил, что те завели меня в тупик. Позади гремели копыта и вскоре я оказался окруженный всадниками в одежде римской стражи. Поначалу все показалось даже забавным, я ошеломил первого всадника, ударив плашмя по его блестящему шлему, и тут же крутанув меч, резанул по груди второго нападавшего, лезвие обиженно звякнуло, легко скользнув по тайной кольчуге. Я успел прикрыть голову от удара дубинки, сбил мечом летевшую стрелу. И тут же мой конь качнулся и начал падать. Не успев вовремя выбраться, я оказался придавленным содрогающимся в предсмертных конвульсиях животным. Казалось, конец близок, и тут… «Вперед саксонцы! За нашего императора!» на помощь подоспел Генрих Лев со своими ребятами. Что ни говори, вовремя. Много чести для этаких засранцев – Барбароссу угробить.
– Да не кланяйся мне, кузен, лучше руку дай. Все, выбрался. Коня жалко!
Лишь к ночи восставшие прекратили сопротивление навязанной им власти, оставляя на улицах Вечного города груды трупов. Не самое приятное начало правления, но да, видать, так уж мне на роду написано. Бедняга Адриан горевал по поводу убиенных римлян, а если быть точным, справедливо опасался, что, когда германский король отправится восвояси, как бы добрый народ Рима не посчитался с ним, и за коронацию, и за столь жестокого императора.
В общем, пережив неспокойную ночь в замке Ангела, папа со своими кардиналами засобирался в новое путешествие, и мы посчитали нелишним сопровождать его святейшество аж до Альбанского нагорья в крепость Тиволи, где еще раз была отпразднована коронация, и я роздал заранее приготовленные подарки и объявил о привилегиях и наградах. Так, мой дальний родственник кардинал Оттавиано ди Монтичелли получил в подарок город и графство Терни, занимавшее ключевое положение на пути из Папской области в Умбрию.
В общем, возвращаясь к своей летописи, я бы описал произошедшие после коронации события как защиту римской церкви в борьбе с восставшими римлянами. Тем более что защищать ее мне пришлось до середины июля. Кстати, что Адриан, что его верный Ролан – это такая компания, в которой можно находиться лишь по обету, ну или приговору.
Теперь следовало приступить к третьему пункту нашего с папой договора, а именно к походу на Сицилию. Но как можно воевать в жару, когда доспехи нагреваются настолько, что в них можно свариться живьем? Поэтому мы с Генрихом Львом решили передвинуть лагерь на север и дождаться там благословенной осени.
Господи, помилуй!
Христе, помилуй.
Господи, помилуй,
– распевают сопровождающие поход монахи. Тихо поют, громко в горной местности не покричишь, я заранее отдал приказ, чтобы никто в рог не трубил. Генрих сначала возмутился и своим разведчикам разрешил трубить. Мол, у каждого рога особый голос, люди привыкли, а нас, саксонцев, не переделаешь. И что же, отряд разведчиков оказался погребен под сходом камней. Хорошо хоть остальные не сразу бросились на подмогу, не то не досчитались бы мы верных людей. После этого случая он клятвенно пообещал, что, ежели кто-нибудь из его рыцарей за этот переход в рог протрубит, он ему этот самый инструмент в задницу по самый ремешок загонит. Генриха Льва все слушаются.
Христос, внемли нам.
Христос, услышь нас.
Отче Небесный, Боже, помилуй нас.
Сын, Искупитель мира, Боже, помилуй нас.
Дух Святый, Боже, помилуй нас.
Святая Троица, единый Боже, помилуй нас.
Сейчас бы походную песню кто завел, пусть даже и не очень приличную, все веселей, но не самому же пример подавать, перед строем похабщину орать. Потерпим.
