Текст книги "Ты опоздал, любимый (СИ)"

Автор книги: Юлий Люцифер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 13 страниц)

Глава 5. У прошлого есть привычка возвращаться без приглашения

Мама открыла дверь почти сразу.

Будто стояла за ней и ждала.

На ней был домашний кардиган цвета топленого молока, волосы собраны небрежно, на лице ни грамма косметики. Самая обычная женщина пятидесяти с лишним лет, которая может поставить чайник, накрыть пледом и спросить, поела ли ты. Лицо человека, рядом с которым ребенок обычно учится, что дом – это безопасно.

Именно поэтому меня затошнило.

– Лера… – начала она.

– Не надо, – сказала я, проходя мимо нее в прихожую. – Только не начинай с этого голоса.

Она закрыла дверь и медленно повернулась ко мне.

– С какого – «этого»?

– С голоса матери, которая сейчас будет делать вид, что ничего не понимает.

Мама побледнела, но не отступила.

В квартире пахло ромашковым чаем и стиральным порошком. Тот же запах, что был у нас дома всегда. В детстве он успокаивал меня. Потом раздражал. Сейчас хотелось открыть все окна и выпустить его наружу, как ложь, которая слишком долго жила в этих стенах.

Я сняла пальто, не разуваясь прошла в кухню и остановилась у стола.

Все было на месте. Скатерть. Ваза с яблоками. Аптечка на подоконнике. Чашка с недопитым чаем. Даже свет над плитой был тот же – желтый, тихий, домашний. Меня вдруг ударило осознанием, что в мире есть вещи, которые умеют выглядеть неизменными, даже если внутри них давно гниет что-то страшное.

Мама вошла следом.

– Ты уехала с собственного вечера помолвки, – сказала она осторожно. – Может быть, сначала ты объяснишь, что произошло?

Я медленно повернулась к ней.

– Нет. Сначала объяснишь ты.

Она молчала.

И вот это молчание – знакомое, тяжелое, вязкое – я узнала сразу. Так она молчала в детстве, когда собиралась сказать что-то «ради моего же блага». Так молчала, когда решала за меня, в какой школе мне лучше, с какими подругами не стоит общаться, почему «некоторые мужчины не для семьи». Так молчала всегда, когда считала себя умнее моей жизни.

– Данил сказал, что ты приходила к нему, – произнесла я. – Перед его отъездом.

На ее лице почти ничего не изменилось. Почти. Только взгляд стал осторожнее.

– Понятно, – тихо сказала она.

У меня пересохло во рту.

Понятно.

Не «что он тебе наговорил?»

Не «это неправда».

Не «ты не так поняла».

Понятно.

– То есть ты даже не будешь отрицать? – спросила я.

Мама медленно опустилась на стул. Не устало, не виновато. Скорее так, как садятся люди, которым предстоит тяжелый, но, по их мнению, необходимый разговор.

– Я пришла к нему, да, – сказала она.

Во мне будто что-то лопнуло.

Я засмеялась. Коротко. Без радости.

– Господи. Ты даже не представляешь, как сильно я хотела, чтобы он соврал.

– Лера…

– Нет, давай без «Лера» сейчас. Давай как взрослые. Ты пришла к мужчине, которого я любила, и сказала ему, что я беременна от другого?

Мама закрыла глаза на секунду.

– Да.

– И что у меня опухоль?

Она открыла глаза.

– Да.

Я вцепилась в край стола так сильно, что заболели пальцы.

– Зачем?

Тишина.

Я чувствовала, как во мне поднимается ярость – не истеричная, не громкая, а та тяжелая, взрослая ярость, которая рождается из окончательного понимания: тебя предали не в порыве, не случайно, а сознательно.

– Я спросила: зачем?

Мама посмотрела на меня снизу вверх. И в ее взгляде не было раскаяния. Только тревога. Усталость. И – хуже всего – убежденность.

– Потому что я видела, к чему все идет, – сказала она.

Я уставилась на нее.

– К чему?

– К беде, Лера.

– К беде? – переспросила я тихо. – То есть твоя версия спасения от беды – это прийти к моему мужчине и солгать ему про меня все самое отвратительное, что можно придумать?

Она резко поднялась.

– Я солгала не «все самое отвратительное». Я сделала то, что должна была, потому что видела его лучше, чем ты!

– Ты не имела права.

