Текст книги "ТАСС уполномочен заявить"

Автор книги: Юлиан Семенов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Поиск-III

…Почерк у Константинова был четкий и быстрый. Он, однако, предпочитал – особенно в последние годы – не писать, а сразу же печатать на портативной машинке, ибо слово напечатанное резко отличается от слова написанного. Более того, когда Константинов подготовил свою диссертацию к изданию (тема была открытой – «Политические маневры гитлеровской Германии накануне мятежа Франко»), он, к вящему своему удивлению, заметил, что страница, напечатанная на машинке, невероятно отличается от набранной в типографии – словно бы два совершенно разных текста. Он тогда подумал, что мера ответственности человека за мысль – а высшее выявление мысли это строка, набранная в типографии, – в значительной степени зависит от того, на какой бумаге и каким шрифтом набрано: куда ни крути, форма – это уже содержание. Он тогда вспомнил друга своего отца; шрифт и бумага – если были хороши – вызывали у того восторг, казавшийся поначалу Константинову несколько даже наигранным; потом лишь, с годами, он понял, что старик обладал, видимо, особо развитым чувством прекрасного.

…Константинов попросил секретаря ни с кем его не соединять и никого не пускать в кабинет, если, конечно, не будет чего-либо экстренного у Панова из отдела дешифровки, у Трухина (тот искал Винтер) и если принесут телеграмму от Славина (вчерашняя ничего развернутого не дала, он сообщал, что приступает к выяснению версии «Зотов», и повторно просил как можно скорее прислать материалы на Глэбба).

Работая со Славиным десять лет, Константинов понимал, что тот торопит неспроста. На его месте он, Константинов, поступил бы так же: после того как Глэбб убрал единственного свидетеля и никто теперь агента ЦРУ в Москве опознать не может, следует предпринять главный удар – понудить самого Глэбба открыть имя предателя. Такого рода вероятие стало варьироваться после того лишь, как Славин уцепился за фразу Пола Дика по поводу «гонконгской мафии» и как Глэбб – неестественно оживленно – постарался эту фразу засыпать десятком своих.

Константинов работал допоздна; пять папок с документами и разрозненными газетными вырезками он просмотрел особенно тщательно, вынимая из текста фамилии, клички, даты.

Картина представилась ему следующая:

«В Гонконгском авиапорту 12 декабря 1966 года офицер таможенной службы Бэнш потребовал провести повторный осмотр багажа м-ра Лао, чиновника банковской корпорации „Лим лимитед“, и мисс Кармен Фернандес, следовавших рейсом на Сан-Франциско.

Провожавший м-ра Лао и мисс Фернандес вице-президент филиала ЮСИА в Гонконге м-р Д. Г. Глэбб предложил офицеру таможни Бэншу отменить свой приказ, поскольку, как сказал Глэбб, „м-р Лао является его верным другом, человеком, которому в Штатах безгранично верят, а мисс Фернандес к тому же работник наблюдательного совета американской ювелирной фирмы «Кук и сыновья»“.

Бэнш ответил в том смысле, что он никак не ставит под сомнение веру м-ра Глэбба в м-ра Лао и мисс Фернандес, но не может отменить своего приказа, ибо это поставит его в неловкое положение перед подчиненными.

Далее Бэнш был приглашен Глэббом в служебную комнату, где вице-президент ЮСИА представился офицеру таможни как резидент ЦРУ. Впрочем, назавтра Бэнш отказался повторить это свое утверждение под присягой, хотя во время скандала, разыгравшегося пять минут спустя, он говорил об этом вслух и репортер „Кроникл“ Дональд Ги записал все последующие события на диктофон: именно на основании этой записи он и опубликовал свой сенсационный материал.

Несмотря на сопротивление, чемодан был вскрыт; во втором дне был обнаружен героин, оцененный в три миллиона долларов, – невиданная по тем временам контрабанда.

Через десять минут после обыска в аэропорт прибыл адвокат м-ра Лао м-р До Цзыли, который заявил, что чемодан, вскрытый таможенными властями, не принадлежит м-ру Лао.

Один из трех секретарей м-ра Лао, двадцатисемилетний м-р Жуи признал, что чемодан является его собственностью. Каких-либо иных показаний он не дал и был тут же арестован.

Когда м-ра Жуи повели в наручниках к полицейскому автомобилю, корреспондент «Кроникл» м-р Дональд Ги слышал, как второй секретарь м-ра Лао сказал арестованному: «Завтра вы будете освобождены под залог, если поведете себя так, как должно».

Однако по дороге в тюрьму полицейская машина была изрешечена пулями и м-р Жуи был доставлен в тюремный госпиталь мертвым.