Шли себе, шли, и вдруг на горизонте показались стены какого-то города. Что за крепость? Почему не знаю? Ага, знаю, Сполето, и, если не ошибаюсь, городок, до сих пор не заплативший мне фодрума! Сие, разумеется, мелочь, но мелочь приятная, кроме того, отчего же императору не посетить свой новый город да не отдохнуть в нем несколько дней? Тем более что это только в песнях поется, будто поход, увлекательная вещь. Едешь себе целый день, задница, особливо, когда после перерыва, болит, а ноги, словно сами собой по форме лошадиных боков кривыми становятся. Перед тобой конские хвосты и спины, после тебя усталые, белые от холода или красные от жары лица. Запах пота человеческого и лошадиного, телеги с провиантом и хозяйственным инвентарем, черно-серо-коричневые сутаны сопровождающих поход монахов, реже упряжки из двух лошадей, одна спереди, вторая – следом, между которыми крепятся специальные носилки, но это для важных господ или дам, если таковые присутствуют. В походе дамы, особливо не самого тяжелого нрава, лишними не бывают.
В Германии епископу прилично на такой повозке разъезжать со своими гостями, здесь же зачастую дороги узкие, особенно, если в горную часть Италии забредешь, не дороги, тропки змеиные. Тут надо думать не о том, как всех вокруг покорить своим видом, а как жизни сохранить. Отсюда правило, можешь везти с собой хоть принцессу, хоть двенадцать сарацинских султанш, но сидеть они будут в телеге, с которой в случае чего спрыгнут. Где-то можно и на лошадей пересаживаться, коли госпожам захочется размяться, но как только опасный участок пути, милости просим своими ногами. Оно надежнее.
Дух Отца и Сына, помилуй нас.
Дух мудрости и разума, помилуй нас.
Дух совета и крепости, помилуй нас.
Дух науки и благочестия, помилуй нас.
Дух страха Божьего, помилуй нас.
Дух веры, надежды и любви, помилуй нас.
Что же, сполетанцы сами вышли навстречу походу, и даже долг свой к воротам в сундуке вынесли, мол, забирай и езжай куда собирался, не смеем задерживать. Невежливо, конечно, могли бы и в гости позвать, но да Бог им судья. Я уже хотел двигаться дальше, да тут казначей мой прибегает рожа красная, из-под шлема пот ручьями струится и пригоршню монет протягивает. Что за напасть? Оказалось, фальшивой монетой рассчитались со своим императором верные его подданные! Полагали, что ломом деланным германцам и такое сойдет. Ан нет, не на того напали.
Дух радости и мира, помилуй нас.
Дух смирения и кротости, помилуй нас…
– Отставить пение! Тортоне позавидовали?! Будет вам вторая Тортона, с нашим удовольствием. Генрих Лев, где твои герои? Виттельсбах, крепость видел?
– Хорошая!
– Еще конкретнее?
– Ну, месячишко работы, – чешет в затылке верный Отто.
– Отставить месяц. В две недели чтобы уложились. А это что?
Вдруг из ворот Сполето повылазили лучники и пращники, которые выстроились в шеренгу, надеясь прогнать «немецких собак» прочь от своего дома.
Вот это наглость! Интересно, а считать они вообще умеют? Сколько стрел у каждого, даже если с собой пару запасных колчанов прихватить? Да и камни – они того, имеют тенденцию заканчиваться, меж тем ворота уже закрыты, а у нас и щиты имеются, да и раздразнили вы императорское войско не на шутку.
А ну, развернулись, щиты готовь, на Сполето! Марш!
Фальшивомонетчиков как наказывают? Расплавляют их подделки да и в глотку вливают. Вообще, фальшивомонетчиков не так просто поймать и их причастность к дурной монете доказать, потому как всегда можно отбрехаться, что тебе эти деньги на базаре подсунули. А тут сами императору выдали, олухи царя небесного!
