Текст книги "Хирург"
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]
— Я убежден, что у меня рак толстого кишечника.
— Уж так сразу.
— Вы послушайте, не прерывайте. Я знаю вашу святую обязанность утверждать обратное.
— Ну ладно.
— Боли у меня давно. Носят они характер временами наступающей непроходимости. Симптомы ее классические. Прощупать ничего не удается. И тем не менее, если это рак, я думаю, что удалить уже его не удастся…
— Давно у вас болит?
— Около пяти лет.
— Ого! Рак! Так долго.
— Последнее время приступы чаще и все проявления непроходимости резче. В основном в последний год.
— Пять лет! Конечно, рак длится намного дольше, чем это себе представляли раньше, — я в этом убежден. Но пять лет боли!
А чем вы еще болели?
— Я здоровый человек, Евгений Львович. Только зубы.
— Каких-нибудь травм, операций не было?
— Лет семь назад аппендицит. И еще в детстве неудачно в воду прыгнул. Болел живот около двух недель, лежал в больнице, боялись разрыва печени подкапсульного. Вот и все.
— Вестимо, чего боялись. Прилягте, посмотрю. Доктор лег на диван. Мишкин присел на край.
— Не похудели?
— Последнее время немножко похудел.
— Вы смотрите, какая складка. Чтобы рак пять лет и такая складка. Слева у вас ничего не прощупывается. А справа… справа слепая кишка немного переполнена.
— Она-то и болезненна.
— Вестимо — раз переполнена. А какой у вас был аппендицит?
— Тяжелый для меня и для хирурга, но не гнойный. Он располагался, отросток, под печенью, был в спайках. Пришлось наркоз дать.
— Так ведь болеть после этого может. Спаечный процесс. Ведь он был и до операции, как вы говорите, а уж после и подавно.
— Евгений Львович, будем говорить начистоту и дальше, вы позволяете?
— Мы ж договорились.
— Если у человека рак, особенно неоперабельный, — так уж лучше его не лечить, пусть больной быстрей помрет. Так ведь?
— Никогда.
— Но для себя, не для меня, — мы ж договорились, доктор, — вы так думаете?
— Никогда я так не думал. Ни для кого. Если у больного непроходимость на почве рака, надо все равно оперировать и либо вывести кишку, либо обход сделать, если нельзя убрать опухоль. Мы должны выполнять работу по обету, взятому еще в юности. Мы уже не вольны. Мы не должны решать за рак, а должны делать, что умеем и можем. До конца.
— Вы действительно так думаете?
— Я не знаю, как я думаю, — я так делаю. Мишкин сел в кресло. Доктор медленно одевался.
— Я-то уверен, что все доктора при раке неоперабельном ничего не делают. Это ж нецелесообразно — что-то делать, мучения продлевать.
— Нецелесообразно. Потому вы и не доверяете своим врачам в институте. Для вас нецелесообразно содержать доктора наук в институте. Нецелесообразно!
— Но у вас в больнице думают, по-моему, так же. Мы…
— Целесообразно! Кто знает, что целесообразно. Просто каждый должен делать свое дело, которому обучен.
— Да. Но посмотрим. Посмотрим, Евгений Львович.
— Кроме того, я убежден, ну не на сто процентов, а, скажем, на девяносто пять, что никакого рака у вас нет. В конце концов, анализы-то хорошие. Нет. Нет никаких оснований думать о раке. Я думаю…
В дверь постучали, и вошел больной.
— Евгений Львович, я сегодня ухожу…
— Простите, я сейчас занят. Я потом к вам подойду.
— Евгений Львович, вот у меня несколько вопросов к вам. Прочтите, пожалуйста.
Мишкин взял исписанную бумажную салфетку и сказал:
— Идите в палату. Я зайду к вам. — Больной ушел. — Это какой-то полусумасшедший. Я ему грыжу делал. Замучил меня. А во время операции ему было больно. Он стонал и извинялся, что вот он, мужчина, должен быть терпеливым, а не может сдержаться. Мне же еще приходилось его успокаивать. Представляю, что он написал. Вам как доктору, наверное, тоже можно прочесть. — Он стал читать: — «1. Какова должна быть длина шва? — Я же говорил. Вот так. Посмотрим дальше. — 2. Симметрично со швом другой стороны можно было сделать? Эстетика! — Интересно, что еще будет. — 3. Когда можно половую жизнь? — Ну это вопрос деловой. — 4. Если почувствую себя плохо, к вам приходить? 5. Сколько кг можно тащить в сумке? 6. Можно ли купаться, плавать, грести в лодке, играть в большой теннис? 7. Можно ли через месяц ездить за грибами, с большой корзиной и рюкзаком?»