После опубликования статьи в «Кроникл» и «Истерн ревю» репортер Дональд Ги был обвинен в диффамации и клевете, ибо, согласно официальному заявлению американского консула, м-р Глэбб во время скандала находился на открытии выставки иракской керамики. М-р Бэнш отказался подтвердить присутствие м-ра Глэбба во время скандала.

Тогда м-р Ги передал суду пленку с записью голосов, среди которых – по заключению экспертизы – был четко слышен голос Глэбба. Более того, Дональд Ги предоставил три фотографии женщин, разыскиваемых «Интерполом» по обвинению в принадлежности к «героиновому бизнесу», – одна из них была как две капли воды похожа на мисс Кармен Фернандес; впрочем, по спискам «Интерпола» она проходила под именами: Мария, Росита Лопес, Пилар и Кармен Гарсия.

После этого м-р Глэбб исчез из Гонконга, не представ в качестве истца в суде первой инстанции; исчезла и мисс Фернандес.

Дональд Ги был отозван из Гонконга и отправлен в Таиланд. Там на него было совершено нападение террористов. После семимесячного лечения в госпитале он вернулся в Нью-Йорк, но газета отказалась восстановить с ним контракт. Дональд Ги обвинил ЦРУ в том, что нападение на него было инспирировано их людьми. Суд присяжных не принял к слушанию дело м-ра Ги, поскольку он не смог подтвердить свое обвинение документами.

М-р Ги заявил, что он вложит все свои деньги в расследование, которое будет проводить сам, и соберет необходимые улики.»

Последнее упоминание о «деле Дональда Ги» относится к январю 1970 года.

В 1976 году некий Дональд Ги начал передавать корреспонденции из Нагонии для крайне правой «Стар».

«Центр.

Благодарю за информацию о Глэббе, Фернандес и Ги. Можно ли ознакомить с этими фактами Дмитрия Степанова, писателя и журналиста? Он занимался Гонконгом, наркотиками, людьми ЦРУ и Мао, завязанными в этом бизнесе.

Славин».

– Думаю, вам надо срочно, на пару дней, не более, вылететь в Нагонию, – сказал Федоров, выслушав ранним утром доклад Константинова. – Однако я несколько переакцентирую вашу задачу: во-первых, следует поближе, самому, досконально исследовать вопрос о возможности ремонтажа площадок для баллистических ракет, нацеленных на нас, – я имею в виду те, которые там имели американцы, когда правили колонизаторы. А уж во-вторых, поговорите со Степановым – надобно до конца понять Глэбба, включая, понятно, «гонконгский узел».

…В Нагонию Константинов вылетел ночным рейсом; прилетел он туда ранним утром; со Степановым увидался днем. Обратный билет был взят на девять вечера.

Константинов изложил Степанову суть проблемы сжато, рублено; закончил он так:

– Глэбб. Лао. Узел Гонконга. Наркотики, ЦРУ, китайская секретная служба. Вы могли бы помочь нам разобраться в этом?

– Лао – резидент Пекина в Гонконге?

– По-видимому.

– Это не ответ, Константин Иванович. Или «да», или «нет».

– А мы не знаем. Поэтому я и прилетел к вам, Дмитрий Юрьевич, с этим вопросом. Но сейчас нас более всего интересует Глэбб.

– В какой мере он опасен для интересов нашей страны здесь, в Нагонии?

– В значительной. Нам представляется возможным считать, что он – звено в цепи, связывающей ЦРУ с их агентом в Москве.

– Шпион в Москве? Русский?

– Мы не знаем. Пока – во всяком случае – не знаем.

– Тема предательства меня интересует, – сказал Степанов. – Что это такое, кстати, по-вашему?

– Аномалия, – убежденно ответил Константинов. – Более того, мне сдается, что предательство – вообще категория патологическая, несвойственная нормальному человеку.

– Не облегчаете объяснение проблемы, Константин Иванович?

– Наоборот. Усложняю, Дмитрий Юрьевич. Но я высказываю свою точку зрения, стоит ли подлаживаться под иные?

– Только я не очень-то умею снимать скрытой камерой и бегать по крышам, – улыбнулся Степанов.

– У вас любительское представление о работе контрразведки, – Константинов тоже улыбнулся. – Государственная безопасность занимается вопросами государственными, а коли так – то главный инструмент наш – голова, а никак не акробатические способности…

– Чем и как я могу помочь?