Поначалу лучники действительно толково за дело взялись, стрелу выпустят – и шасть за щит, что помощник наготове держит, пока перезаряжают, пращники по камню метнут. Наши-то тоже не пальцем деланы, щитами прикрылись, время от времени постреливая в защитников города. Щиты на то и щиты, чтобы их можно было использовать и как переносную стену, и как крышу. Подумалось, надо будет, как осядем где-нибудь, лошадям броню заказать, и плевать что раньше такого не было, пущай хоть весь свет смеется, а не дело это самим прикрываясь безвинных животных под стрелы, топоры, мечи подставлять. Сказал. Сделаю.
Дух терпения и долготерпения, помилуй нас.
Дух добра и милосердия, помилуй нас.
Дух целомудрия и чистоты, помилуй нас.
Ну вот, сильный выпал в этот раз дождь из стрел да вроде как иссякает, пора и реванш брать. По коням!
Знал бы, что эти молодцы, можно сказать, и сопротивляться не станут, просил бы кнутами их назад в крепость загнать да и выпороть за строптивость, не успел, мечами загоняли, конями топтали. А как рыцари, походной скукой сильно утомленные и до боя охочие, в город ворвались, вот тут-то и начались грабежи и насилия.
Дух верности и правдивости, помилуй нас.
Дух святости и справедливости, помилуй нас.
Дух совершенства, помилуй нас.
Дух избранных детей Божьих, помилуй нас.
А что, и их понять можно. Во всех не успевших сдаться городах порядок один и тот же, падает стена, не выдерживают ворота, в город влетают конные и пешие, кто во что горазд. А там, не будь дураками, их уже встречают – и не открытым боем, каждый дом превращается в маленькую крепость, из любого окна кипяток льют, камнями, заранее заготовленными, швыряют, даже известь, помню, выливали. Улицы узкие, вертлявые, что за следующим поворотом разобрать невозможно. А нас уже ждут, за углом дома, на крышах, из-за колодца, да откуда угодно, хоть из подвальных окон. Каждый свой дом отстаивает до последнего, и им проще – они на своей земле, все тут знают. Мы же, даром что влетели, точно ветер, по улочкам уже тихой сапой передвигаемся, к звукам прислушиваемся, ищем, где засада, где ловушка. А как совсем тихо стало, можно и более основательно тайники поискать. Хорошие хозяева заначку обычно в тюфяках держат или под полом складывают, почитай, у всех одно и то же, потому и искать нетрудно. В церквях тоже завсегда есть чем поживиться, переплавлять только приходится, что называется, в походных условиях, потому как объясняй потом, отчего у тебя в мешке рука матери Господа нашего? Кто поверит, что сие честный трофей доставшийся тебе при дележе добычи?
Ты – учитель и Покровитель церкви, помилуй нас.
Ты – испытатель человеческих сердец, помилуй нас.
Ты – податель всех небесных милостей, помилуй нас.
Ты – Утешитель скорбящих, помилуй нас.
Дорого Сполето заплатил за свой обман. До заката город был полностью разграблен, множество горожан убиты, все женщины, включая старух и не достигших полагающегося возраста девочек, побывали под моими ребятами. После чего мы забрали в плен всех, кого можно было продать в рабство или за кого ожидался выкуп. Нищие, убогие, калеки были изгнаны из города с тем малым, что могли унести на себе, после чего Сполето сожгли. Причем мои люди стояли у городских стен, а безоружные изгнанники толпились тут же, надеясь, что император сжалится и позволит все же им вернуться на родное пепелище.