– Имела! – отрезала она так резко, что я даже отшатнулась. – Потому что ты уже перестала быть собой рядом с ним!

Воздух в кухне стал плотным.

Мы смотрели друг на друга, как чужие.

– Объясни, – сказала я.

Мама провела ладонью по лицу, будто собирая себя.

– Хорошо. Объясню. Ты хочешь честно? Будет честно. Я смотрела на тебя в последние месяцы с ним и не узнавала свою дочь. Ты худела. Ты не спала. Ты плакала в ванной, думая, что я не слышу. Ты отменяла встречи, бросала работу, жила от его звонка до его звонка. Ты была как человек на капельнице – только вместо лекарства у тебя был он. И каждый раз, когда вы ссорились, ты рассыпалась. Каждый. Раз.

Я молчала.

Потому что все это было правдой.

Но правда не всегда оправдывает преступление.

– Это называется любовь, мама? – спросила я. – Или, по-твоему, все, что сильнее привычки, уже болезнь?

– Не любовь, – сказала она жестко. – Зависимость. А я уже один раз видела, чем заканчиваются такие «любови».

Я застыла.

Секунда. Две.

Потом поняла.

– Ты сейчас про отца?

Мама отвела взгляд.

И это было ответом.

Мой отец ушел, когда мне было девять. Не к другой женщине – к другой жизни. Уехал, исчез, иногда звонил, потом перестал. От него осталась пара фотографий, фамилия и мамина вечная убежденность, что мужчины, от которых у женщин подкашиваются ноги, никогда не приносят ничего, кроме разрухи.

Я всегда знала, что она не простила его до конца.

Но не знала, что однажды она перепутает мое сердце со своим прошлым.

– Ты увидела в Даниле не его, – сказала я медленно. – Ты увидела папу.

– Я увидела мужчину, рядом с которым ты перестаешь быть целой.

– И поэтому решила добить меня сама?

Мама сжала губы.

– Я решила убрать его из твоей жизни, пока он не сделал то, что все равно сделал бы.

– Но он не сделал, мама. Это сделала ты.

Она замолчала.

И в этой тишине я вдруг поняла страшную вещь: она до сих пор считает, что была права.

Может, не формой. Может, не словами. Но по сути – да.

– Ты ведь не жалеешь, – произнесла я почти шепотом.

Она посмотрела на меня слишком долго.

– Я жалею, что тебе было так больно потом, – сказала она наконец. – Но нет, Лера. Я не жалею, что убрала его.

Меня качнуло.

Не физически. Внутри.

Все. Вот теперь – все.

Какая-то последняя детская нитка между нами, наверное, именно в этот момент и порвалась. Не когда я узнала, что она соврала. Не когда услышала про беременность и опухоль. А сейчас. Когда поняла, что она не ошиблась в порыве. Она приняла решение. И до сих пор считает его материнской правотой.

– Ты чудовище, – сказала я очень тихо.

Мама вздрогнула так, будто я ударила ее.

– Не говори так.

– А как говорить? Какими словами? «Спасибо, мама, что разрушила мою жизнь профессионально и с выдумкой?» Так?

– Я спасала тебя!

– От чего? От любви? От мужчины? От себя самой? Кто дал тебе это право?

– Я твоя мать!

Я шагнула к ней.

– Нет. Ты моя мать, когда любишь. А когда решаешь за меня, кого мне терять, кому верить и как больно мне будет полезно – ты не мать. Ты человек, который захотел власти над моей жизнью.

Ее глаза наполнились слезами.

Когда я была маленькой, это мгновенно заставило бы меня замолчать. Я бы почувствовала вину, стала бы мягче, испугалась бы, что причинила ей боль. Но сейчас смотрела на эти слезы почти спокойно.

Поздно.

Слишком поздно плакать там, где сначала надо было не лгать.

– Ты не понимаешь, – прошептала она. – Ты не знаешь, что такое смотреть, как твой ребенок идет к пропасти и не слушает.

– А ты не знаешь, что такое быть этим ребенком, – ответила я. – Что такое прожить три года, думая, что мужчина, которого ты любила, просто оказался трусом и предателем, а потом узнать, что между вами стояла еще и твоя мать с ложью в руках.

Она закрыла лицо ладонью.

Я стояла и чувствовала, как у меня горят щеки, как трясет пальцы, как кольцо на руке режет кожу.

– Он узнал правду через месяц, – сказала я. – И все равно не вернулся.