— Ну что ж, имеет право. Вы знаете, Евгений Львович, французский невропатолог Шарко называл таких больных «больные с бумажкой в руке». Заберите, говорил он, бумажку, и пусть спрашивает наизусть. Важное не забудет. Забывается несущественное. С бумажкой больные — всегда ипохондрики.
— Кто ж знает, какими мы будем, когда заболеем.
— Я-то уже болен.
— Вы сейчас думаете, что вы не больной, а умирающий, вас ничто не интересует. А вот когда пойдет речь о выздоровлении и дальнейшей жизни — вот тогда посмотрим.
Вошла Наталья Максимовна:
— Извините, Евгений Львович, привезли больного, автотравма. Переломы, шок. Оперировать не надо. Нужно кровь переливать. Вторая группа — у нас одна ампула.
— Закажите быстренько по «Скорой».
— Да это все понятно. Что-то случилось с телефонной линией. Если гнать машину в центр переливания — не скоро будет. Вторая группа. Я спросила, у кого из наших есть. Не возражаете? У нас-то с вами первая.
— Подумаешь. И первую можно. Пойдем в операционную.
— Подождите же, Евгений Львович. Одногруппная же лучше! А согласных сдать свою кровь — полна коробочка. Если бы столько же было желающих, когда мы должны были сдавать кровь по разнарядке, — нас бы не ругали так в районе.
— Простите, Сергей Алексеевич. Дела. Я еще увижу вас. Пойдем.
— Конечно, конечно, Евгений Львович. У меня вторая группа, Евгений Львович, возьмите у меня. — Сергей Алексеевич испуганно и настороженно смотрел на коллег.
— Спасибо, Сергей Алексеевич. Возьмите у него тоже, Наталья Максимовна. Пошли быстрей.
В коридоре около операционной он остановился и сказал:
— Кровь у него возьмете, а переливать…
— Нам ему надо кровь перелить, а не то что брать у него. А может, там рак.
— Дурочка ты, Наташа, а еще перебиваешь. Он же проверяет, что мы думаем. Если мы думаем, что рак, — значит, кровь не возьмем.
— Все понятно, но сам-то он должен понимать. Он ведь думает, что рак…
— А это его проблема. Кровь у него возьмем, а потом ему же и перельем ее.
— А у него рак?
— Кто его знает. Не похоже, но, может, и рак. Надо рентген сделать. Пойдем к этому шоку.
— Да там ничего не надо делать. Просто из шока выводить пока. Я пришла, чтоб предупредить о взятии крови у своих.
— Посмотреть надо все равно. Мы же дежурные. А кровь возьми у меня. Нельзя брать у среднего персонала, если сам заведующий еще не дал. Неприлично.
— Что за глупости. Во-первых, все прекрасно знают, что вы свою кровь уже не раз давали. А во-вторых, Евгений Львович, вы сами говорили, что к людям надо хорошо относиться, доверять заведомо. А сейчас?..
— Ты права. Это я заразился от доктора. Он никому из докторов не доверяет. Он весь в целесообразности. Лечить неоперабельный рак, он считает, нецелесообразно и не гуманно. А теперь всех врачей боится.
— А что он считает целесообразным — убивать, что ли?
— Он сейчас ничего не считает. Он в полном раздрызге чувств. По-моему, он путался, не понимая, кто врач, а кто палач, когда болезнь вступает в конфликт с целесообразностью. Ничего, мы его научим жить, а?! Лишь бы не рак был. Молодой совсем парень. Доктор наук.
— Доктор!
— Ну да. Пойдем, Наташа, все же надо посмотреть больного. Потом в ординаторской он сидел и разглагольствовал о том, как люди хорошо откликаются на действительные и конкретные нужды. Когда не для какого-то абстрактного плана или галочки. Четыре сестры и один врач дали кровь. А сейчас уже и со станции привезли. Крови достаточно сейчас.
— Но он еще тяжел. — Это Банкин, травматолог. — Больному еще вытяжение надо делать, еще возиться много.
— Теперь, наверное, опасности для жизни нет.
Но вот уже и больного вывели из шока, и вытяжение наложили, и травматологи смогли уйти домой. Все ушли. Наступил вечер. Пока дежурство легкое. Все спокойно, Дежурные Мишкин и Наталья Максимовна решили поесть. Вытащили из холодильника свои припасы, притащенные из дома, объединили. Наташа подогрела на плитке, что было предназначено для еды в теплом виде, и, так сказать, еще не очень усталые сели за стол.
***
МИШКИН:
Мы поели. Расселись в креслах. Стали ждать, отдыхать. Начали спокойный разговор дежурных, когда все в отделении сделали, а нового ничего не привезли.
Телефонный звонок.
Наташа взяла трубку.