– Дело это может оказаться рискованным, Дмитрий Юрьевич, а мы к вам, простите, по-хозяйски относимся – ваши книги и фильмы нужны стране. Поэтому будьте осторожны, ладно? А суть в том, что здесь в Нагонии работает американский журналист Дональд Ги…

Темп

«Центральное разведывательное управление.

Строго секретно.

Операция „Факел“ вступила в последнюю стадию. Вся подготовка закончена. Необходимо увязать с Пентагоном проблему поставки вертолетов для группы Огано в самое ближайшее время.

Стадии плана:

В день "X" (суббота или воскресенье, что весьма затрудняет обращение в ООН) три роты десантников из группы Огано, одетые в форму народной милиции Нагонии, высаживаются с вертолетов в пригороде Савейро, где к тому времени их будут ожидать двадцать бронетранспортеров и пятнадцать легких танков, передислоцированных из джунглей (пункт "В" уже оборудован для хранения топлива).

Танки и бронетранспортеры с десантниками занимают президентский дворец и, в случае отказа Грисо от добровольной передачи власти демократическому большинству, предпринимают действия, обусловленные боевой ситуацией.

Захват дворца должен закончиться в 8.30, за тридцать минут до того момента, когда начинает работать ТВ Нагонии.

В 9.00 группа парашютистов выбрасывается в телерадиоцентр и пленка с подготовленным обращением к нации генерала Огано выходит в эфир и на экран.

Текст обращения Огано прилагаю.

Резидент ЦРУ Роберт Лоренс».

«Строго секретно.

Текст обращения генерала Огано к народу Нагонии, подготовленный заместителем резидента Глэббом.

„Дорогие соотечественники! Братья и сестры! Дети и старцы!

В эти минуты я обращаюсь к вам со словами уважения, гордости и любви!

Я поздравляю вас с освобождением из-под иностранного ига, я горжусь тем, что вы нашли в себе силы порвать цепи и сказать «нет» новому рабству, навязанному вам кликой продажного авантюриста Джорджа Грисо, которого растерзали толпы возмущенных граждан в его дворце, утопающем в роскоши.

Введенное в стране осадное положение будет снято сразу же, как только мы покончим с экономическим хаосом, разрухой и террором. Мы заявляем со всей страстной революционной решимостью: нация будет уничтожать тех, кто выступает против свободы и независимости, кто пытается сопротивляться воле большинства.

Я принимаю на себя ответственность за расстрел на месте без суда всех тех, кто поднимет руку на святое дело национальной свободы.

Я заявляю – от имени Чрезвычайной Ассамблеи нации, созданной нынешней ночью и взявшей на себя функции низложенного правительства изменников, – что все договоры, заключенные кликой Грисо, считаются с этой минуты расторгнутыми.

Я обращаюсь – от имени Чрезвычайной Ассамблеи нации – за немедленной военной и экономической помощью ко всем тем, кому дороги идеи мира, независимости и свободы.

Благодарю за внимание“».

«Резиденту ЦРУ Роберту Лоренсу.

Директор, ознакомившись с материалами, подготовленными в отделе стратегического планирования, высказал ряд критических замечаний, которые должны быть учтены вами при подготовке окончательного плана, представляемого для утверждения высшими руководителями.

Директор полагает, что все необходимые коррективы должны быть внесены в течение ближайших трех-четырех дней, ибо – вполне вероятно – дата начала операции „Факел“ может быть перенесена: возможно, второе воскресенье этого месяца.

Замечания директора должны быть уничтожены сразу же по прочтении.

Заместитель директора ЦРУ Майкл Вэлш».

«Резидентуре – Роберту Лоренсу, Джону Глэббу (копия, Министерство обороны, Пентагон).

Совершенно секретно, по прочтении уничтожить.

Передаем информацию из Москвы от „Умного“, полученную через последнюю тайниковую операцию в объекте „Парк“.

„На июнь-июль месяц планируется отправка шести судов, приписанных к порту Одесса. Суда выходят из Мурманска с интервалом в сутки, по четыре в каждом караване, начиная с пятницы. Военное прикрытие судов не предусматривается“.

Заместитель директора ЦРУ Майкл Вэлш».

Константинов

На аэродроме, возле трапа самолета, прибывшего из Нагонии, Константинова встречал полковник Коновалов.

– Мы нашли за эти сутки Винтер, Константин Иванович, – сказал он. – Только мертвую. Ее хоронят сегодня.

Константинов не сразу понял:

– Кого хоронят? Винтер? Что такое?

…Через полчаса в кабинете его уже ждали.

– Воспаление легких, – докладывал Проскурин. – Покашливала последнее время, но все равно ездила на корт. Температурила, принимала много аспирина, хотела переломать недуг, думала, пустяки. Свалилась у Дубова. Оттуда ее и отвезли в больницу.