Мама медленно опустила руки.

– Вот видишь.

Эти два слова обрушились на меня, как пощечина.

– Что?

– Вот видишь, – повторила она хрипло. – Значит, я не ошиблась в нем. Если бы он был мужчиной, который тебя достоин, он бы вернулся. Он бы стал добиваться тебя. Он бы выбрал тебя несмотря ни на что. А он – нет. Значит, все, что я сделала, только ускорило неизбежное.

Я не сразу смогла ответить.

Потому что именно это и было самым опасным в ее логике: в ней всегда было зерно, на котором удобно прорастает оправдание.

Да, Данил оказался слабее любви.

Да, он не вернулся.

Да, он подвел меня окончательно.

Но это никак не делало ее вмешательство менее чудовищным.

– Ты все еще не понимаешь, да? – тихо спросила я. – Дело уже даже не в нем. Дело в тебе. В том, что ты посмотрела на мою жизнь и решила, что можешь быть богом. Можешь придумать диагноз. Ребенка. Измену. Можешь перекроить реальность, лишь бы получить нужный результат. И теперь стоишь передо мной и говоришь: «Вот видишь».

Мама сжалась, как от холода.

– Я хотела тебе добра.

– Нет. Ты хотела контроля.

Эти слова повисли между нами и ударили сильнее, чем крик.

Она медленно села обратно на стул.

Старше. Меньше. Уставшая.

Но я больше не могла смотреть на нее так, как раньше. Не могла мысленно возвращаться к образу женщины, которая всегда знает лучше. Потому что иногда это «знаю лучше» оказывается просто красиво одетым насилием.

Я отошла к окну.

За стеклом был ночной двор, несколько темных окон напротив, качели, которые кто-то забыл остановить и теперь они едва двигались от ветра. Обычная ночь. Обычный дом. И совершенно не обычная правда.

– Ты хоть понимаешь, что было со мной потом? – спросила я, не оборачиваясь.

За спиной долго ничего не было слышно.

Потом мама тихо сказала:

– Я видела.

Я резко повернулась.

– Видела? Ты видела?! Тогда почему молчала? Почему не сказала? Почему не призналась, когда мне было хуже всего?

Она вскинула голову, и в ее голосе впервые прозвучало не упрямство, а что-то похожее на отчаяние:

– Потому что тогда ты бы меня возненавидела!

Я засмеялась. И это прозвучало страшно даже для меня.

– А сейчас, думаешь, лучше?

Мама заплакала уже открыто.

Настоящими слезами. Тяжелыми. Сорванными.

– Я боялась тебя потерять, – прошептала она.

– Так ты и потеряла.

После этих слов в кухне стало тихо так, что я услышала, как тикают настенные часы.

Тик.

Тик.

Тик.

Как будто время с удовольствием фиксировало момент, когда между матерью и дочерью разверзлась пропасть, которую уже нельзя будет закрыть словами про заботу.

Телефон на столе завибрировал.

Я посмотрела на экран.

Артём.

На секунду захотелось не брать. Потому что я уже не чувствовала себя человеком, который имеет право разговаривать с хорошими мужчинами. Но потом поняла: если не возьму, это будет еще одной формой бегства.

– Да, – сказала я, выйдя в коридор.

– Ты дома? – его голос был ровным. Слишком ровным.

– У мамы.

Небольшая пауза.

– Понял.

Я прислонилась к стене.

– Ты звонишь проверить, жива ли я?

– В том числе.

Я закрыла глаза.

– Жива.

– Это радует.

И снова эта его манера – не давить, не спрашивать лишнего, оставлять пространство. Сегодня она резала больнее, чем если бы он сорвался.

– Артём… – начала я.

– Не надо, – сказал он мягко. – Не сейчас. Я не звоню за разговором о нас. Я звоню узнать, нужно ли тебя забрать оттуда.

Я посмотрела в сторону кухни, где все еще плакала моя мать.

– Нет.

– Точно?

– Да.

Он немного помолчал.

– Хорошо. Тогда просто скажу одну неприятную вещь.

Я устало прикрыла глаза.

– Давай. Сегодня вечер неприятных вещей.

– Не принимай решений этой ночью. Ни про меня, ни про него, ни про мать. Ночь всегда делает боль умнее, чем она есть.

Я невольно выдохнула.