— Алло… Сейчас нельзя. Она занята с больными. — Повесила трубку.
— Ну что такое, Наташа, трудно позвать сестру к телефону? А завтра ей придется звать тебя к телефону. Да и учти, уважения больше, доктор пошел звать к телефону сестру иль санитарку. Ты хоть посчитай — и увидишь, что выгоднее. И зачем это: «Сейчас нельзя. Она занята с больными». Фу. Мужики — те грубияны. Но ты не будь сукой.
Какой бы ты ни был резонер, но женщинам в такой тональности говорить нельзя. Конечно, она в слезы. Я уж и извинялся, и на бровях перед ней ползал. Дернул черт меня сукой ее назвать. Но, наверное, не в суке дело было. Просто самой неприятно, что так сказала. А все равно оправдываться стала:
— Виновата, Евгений Львович. Но так все надоели. Покоя хочется хоть какого. На дежурстве только и есть покой. Ну, привезут больного, так это нормально, работаешь, устанешь, но нормально устанешь. А дома! Дома нет покоя. Ведь уже скоро сорок лет мне. А до сих пор в кошмаре живем. Муж, родители мужа, ребенок и я. Вы же видели. Кресла-кровати наши ставлю днем на родительскую тахту. От этой тесноты ругань все время. А с кем — со свекровью, конечно. Хотя я ей должна быть благодарна по гроб. Отношения с мужем портятся. Сын носится по комнате аж голова шумит. В коридор выгнать нельзя — сосед больной, ругаются. Да и действительно больной. Уже два года болен. И до конца жизни болеть будет. В сердцах пожелаешь… Уж не скажу что, а потом маешься, сердце болит от такого. Говорят, скоро дадут квартиру. Уж пять лет говорят. На кооперативную денег нет. А скоро сорок — жизнь-то кончается почти. Вот и бережешь покой ординаторской. Вы уж простите. Сама знаю, что плохо. Эх Евгений Львович, дадут квартиру, заведу собаку, как вы. А вы тоже хороши. В общей квартире собака. И главное, все на Галю бросили, она ведь с собакой возится. Да в общей квартире. А здесь вы деликатный, для других. А ей каково. Так и ходим мы, несчастливые, за счастливчиками.
Перешла в наступление. Да бог с ней. К тому же и права!.
Опять телефонный звонок.
— Хирургическое отделение… Позвоните позже. — Бряк трубкой на рычаг. — Ой! Что же я! Вот так, Евгений Львович, а ведь решила сейчас всех подряд звать.
— Ох, кума, сглазишь ты наш покой. Его ведь заслужить надо. И расстроила ты меня. Все-таки приятно думать, что тебе, то есть мне, очень плохо живется. Втроем в двадцатиметровой комнате. Но ведь есть же возможность собаку держать. А мне все мало. Скоро дадут тебе квартиру. На пятерых-то — трехкомнатную. Ох и заживешь ты. Буду приходить к тебе отдыхать. Пустишь?
Она засмеялась. Наталья Максимовна часто смеется. И сейчас. Белые волосы распушились. Под лампой сидит — волосы блестят, рот большой — я люблю, когда у женщины большой рот. Наташа такая молоденькая кажется! И не поверишь, что ей под сорок.
— А почему ты так молодо выглядишь?
— Какое молодо?! Я за последние годы полнеть очень стала. Вот все, кто занимается спортом, как бросят, так полнеют.
— Я и говорю, что от спорта больше плохого, чем хорошего. Ведь бросать-то всем приходится. И быстро развал.
— Если бы знала, что так себя буду плохо чувствовать, никогда бы не отдавала баскетболу столько времени. А молодо выглядеть — спасибо двадцатому веку, век косметики и парфюмерии. Мы не ждем милостей от природы — взять их наша задача.
— Тебе вроде и на милости жаловаться не приходится.
— Я уж все имею от нашей жизни, — она засмеялась. — Двадцатый век сломал извечную несправедливость для женщины — выглядеть такой, какой уродилась. В случае чего и операцию можно сделать.
Вошла санитарка:
— Больного тяжелого из-под машины привезли.
— Ну, вот тебе и покой.
Мы побежали в приемное отделение.
Больной тяжелый. Выяснить ничего нельзя — пьяный.