На подступах к Анконе нас догнало посольство от басилевса Византии Мануила Комнина, который предлагал мне в жены свою племянницу, царевну Марию, а также совместный поход против норманнов в Апулию. Мануил обещал частично финансировать это дело, и главное, помочь с флотом. Предложение показалось более чем заманчивым, еще бы – северную Италию, считай, покорили, теперь бы еще восстановить свои права в южной… но мои князья уперлись, отказываясь воевать в такую жару. И что самое паскудное, я не имел права их заставить. Итак, поход за короной затянулся, и по-хорошему, от меня требовали немедленно распустить войско. Они были правы – мы добились того, ради чего пришли в Италию, их обет был исполнен, к тому же добро и пленники из Сполето явно затрудняли передвижение. Напрасно я говорил им о моще Византийской империи, и о выгоде подобного союза. Дома меня, разумеется, ждала прекрасная Беатрикс, но с чего я вообще взял, что ждала, когда я даже не намекнул ей о своих намерениях. Сколько ей было в нашу первую и последнюю встречу? Девять лет. И о чем может думать девятилетняя девочка, играющая в куклы и сочиняющая неплохие, но все равно детские стихи? С чего я вообще взял, что император имеет право быть счастлив в браке? И не будет ли более честным с моей стороны сохранить для себя светлый образ прекрасной девочки, как сон, мечта, о которой позволительно грезить в часы одиночества, но эта мечта, которая совсем не обязана сбываться. Разве можно соединить такие понятия, как благо Империи и личное счастье императора, любовь, что поселилось в сердце и, несмотря ни на что, живет там. И быть может, разумнее было бы отпустить сказочную птицу Беатрикс на вольную волю. Пусть выберет жениха себе под стать, такого же юного и прекрасного, как она сама.
Ага, дадут ей выбрать, для дяди-опекуна чудесная девочка – не более чем дорогая вещь, которой он просто обязан распорядиться, получив от этого максимальную выгоду. А кого он ей найдет? Сумеет ли избранник дяди, подобранный исключительно в корыстных целях, сделать ее счастливой? А смог бы я? Добыть счастья для милой я сделал бы своей святой обязанностью.
Глава 25
Битва за воронье гнездо
Меж тем мы приближались к Вероне, я и небольшой отряд преданных воинов. Еще у Анконы распрощались мы с Генрихом Львом, другими князьями, посчитавшими свою миссию исполненной и получившими разрешение вернуться домой. Впереди, раскачиваясь в седле, спит, храпя на всю округу, человек-гора Отто Виттельсбах. Спит, дрыхнет, носом такие мелодии выводит, а хоть бы раз для смеху на землю свалился. Под жарким солнцем Италии его патлы из каштановых сделались почти рыжими, а сам он загорел и еще больше возмужал. Скоро и его придется отпускать домой, отец моего знаменосца недвусмысленно требует сына к себе, давно заждалась невеста, старый пфальцграф внуков желает понянчить.
Начало сентября, нестерпимая жара, может, хоть в Вероне передохнём или передохнем совсем. Интересно, ждут нас там накрытые столы или старая песня: «Немцы, валите в свою Германию»?
Мы с Отто и еще несколькими всадниками легко перемахнули через новый мост, удивляясь лишь тому, что с одной стороны ясно видно, дерево свежеструганное, меж тем конструкция реально раскачивается и трещит. Следующие уже ехали с опаской, по одному, на обозных телегах он вообще чуть ли не рухнул. Что за напасть? Эй, гляньте кто-нибудь, веревки там гнилые или что? Оказалось и гнилые и подпиленные где надо.
Измена! И тут же мы оказались в окружении, с одной стороны туча лучников вывалилась из крепости, с другой – мечники к нам в хвост зашли. Прыг с конями на полуразвалившийся мост, а он возьми да и рухни. Не рой другому яму! Река Адидже радостно приняла воинов в тяжелых доспехах вместе с их оружием и скакунами.
Поделом, а теперь, авангард, поставить телеги в круг прикрытием, да не вылезайте, пока у этих слабоумных стрелы не закончатся, вспомните Сполето, арьергард, не давайте мокрозадым из реки выбраться. Да много чести стрелы на них изводить, бить, рубить, на берег выбраться не давать. А вот и дождь из стрел закончился, мечи к бою!
Словно странный сон повторяется, не один в один, но уж больно похоже, так, что не понять сразу, то ли Сполето привиделось слишком явным предчувствием битвы при Вероне, то ли Верона мне приснилась под стенами Сполето… хотя, полагаю, тут одна и та же оборонительная тактика. Так бывает, когда у одного и того же учителя обучались. У плохого учителя.