Это была очень Артёмовская фраза. Спокойная, точная, взрослая. И оттого почти невыносимая.

– Ладно, – сказала я.

– И еще, Лера.

– Что?

– То, что тебя предали, не делает тебя виноватой перед всеми сразу.

У меня сжалось горло.

Он попал точно туда, куда я сама боялась смотреть. Потому что да – именно так я и чувствовала. Виноватой перед Данилом за то, что не узнала правду раньше. Перед Артёмом – за то, что в такой вечер думаю не о нем. Перед матерью – за то, что называю вещи их именами. Даже перед собой – за то, что до сих пор не стала «достаточно выздоровевшей».

– Спокойной ночи, – тихо сказал он.

– Спокойной…

Он отключился.

Я еще несколько секунд стояла с телефоном в руке, глядя в темный коридор, а потом вдруг поняла, что именно этого мне сейчас невыносимо хочется – чтобы кто-то хотя бы один раз не требовал от меня немедленного решения.

Ни любви.

Ни прощения.

Ни правильности.

Просто времени.

Я вернулась в кухню.

Мама уже не плакала, только сидела с опущенными плечами и смотрела на стол так, будто там лежала вся ее жизнь – и она ей не нравилась.

– Я сегодня не останусь, – сказала я.

Она кивнула, не поднимая глаз.

– Понимаю.

– Нет, – ответила я. – Пока нет.

Я взяла пальто.

У двери она все-таки подняла голову.

– Ты совсем больше не придешь?

Я посмотрела на нее долго.

Когда-то этот вопрос убил бы меня. Сейчас – просто прошел насквозь.

– Я не знаю, – сказала честно. – Но если однажды и приду, то уже не как раньше.

Я вышла, не дожидаясь ответа.

Ночной воздух ударил в лицо остро и чисто. Будто после квартиры, полной старой лжи, сам март решил напомнить, что холод тоже может быть честным.

Я шла к дороге, чтобы поймать такси, и думала о странной вещи:

иногда прошлое возвращается не в одном лице.

Иногда оно приходит сразу всеми – мужчиной, которого ты не отпустила, матерью, которую ты идеализировала, и собой прежней, которую ты так старательно хоронила.

И самое страшное – не встретить их.

Самое страшное – понять, что они до сих пор живут внутри тебя, как незакрытые комнаты.

Глава 6. Мужчина, с которым спокойно, и мужчина, рядом с которым больно дышать

Утро оказалось хуже ночи.

Ночью все еще можно жить на адреналине. На злости. На шоке. На том особом внутреннем топливе, которое позволяет женщине сначала услышать, как рушится ее прошлое, потом выдержать разговор с матерью, потом доехать домой и даже умыться, не разбив зеркало кулаком.

Но утро всегда приходит за настоящим.

Я проснулась в половине девятого с ощущением, что ночью по мне проехал поезд, а потом аккуратно припарковался где-то в груди. Голова была тяжелой, веки жгло, горло саднило. Телефон лежал рядом на тумбочке, экран темный, но я все равно посмотрела на него с той осторожностью, с какой смотрят на дверь после плохих новостей.

Три сообщения.

От Полины:

Ты жива? Если да, поставь хотя бы точку.

От Артёма:

Доброе утро. Надеюсь, ты спала хоть немного. Сегодня ничего не решай. Просто поешь.

И от Данила.

Я смотрела на его имя так долго, что оно успело стать просто набором букв.

Я не должен был говорить тебе это вчера так. Но ты должна знать еще не все.

Я отбросила телефон на кровать, будто он обжег мне руку.

Конечно.

Разумеется.

У прошлого никогда не бывает одного последнего разговора. Оно всегда приходит с довеском. С «еще кое-чем». С новым дном, под которым потом обязательно найдется следующее.

Я села на край кровати и уставилась в пол.

Комната была тихой, светлой, слишком обычной для утра после катастрофы. На спинке кресла висело платье, в котором я вчера почти стала чьей-то официальной невестой. На туалетном столике лежали серьги, тонкая цепочка, заколка. Кольцо все еще было на моей руке.

Я подняла ладонь к лицу.

Белое золото блеснуло в утреннем свете – спокойно, холодно, безмятежно.

Я не сняла его ночью. Не потому, что хотела оставить. И не потому, что решила что-то про нас с Артёмом. Просто не смогла. Пальцы будто отказывались трогать символ того, что еще вчера было простым и правильным, а сегодня превратилось в вопрос, на который нельзя отвечать наспех.