Возились с ним до утра. В пять я послал Наташу соснуть хоть часок. А потом сам же и разбудил. Картина была не совсем ясная, вроде бы операции и не нужно. Вывести из шока надо, а потом за переломанные ноги можно будет приняться. Сделали мы ему блокады, ноги в шины уложили, льем в него всякие жидкости, кровь, а дышит все равно плохо. Решил сделать ему пункцию грудной клетки слева. Потянул оттуда шприцем и получил прозрачную желтую жидкость. А что — не пойму. Позвал ее. Как говорится, одна голова хороша, а две лучше. Оказалось — один нос хорошо, а два лучше. Она подошла, понюхала лоток с жидкостью и спокойно сказала: «Вино. Сухое вино». Понюхал и я — точно. Мы посмеялись с нею. Благо, ей много не надо для этого. Поговорили о том, что она крупный знаток, а я себе все испортил, что в дегустаторы меня не возьмут. Ну посмеялись — и диагноз ясен: разрыв диафрагмы с выпадением желудка в грудную полость. Оперировать надо. А без вина бы не решили. И от вина бывает польза немалая иногда.
Соперировали. Желудок вытащили из груди назад, на свое место, в животе уложили, диафрагму зашили. К десяти больной уже немножко оклемался.
Я вспомнил, что в одной нашей хирургической книге, посвященной ранениям живота, приводится анекдот-быль о поездке Бриана по французским госпиталям в первую мировую войну. В госпитале он увидел одного зуава, который был спасен во время штыкового боя от прямого удара в живот зашитыми в поясе золотыми монетами, — штык, соскользнув с монет, лишь оцарапал живот. Бриан сказал: «Видите, как полезно всегда иметь при себе немножко денег».
Как полезно всегда немножко выпить. Но, конечно, только сухое вино, а то женщины-хирурги будут в затруднении. Впрочем, если бы были щи, было б еще яснее.
После удачной операции и сил как будто больше. Или радость, что ли, распирает?
Смотрю на Наташу — постарела за ночь маленько. Не вышло с покоем на дежурстве. Краски сошли немного, а какие они, естественные или искусственные, — не сказать. Мне не сказать. Вот Нина, наверное, моложе, а кто из них краше… Мне не сказать.
В три часа подкрасилась, посвежела и пошла домой. Отдыхать будет. И я тоже. Так и ходим, счастливые за несчастливыми. И все-таки мы счастливчики. Радость у нас есть после действа нашего. А смотрю я на других, на Сергея Алексеевича к примеру, — хорошо нам. И работа хорошая, счастливая. И решать мало надо — жизнь сама решает и заставляет нас что-то делать. Почти всегда единственно возможное. Свобода выбора — может, это и хорошо, но очень трудно. Нам легче.
ЗАПИСЬ ДЕСЯТАЯ
— Саня, на птичий рынок поедем?
— Конечно. А мама?
— И маму возьмем. Собирайся. Галя, ты поедешь с нами на птичий рынок?
— Вестимо.
— Тогда собирайся быстрей.
— Пап, а Рэда возьмем?
— С ума сошел. Да он сбесится от обилия собак. А потом, из-за него придется брать такси. А так на метро. Галь, а как насчет поесть? Успеешь?
— Будет сделано, мой капитан.
— Пап, а что там, кроме собак?
— Рынок-то птичий, — стало быть, птицы. А еще кошки. Корм для разной живности. Еще рыбы.
— Но собаки беспаспортные? Не через клуб, да? Нечистопородные?
— Это да. Но почему такое разочарование? Нечего в себе воспитывать собачий расизм. Кстати, дворняг некоторые считают самыми умными из собак.
— Нет, я не про это. А насчет умных — вчера Мишка принес в класс собачий журнал — ревю собачье — ему из Москвы привезли, — там написано, что самые умные таксы. Там сказано — Мишка переводил нам…
— А сам ты еще не научился, что ли? «Три мушкетера» вы переводите все, а собачий журнал…
— Он же на перемене, вслух, всем. Там так сказано, что, если вы хотите иметь дома тирана, заведите таксу, они очень хорошо ориентируются в характере каждого члена семьи и к каждому подбирают свой ключ, пользуются слабостями каждого индивидуально.
Вошла Галя:
— Сейчас уже все будет готово, а вы не одеты. Саша, почисть ботинки себе и папе. Женя, погладил бы брюки.
— Хлебом не корми — дай поруководить. И так сойдет.
— Кончится ведь тем, что мне придется.
— И правильно. Я тебя для какой должности взял?
— Пошел! Иди, Саша, чисти, чисти. Ну, хоть поставь тарелки на стол.
— Это можно.
Все занялись делами.
Наконец поели. Надели чистые ботинки. Галя достала пиджак из шкафа и подала Жене.
— Ну, сынок, по дороге проведешь курс ликвидации безграмотности среди нас по собачьей линии. К каким собакам как на сегодня мир относится. Как там в ваших ревю собачьих написано.
— Ладно, вот собачьи журналы, а я у тебя книгу о Швейцере взял, но не понял, кто он.
— Ну-у, мужики, это ж надолго. Пошли.
— Пошли. А кто против? О Швейцере я и по дороге расскажу.
Пошли. До метро шли пешком.