Едва с Вероной за подлости рассчитались, в Веронском ущелье под град камней угодили. Думали, кара небесная, а это из крепости, что на вершине пристроилась, подарочек. Сама крепостишка так себе – воронье гнездо, но расположена уж больно неудобно для осады, не вдруг подлезешь, а над крепостью утес красного камня нависает. Так что она спереди непреступна, а сзади удобно скрыта, ни дать ни взять, у горы в пригоршне.
На переговоры вышел веронский гранд по имени Альберик. Ну, поздоровались, представились.
– За проход через ущелье, желаю иметь плату, сколько воинов не пройдет с каждого по полному комплекту рыцарского снаряжения и по одному коню.
В общем, спешивайтесь и раздевайтесь. Как говорил учитель мой Хротгар, первым делом ухайдакать командиров. Жаль, поздно науку вспомнил. Альберик уже скрыться успел. С другой стороны, как воевать? Ну, сделаем мы осадные башни – не велик труд, машины, способные камни метать, соорудим, камней кругом – завалиться. Да только как добросить на такую высоту? И не побьем ли мы сами себя этими камнями? Задачка.
С другой стороны, раз отступишь – и с тобою уже не считаются, потому как сам же расписался, что слабак, перед крохотной крепостишкой, яко рач, попятился, не сдюжил, сплоховал. Лежу на лужайке, травинку покусываю и на гнездо поганое поглядываю, ох, мне бы крылья, долетел бы и…
– Слушай, Фридрих, – рядом валится Отто, разворачивает перепачканный маслом платок, а в нем две пригоршни отлично пожаренного кунжутного семени!
– Батя домой зовет, того наследства грозит лишить и младшему, ну Конраду, передать, коли в этом же году не женюсь, на ком велено. А он у меня, сам знаешь, слов на ветер не бросает.
Я благодарно принимаю угощение, пристрастился, понимаешь ли, в этом походе орешки там, фисташки всякие, или вот кунжутные семечки потреблять, под приятный разговор.
– И?
– Что и… давай ужо с этой канальей поскорее справимся, да и до дому.
– Ага, справлялся один такой, знать бы еще как? Не объезжать же ее курам на смех. Да я бы и обошел, но подъем там, полагаю, крутенький, опять же стежки-дорожки кто покажет? Много ты здесь крестьян да пастухов видел?
– Зачем объезжать? Тут по-другому можно.
– Как?!
Смеется Отто, дружок мой, неразлучник, белоснежные зубы ровные, волосы выгоревшие спутанной гривой. Красив, как черт!
– Помнишь того конюха, Иоанном звали, что под Тортоной нам представление устроил?
– Как не помнить, я его еще хотел в рыцари посвятить, – встрепенулся я.
– А если бы другой какой Иоанн, по утесу, что над крепостью возвышается, не только до самого верха добрался, а еще и знамя твое водрузил, как считаешь, не подумали бы альбериковы разбойнички, что она уже нами взята? Всякое бывает, пока они со стен наши лестницы сбрасывали да осадные башни обстреливали, может, мы к ним с тылу зашли и командиров перерезали. Что тогда делать станут?
– Ну что? Кто-то в бой броситься, а кто-то…
– Верно, жизнь свою спасать станет. Потому как, если враги тебя бьют и в хвост и в гриву, простому человеку завсегда сподручнее бежать без оглядки. Вот я и думаю, коли забраться на утес, что еще выше над крепостью нависает, и водрузить на нем императорский штандарт?
– Точно, и я с тобой.
– Еще чего?! – обиделся Отто. – Твое дело – войском командовать, за всех думать. А захватят тебя…
– Понял.
Обидно, конечно, но да ничего не поделаешь, у каждого своя служба. Ушел Отто, человек семь с собой прихватил для надежности, мы же в лагере шумную возню учинили, будто бы и вправду к осаде готовимся, внимание от героев отвлекая. Когда же над крепостью взвилось имперское знамя, все как один пошли на приступ.