Я пошла в ванную, включила воду и долго смотрела, как она бежит по белой раковине.

В зеркале была женщина с припухшими глазами, бледной кожей и тем выражением лица, которое появляется, когда человек слишком быстро постарел на несколько внутренних лет.

– Ну и кто ты теперь? – спросила я отражение.

Отражение промолчало.

Как и следовало ожидать.

Кофе я не хотела, есть – тоже, но слова Артёма почему-то упрямо крутились в голове: Просто поешь. И именно из-за этой простой, почти бытовой заботы захотелось на секунду прислониться лбом к холодильнику и разреветься.

Потому что Данил всегда был про большое. Про страсть. Про удары под дых. Про любовь, от которой дрожат руки и сносят внутренние двери. А Артём – про маленькое. Про «поешь». Про пиджак на плечах. Про вызванное такси. Про «я не буду сейчас спрашивать о нас». И, может быть, именно поэтому я рядом с ним ощущала не огонь, а дом.

Только проблема была в том, что дом я выбрала не свободным сердцем.

А после пожара.

Полина приехала сама, без предупреждения, через сорок минут.

Я услышала, как дверь открылась запасным ключом, и даже не пошевелилась. Просто сидела за кухонным столом с чашкой остывшего чая и куском тоста, к которому так и не притронулась.

– Жива, – констатировала она с порога, сбрасывая кеды. – Уже успех.

– Угу.

Полина вошла в кухню, остановилась, внимательно меня осмотрела и сразу потянулась к чайнику.

– Так. Сейчас ты ешь. Потом рассказываешь. Потом я решаю, кого мы вместе убиваем первым.

Я слабо улыбнулась.

– Ты удивительно стабильно предлагаешь убийства, для человека, который носит розовый свитер с вишнями.

– Это маскировка, – невозмутимо ответила она. – Под вишнями живет месть.

Я все-таки хмыкнула.

Она поставила передо мной тарелку с бутербродом, налила свежий чай и села напротив.

– По порядку, – сказала она.

И я рассказала.

Не все сразу. Сначала – про набережную. Про Прагу. Про мать. Про ложь. Про опухоль. Про беременность. Про то, как Данил поверил. Про то, как потом узнал правду и все равно не вернулся. Про разговор на кухне. Про ее «я не жалею».

Я говорила медленно, будто вытаскивала из себя осколки по одному. Полина не перебивала. Только иногда сжимала губы так, что становилось ясно: ее внутренний список жертв расширяется.

Когда я закончила, на кухне стало совсем тихо.

– Ну что, – сказала она наконец. – У меня две новости.

– Дай угадаю. Обе плохие.

– Одна плохая. Вторая отвратительная. Плохая – твоя мать реально перегнула границы так, что дальше уже уголовный кодекс машет ручкой. Отвратительная – Данил все равно остался трусом.

Я устало прикрыла глаза.

– Знаю.

– Нет, ты сейчас, кажется, знаешь это головой. А я хочу, чтобы ты это поняла ребрами. Лер, даже если твоя мать вмешалась, даже если она все испортила, даже если она солгала как психопатка из плохого сериала – он все равно сделал свой выбор. Он поверил не тебе. И не вернулся, когда узнал правду.

– Я знаю, – повторила я тише.

– Тогда почему у тебя лицо женщины, которая уже наполовину его оправдала?

Я посмотрела на нее.

И вот за это я Полину иногда ненавидела с такой же силой, с какой любила. Она умела быть мягкой. Но когда надо – сдирала самообман прямо с кожи.

– Потому что если в нашей истории была еще и мать, – сказала я, – значит, все было сложнее, чем я думала.

– Сложнее – да. Но не чище.

Я опустила взгляд.

На тарелке лежал нетронутый бутерброд. Масло успело чуть подтаять. Полина заметила, как я на него смотрю, и пододвинула ближе.

– Ешь.

– Не хочу.

– А я не спрашиваю.

Я послушно откусила кусок, почти не чувствуя вкуса.

Полина кивнула, как будто одобрила решение взрослого человека не умереть с утра пораньше.

– Теперь про Артёма, – сказала она.

Я напряглась.

– Что – про Артёма?

– Не делай вид, что это отдельная планета. Вчера у тебя была помолвка. Сегодня у тебя в голове апокалипсис. Эти вещи связаны.