– Кто такой Дубов?

– Ее приятель, кандидат наук…

– Что вы о нем знаете?

– Мы им еще не занимались…

– Вот так штука, а?! Цветущая женщина, тридцать лет… А почему вчера на работе ничего не знали?

– Дубов вечером позвонил, сегодня поминки, он всех ее друзей собирает…

– Сможете отправить туда кого-нибудь?

– Зачем?

– Вас не удивляет ее смерть?

– Нет. Сейчас бушует какая-то легочная эпидемия, капитан Стрельцов справлялся в институте усовершенствования врачей…

Вечером Проскурин доложил, что на поминках был его сотрудник; когда-то учился вместе с Глебом Грачевым, приятелем Винтер, подход, таким образом, был найден, Грачев сам пригласил его, позвонив предварительно Дубову.

Тот ответил, что приходить могут все те, кто «хочет помянуть Олечку, дверь квартиры открыта для всех».

– Ну и что там было? – спросил Константинов.

– Отец еле жив, побыл минут тридцать, а потом Дубов вызвал «неотложку», увезли старика – единственная дочь… Говорили о ней все очень хорошо, сердечно говорили… Дубов плакал: «Теперь я вправе сказать открыто, что хороню самого дорогого мне человека, нет никого дороже и не будет». Кольцо обручальное ей надел на палец – на кладбище уже…

– Зотову телеграмму дали?

– Насколько мне известно – нет.

– Почему?

– Фактически-то они ведь разведены…

– Когда она заболела?

– Сосед Дубова рассказал, что с вечера она свалилась, Дубов ей горчичники ставил, делал горчичную ванну – ноги парил; растерялся, старик говорит, но делал все, что мог. А утром вызвали «скорую помощь», но уж поздно было, ничего не могли сделать…

– Ничего не понимаю, – повторил Константинов. – Ровным счетом ничего. Соседа, Дубова – всех поглядите, пожалуйста.

Панов доложил, что последние дни – то есть после смерти Винтер – радиограммы из разведцентра ЦРУ не поступали.

– Значит, она их принимала? – задумчиво спросил Константинов, поглядев на Проскурина.

– Больше некому.

– Ой ли? – Константинов покачал головой, достал сигару, начал медленно сдирать с нее целлофан. – Собирайте людей, обсудим положение.

…Однако наутро, в 7.15, как и раньше, афинский разведцентр ЦРУ отправил своему агенту в Москве короткую радиограмму55
  Текст нерасшифрованной телеграммы ЦРУ гласил:
  «Сегодня мы прочитали ваш контрольный сигнал. Встреча состоится в условленном месте в обычное время. Ваши друзья „Д“ и „Л“».
  (Примеч. автора.)


[Закрыть].

– Так, значит, не Винтер? – спросил Константинов, пригласив к себе Проскурина и Панова.

– А может, они еще и не знают, что она умерла, – возразил Проскурин.

– Может быть… А чем Винтер занималась последние дни? С кем встречалась? О чем говорила?

– Раиса Ниязметова говорит, что Винтер была у нее накануне смерти, обычная встреча подруг, ничего существенного, ля-ля, да и только.

– Вы что-нибудь понимаете? – спросил Константинов Панова. – Я – ничего, ровным счетом. Знаете что, – он обернулся к Проскурину, – давайте-ка я съезжу к Ниязметовой, с Винтер я был знаком, разговор может оказаться более предметным. Предупредите ее, пожалуйста, о моем визите – чем скорее, тем лучше…

Однако поездку к Ниязметовой пришлось отложить: генерал-лейтенант Федоров внезапно вызвал к себе Константинова, Проскурина и Коновалова. Лицо его было бледным, до синевы бледным. Он сидел за столом, вытянув перед собою руки с зажатыми в них разноцветными карандашами, и было видно, что пальцы его сейчас ледяные, ногти даже посинели.

– Ни для кого из вас не будет открытием, – сказал он, – если я позволю себе повторить, что разведка не будет вести в течение года радиомонолог. Существует обратная связь, о которой мы не имеем ни малейшего представления. Существует диалог, оживленность которого, как мы имели возможность убедиться, зависит от напряженности, усиливающейся ныне на африканском континенте, конкретно – в Нагонии. Вывод очевиден: источник – лицо хорошо осведомленное, он информирует хозяев по широкому кругу вопросов. Следовательно, каждый состоявшийся диалог – это нанесенный нам ущерб. Установить его – невозможно. Мы установим его – но чем позже, тем большую цену заплатим за его возмещение. Вот так. Теперь ознакомьтесь со спецсообщением, которое мне только что передали у руководства…

Федоров открыл красную папку, откашлялся и медленно, чуть не по слогам, зачитал:

«Сегодня в пять часов утра при переходе к берегам Луисбурга взорвалось транспортное судно „Глеб Успенский“, приписанное к порту Одесса, с грузом для Нагонии. Судно вышло из Мурманска, имея на борту сельскохозяйственную технику, грузовики и лекарства. Погибло три члена экипажа».