Расчет оказался точен, завидев у себя над головой императорский штандарт, многие офицеры Альберика пустились в бегство, сам же хозяин крепости был захвачен и в тот же день повешен. Мы же благополучно перебрались через перевал Бреннер в Альпах и к концу октября 1155 года вошли в город Аугсбург, откуда год назад отправлялись в свой поход за короной Империи. Так что я с легким сердцем могу сказать, поход состоялся и мы достигли поставленной цели.
Глава 26
Ношение собаки
Итак, из похода мы вернулись не с пустыми руками, две новые короны, это такая ответственность, чуть не доглядишь – раздавят, точно жука. Год отсутствовал, осаждал крепости, принимал вассальные клятвы, казнил непокорных, теперь пора здесь наверстывать. Так что первым делом объявил о новом рейхстаге в Регенсбурге, гонцов вперед себя отправил, дабы трубили общий сбор. Вот я какой император-торопыга, напрасно меня Барбароссой прозвали, надо было Непоседой, больше бы подошло. Так что, едва мои ребята кое-как на новом месте устроились, я их снова поднял и в Регенсбург увел. Недели не прошло. А чего служивым людям отдыхать? Нешто они в новом месте себе веселую красотку не сыщут? Или в Баварии выпивка закончится?
Новый рейхстаг понадобился в основном для долгожданной передачи Баварии Генриху Льву, которому я и так по гроб жизни обязан. Но да император в долгу не остается. Писаря ко мне. Ах, ты тут. Пиши указ братец. Собрать всех князей в Регенсбург, баварцам с Язомирготтом особые приглашения.
* * *
Собрались не все, понятно. Кто-то успел добраться. Язомирготта, естественно, нет. Его проблемы. Первым делом, как водится, мессу отстояли, а потом уж я слова благодарственные произнес и Баварию Генриху передал, после чего велел всей присутствующий на рейхстаге баварской знати принести новому повелителю клятву верности. То, что сам Язомирготт в который уже раз нашим приказом пренебрег, на его совести. Никто за ним ни по Баварии, ни по Германии бегать не станет, много чести. После чего город Регенсбург, где проходил рейхстаг, предоставил Генриху Льву заложников.
Относительно Язомирготта я, пожалуй, погорячился – как-никак дядя он мне, да еще и весьма влиятельный герцог, с таким нельзя не считаться, но родная кровь – не водица, помирюсь при случае.
В завершение рейхстага в ноги ко мне повалились послы Вероны, прося императорского прощения за Веронское ущелье. Мол, невиноватые они, Альберик – известный разбойник, им самим поперек горла стоял. Не посылали они его на меня засаду устраивать. Врали, конечно, но я сделал вид, будто верю. Назначил штраф, большой, но Верона не обеднеет. После чего рассмотрел жалобу на епископа Регенсбургского, нашел его виновным и также приговорил к штрафу. Когда прервались на короткий передых, Отто – добрая душа, попытался выгородить епископа, с которым он еще раньше, чем со мной, познакомился и сдружился, но тут уж я ему просто сказал: «Не твоего ума это дело», и знаменосец, прикусив губу, отстал. А что тут скажешь, даже если бы епископ был вполовину виновен, его все одно пришлось бы малость покарать, так как Баварию я, конечно же, отдал кузену, но от этого она не перестала мне подчиняться, а следовательно, нужно было напомнить, кто тут хозяин.
Эх, Отто, не повесил же я твоего приятеля, не сместил. Ну а теперь, когда рейхстаг позади, самое время и… вовсе не за пир усаживаться и не сисястых горожанок лапать. Видел я тут таких, ворота какие-то подпирали расхристанные все, титьки наружу: «Молодой охотник, а молодой охотник, давай с тобою поиграем. Я тебе норку заветную покажу, ты туда копьецо сунешь. Тебе понравится» и глазами блудливыми зырк, а груди так и колышутся. Успеется, а пока суть да дело, надо по Баварии прогуляться, в каждый город, в каждую деревеньку заглянуть, дабы видели все, император и герцог от своего народа не прячутся, слушаем, жалобы рассматриваем, и все рука об руку. Ну а если по пути узнаем, что какая-то крепостишка отказалась признавать нового сюзерена, так ее по сложившейся уже традиции и осадить не грех. Опять же вместе!