Я провела пальцем по краю кружки.

– Он звонил ночью.

– И?

– Сказал не принимать решений этой ночью.

– Умный мужчина.

– Слишком.

Полина вздохнула.

– Лера, я сейчас скажу неприятное. Вчера ты не просто встретилась с прошлым. Ты увидела разницу между двумя мужчинами слишком четко, чтобы ее дальше игнорировать.

Я подняла глаза.

– Ты про то, что один разрушает, а другой бережет?

– Нет. Это как раз очевидно. Я про то, что рядом с одним ты горишь, а рядом с другим дышишь.

У меня сжалось горло.

Да.

И именно это было проблемой.

Потому что никто не учит женщин, что иногда выбирать приходится не между плохим и хорошим, а между тем, от чего у тебя сердце бьется о ребра, и тем, рядом с чем тебе не страшно быть живой.

– Со мной что-то не так? – спросила я вдруг.

Полина нахмурилась.

– В смысле?

– В прямом. Почему меня до сих пор так трясет от Данила, если я знаю, какой он? Почему рядом с Артёмом мне спокойно, но этого спокойствия как будто недостаточно, чтобы заглушить все остальное? Может, я просто сломана?

Полина молчала секунду, потом очень спокойно сказала:

– Ты не сломана. Ты просто долго путала любовь с нервной системой на пределе.

Я усмехнулась без радости.

– Звучит как диагноз.

– Это и есть диагноз. Женский. Очень распространенный.

Она подалась вперед.

– Послушай. Данил – это не просто мужчина. Это твоя незакрытая рана, первая большая любовь, боль, унижение, разрушенное доверие, все вместе. Поэтому тебя от него трясет не только потому, что ты его любила. А потому что рядом с ним в тебе поднимается весь тот период жизни. И хорошее, и ужасное. Он как спичка, поднесенная к складу. Артём – не спичка. Он дом с нормальной проводкой. Но если ты всю жизнь после пожара, то дом может казаться тебе недостаточно ярким.

Я смотрела на нее, не отрываясь.

Иногда чужие слова ложатся точно в тот паз, который ты сама боялась нащупать.

– И что мне делать? – спросила я.

– Не путать искру с истиной.

Телефон снова завибрировал на столе.

На этот раз – Артём.

Я не сразу взяла трубку. Полина только взглядом показала: Бери. И не ври.

– Да, – сказала я.

– Привет, – его голос был спокойный, но более усталый, чем обычно. – Я не вовремя?

– Нет.

– Поела?

Я прикрыла глаза.

Господи.

Ну почему от одного этого вопроса в горле опять встает ком?

– Почти, – сказала я.

– Это звучит как «нет».

– Полина уже насильно внедряет в меня углеводы.

На том конце послышался тихий выдох, почти похожий на облегченный смешок.

– Передай Полине мою искреннюю благодарность.

– Передам.

Небольшая пауза.

– Как ты?

Вот и все.

Самый простой вопрос всегда самый сложный.

– Плохо, – сказала я честно.

Он не стал утешать. Не сказал банального «все наладится». Не полез спасать. И именно это снова было по-артёмовски точным.

– Хочешь увидеться? – спросил он.

Я посмотрела на Полину. Та сразу отвела глаза, демонстративно жуя свой тост. Мол, меня здесь нет, я мебель, думай сама.

– Не знаю, – сказала я.

– Это про «не хочешь» или про «боишься»?

Я опустила голову.

– Про второе.

Он помолчал.

– Тогда давай так. Я не буду приезжать и не буду требовать разговора. Но вечером я привезу тебе суп и оставлю у двери. Без обязательств, без сцен и выяснений. Если захочешь открыть – откроешь. Нет – значит, нет.

У меня внутри что-то болезненно сжалось.

Вот оно опять.

Не давление.

Не «нам надо поговорить».

Не право собственности.

Суп.

Как можно конкурировать с мужчиной, который в день, когда твоя жизнь хрустит под ногами, предлагает не решения, а суп?

– Хорошо, – сказала я тихо.

– Хорошо.

Еще пауза.

– И, Лера…

– Да?

– Кольцо ничего не решает сегодня. Ни для меня, ни против тебя. Оставь его в покое до тех пор, пока сама не поймешь, что чувствуешь. Не наказывай себя предметами.

Я закрыла глаза.