Так что и пиры будут, и пленницы тонкостанные в походных шатрах, и веселые девицы, что вечно таскаются за войском… а почему нет? Чай осада не один день длится, с ума сойдешь со скуки, устанешь и от грохота тарана, и от шума летящих с осадной башни камней. Ляжешь в своем шатре, скучно, одиноко, а тут поднимается полог и навстречу тебе вышагивает, поигрывая широкими бедрами, дева-мечта, такая, что всю кровать одна занять может. И в руках у нее книга, а за девой монашек идет хроменький, мальчишка совсем.
– Вот, ваше величество, как было приказано «Записки о галльской войне» самого Цезаря. Будем дочитывать?
– А как же? Садись поближе к свету, да и жаровню к себе подвинь, озяб, вижу, чай не Италия.
Посмотрела на меня волоокая молодка, кинула взор тяжеленный, таким взглядом крепостную стену обрушить не сложно, вздохнула печально да и ходу. И то верно, не люблю толстух.
– Цезаря почитаем. Тем более что со вчерашнего всего ничего оставалось. А потом по-новой будем Фукидида с Ксенофонтом изучать, ибо упускаю я что-то важное в организации своих конных рыцарей. И это… мастера ко мне должны доставить, того, которому я повелел броню для лошадей разработать. Скажи страже, как появится – немедленно сюда.
* * *
По дороге до Вюрцбурга много забавного наслушался о пошлинах, взимаемых городами, в распоряжении которых находятся мосты через Майн. Вообще, мост – штука полезная, а для некоторых и весьма прибыльная. И главное, ничего не нужно делать. Посадил людей по обеим сторонам моста, дабы сбирали подорожные пошлины, и бед не знай. Течение в реке такое, сунешь ногу, оно тебя за сапог хвать – и ты уже в воде, так что ежели в доспехах, все шансы не выбраться. По-любому приходится за пользование мостом платить, и вот тут начинается представление, если в городе ярмарка или какие-то важные события грядут, пошлины взлетают до небес. При этом города за мосты платят в казну фиксируемую сумму, а сами задирают цену, как своим бабам подолы не задирают. В общем, решил издать закон о том, чтобы все цены за проходы через мосты в Империи были одинаковыми. Кроме того, с тех, кто со знаком императора к мосту подойдет, никаких пошлин вообще не взимать. А то ерунда получается, к примеру, я жду войска, а они по причине безденежья к назначенному месту добраться не могут.
Потом настал черед конфликт между архиепископом Майнцским и пфальцграфом Германом фон Шталека разбирать. Ну, которые территории друг друга разоряли, мне еще Райнальд в Италию об этом писал. Вот и до вас, голубчики, руки дошли.
– А ну, Отто, пока отец тебя к себе не вытребовал, сообщи уличным мальчишкам, что император желает купить у них самых грязных, блохастых, шелудивых и вонючих уличных псов, каких они только сумеют раздобыть.
Уставший от долгого совета, Отто подскочил, как ужаленный, несколько мгновений стоял, вытаращившись на меня, а потом прыснул, вылетев из зала с такой скоростью, что стража едва успела открыть перед великаном двери.
– Сколько собак-то покупать? – осведомился он уже на пороге.