Иногда мне казалось, что Артём знает про внутренние войны больше, чем говорит.

– Спасибо, – прошептала я.

– До вечера.

Когда разговор закончился, Полина долго молчала. Потом аккуратно спросила:

– Ну?

– Что – ну?

– Ты сейчас выглядишь так, будто тебе только что предложили не суп, а нормальную жизнь, и именно это тебя пугает до чертиков.

Я горько усмехнулась.

– Наверное, так и есть.

Полина откинулась на спинку стула.

– Лера, я скажу максимально честно. Тебе не нужно прямо сегодня выбирать между Данилом и Артёмом. Это вообще сейчас не главный выбор.

– А какой главный?

Она посмотрела мне прямо в глаза.

– Между старой собой и новой.

Я ничего не ответила.

Потому что именно это я и чувствовала с самого утра.

Что трещит не просто помолвка. Не просто прошлое. Трещит образ меня самой – той собранной, устойчивой женщины, которая якобы уже все пережила и теперь умеет жить правильно.

А если эта версия рухнет, кто останется?

Телефон снова загорелся.

На этот раз Данил не писал. Он звонил.

Экран светился его именем, и я уже чувствовала, как в груди поднимается знакомое – тяжелое, жаркое, опасное. Даже не чувство к нему. Реакция. Как ожоговая память кожи.

Полина посмотрела на экран и тихо присвистнула.

– Даже не думай, – сказала она.

Я смотрела на телефон.

Гудок.

Еще.

Еще.

Палец завис над экраном.

Не ответить – значит, оставить в себе еще одну дыру.

Ответить – значит, снова открыть дверь туда, где мне и без того уже тесно от боли.

Вызов оборвался.

И почти сразу пришло сообщение.

Я не дам тебе остаться с этим одной. Даже если ты меня ненавидишь.

Я читала его и чувствовала, как внутри сталкиваются две правды.

Одна – взрослая, холодная, трезвая: ты уже оставил меня одну однажды.

Другая – более старая и страшная: он все еще тот, чьи слова попадают слишком глубоко.

– Удали, – сказала Полина.

– Не могу.

– Почему?

Я подняла на нее глаза.

– Потому что какая-то часть меня все еще хочет услышать от него то самое невозможное объяснение, после которого станет легче.

Полина долго смотрела на меня.

– Его не существует, Лер.

– Знаю.

– Но хочешь поверить, что существует.

– Да.

И это было, пожалуй, самое честное признание за утро.

Не в том, что я люблю его.

Не в том, что хочу вернуть.

А в том, что какая-то моя глубинная, раненая часть до сих пор надеется: может быть, найдется такая правда, после которой вся боль прошлого сложится в смысл и перестанет меня жрать изнутри.

Но таких правд почти не бывает.

Бывает только человек, которого либо выбирают, либо нет.

Данил меня не выбрал.

Даже если мир тогда был сложнее, страшнее и грязнее, чем я думала.

Полина встала, собрала чашки и поставила их в раковину.

– Сегодня ты никуда не едешь, никого не спасаешь и не принимаешь больших решений, – сказала она. – Лежишь, ешь, дышишь. Максимум – душ и чистая футболка. Поняла?

– Да, мам.

Она развернулась ко мне с деревянной лопаткой в руке.

– Не шути так. После вчерашнего это оскорбление.

Я все-таки рассмеялась. На секунду. Настояще. И тут же поняла, как сильно устала.

Когда Полина ушла в магазин за продуктами – разумеется, потому что, по ее версии, у меня дома «холодильник эмоционально пустой, а это уже диагноз» – я осталась одна и подошла к окну.

Внизу шли люди. Кто-то тащил пакеты, кто-то говорил по телефону, кто-то вел ребенка за руку. У всех были свои жизни, простые и сложные, но с виду – цельные.

А моя вдруг расползлась на две мужские фигуры, одну материнскую ложь и женщину в зеркале, которая больше не была уверена, что знает себя.

Я коснулась кольца.

Потом убрала руку.

Нет. Не сегодня.

Сегодня я слишком близко стояла к краю, чтобы делать символические движения.

Вечером Артём привезет суп.

Данил снова попробует войти в мою жизнь словами.

Мать, возможно, будет писать и звонить.

А я…

Я впервые за долгое время должна была не выбрать мужчину.

А выбрать, в каком из своих чувств я больше не хочу жить.