– Двенадцать, – стараясь сохранять бесстрастное выражение лица, сообщил я. После чего приговорил к древнейшему позорному наказанию «несение собаки» их милость архиепископа Майнцского и пфальцграфа Рейнского с десятью сподвижниками, «геройски проявивших себя» в чужом лене. Узнав о каре, болезный архиепископ схватился за сердце, потеряв сознание, а пфальцграф стоял точно громом пораженный. Но я был неумолим. В назначенный час улицы Вюрцбурга были битком забиты зеваками, под бой барабанов и вой труб, Отто велел мальчишкам вывести на веревках двенадцать шелудивых псов, после чего к каждому из приговоренных был привязан один питомец. Несмотря на то, что архиепископ еле стоял на ногах, пес все-таки был подведен и к нему, после чего я счел возможным проявить монаршую милость и освободил несчастного Арнольда от наказания. Остальные осужденные тоже начали было поглядывать в мою сторону, но не лишать же зрителей долгожданного действа. Маршрут был разработан заранее, и вдоль дороги, по которой следовало двигаться собаконосцам, стояла стража, которая не позволила бы ни потерять по дороге животное, ни причинить ему страдания, в то время как не понимающие, чего от них хотят, псы имели возможность кусаться и вырываться.
Позже мне доложили, что от пережитого позора пфальцграф спился у себя в замке и чуть ли не через месяц после экзекуции умер.
Что же, когда в стране освобождается лен, самое время императору подумать, кому его отдать, выбор пал на моего младшего брата, Конрада.
* * *
Последнее время завел себе обычай: утром купаюсь, днем сужу, а вечером переодеваюсь попроще и иду с Отто по городу бродить. Мне во время хождения думается лучше, а Отто, что Отто, он не мешает.
На рынках торговцы орут, один другого перекрикивает, ясное дело, как запоет рог начальника стражи, расторговался или нет, а все свои пожитки в телегу или корзины сложишь, лавки закроешь – и по домам.
Идем, справа молочный ряд, пастухи в распахнутых тулупах предлагают творог, подошел, поглядел. Две корзины, в которых на чистых, будем надеяться, тряпицах, возлежат творожные горки, в одной – желтоватый, в другой – более светлый, чем ближе вечер, тем дешевле. Тетка в линялом платке предлагает желающим испробовать молоко. Щедро льет густое, должно быть, козье в глиняную чашку, подает с поклоном. За пробу платить не надо, но мы кидаем пару монет. Другой ряд – шерстяники да валяльщики. Прямо при тебе, если надо, тюфяк набьют, так что рачительный хозяин волен лично проследить, чем набьют, сколько кладут. Можно шерстью, конским волосом, да хоть соломой. Хорошо бывает ночью валяться на теплых матрасах и тюфяках, сверху накрываясь мягкой шкурой. Я-то даром что император, а в походах, считай, как все, на собственном плаще, в лучшем случае на одеяле, что в обозе возят, отдыхаю. А набить бы тюфяк шерстью да и таскать с собой.
Лавка столяра, кузня, пекарня… запах такой, не пройдешь мимо, а пройдешь, так слюной захлебнешься. Не выдержали, взяли пару сладких калачиков. Хороши! Сели тут же, чурбаны подходящие сыскались, а из соседней лавочки уже мальчишка летит, рот до ушей, сам чумазый! «Дикий мед! Господа хорошие. Не желаете ли? Калачик макнешь, уууу вкуснотища!» – судя по веселой роже, оголец этого медку частенько у хозяев таскает. Что же, попробуем и медку. А народ нас приметил и, уже не стесняясь, подходит, свой товар тут же на земле раскладывает.
– Лыко для веревок, господа, вам лыко не нужно? Дешево отдаю.
– Есть кора для дубления кож.
– Яблочки моченые, винцо из них же.
– Ты, господин, зачем здесь сидишь? Ты у меня в кабаке лучше сиди. Кабанятина на вертеле, рыба жаренная, на сковородке дозревает, колбасы, сыры… да… Ладно, не хочешь – не надо, ты только у церкви в таверне не сиди, да, потому как у церкви завсегда убогих полно, а ведь все они паршивые, кривые, косые, озлобленные, в раз сглазят или порчу нашлют.