Федоров медленно оглядел чекистов, снова начал сжимать пальцы, словно грея их:

– Мне сдается, что эта акция – самодеятельность ЦРУ. Правительство не могло санкционировать такого рода бесстыдство, – в конце концов, они понимают – ситуация такова, что скрыть это не удастся.

Федоров помолчал и очень тихо, сдерживаясь, заключил:

– Мне сдается также, что после сообщения о гибели корабля Феликс Эдмундович подал бы в отставку! Ясно?! Ибо мы в этом виноваты. Мы! Славин мудрит в Луисбурге, вы тут планы чертите, а шпион губит людей, технику! Не можете найти – так и скажите, поставим других!

– Славин достойно выполняет свой долг. Я же готов подать в отставку немедленно, – тихо сказал Константинов.

Федоров убрал со стола руки:

– Что касается отставки: сначала сделайте то, что вам надлежит сделать, генерал. Это все. Вы свободны.

Славин

На коктейле в советском посольстве Глэбб отвел Зотова в сторону, передал ему маленькую книгу в растрепанном переплете, пояснив:

– Это было, оказывается, чертовски трудно найти. Пришлось запрашивать Вашингтон, помогло русское издательство Камкина.

– Спасибо. На сколько времени даете?

– Навсегда.

– Полно вам. Неделя – годится?

– Вполне. Хотите переснять на ксероксе?

– У нас поганый ксерокс, я, видимо, сделаю фотокопию.

Книголюб – Зотов не удержался, глянул год издания книги об африканском фольклоре: 1897.

– Спасибо, Джон, – повторил он, – я вам обязан, право.

– Это я вам обязан, Эндрю.

– Мне? Чем?

– Дружбой.

– Дружба исключает понятие «обязан», Джон, так мы, во всяком случае, полагаем, мы, русские. «Обязан» – приложимо к бизнесу.

– Кстати, о бизнесе. Вы бы не могли помочь мне?

– В чем?

– Я бы хотел увидеть вашего торгового представителя.

– Я это устрою. Тема?

– Нагония.

– Какое вы имеете отношение к Нагонии?

– Такое же, как и вы, – я думаю о будущем этой страны. Мое правительство выражает озабоченность по поводу поставок вашей техники. А знаю я об этом потому, что моя фирма работает, в частности, над тем, как выводить вашу технику из строя.

– Вы напрасно затеваете все это, Джон. Неужели хотите получить второй Вьетнам?

– Мы – нет. Вы хотите этого, Эндрю. Не думайте, что я поддерживаю мое правительство – там не очень-то много умных голов, но кое-кто имеет извилины: мы не полезем в Нагонию, а вот вы там завязнете. Вы же заключили договор с Грисо, вы обязались помогать ему, значит, в случае чего вы окажете военную помощь?

– Я бы оказал.

– «Я бы». Вы – не правительство. Ваши люди поддержали бы это?

– Бесспорно.

– Что ж, это ответ мужчины… Когда вы переговорите со своим шефом?

– Звоните завтра, часа в три, о'кэй?

– Договорились. Передавайте мой привет вашей очаровательной жене, Эндрю.

– Спасибо.

– Когда вы ее ждете обратно?

– Как только она закончит свои дела в Москве.

Они обменялись рукопожатием и разошлись: как всякий коктейль, этот, устроенный в честь прибытия в Луисбург советского оркестра, был формой дипломатической работы: оговаривались встречи, трогались проблемы, представляющие интерес, не всегда, впрочем, взаимный, проходил обмен точно выверенной и столь же точно дозированной информацией.

От Зотова, обменявшись несколькими любезными фразами с советником по культуре, засвидетельствовав свой восторг дирижеру оркестра, Глэбб подошел к Славину, обнял его дружески, пошутил:

– Когда гора не идет к Магомету, тогда Будда собирает конференцию неприсоединившихся! Здравствуйте, дорогой Вит, где вы пропадаете?!

– Это вы пропадаете, а я пытаюсь работать.

– Ах, эта дьявольская работа!

– Уж не такая она дьявольская.

– Я имею в виду нагрузки, а не цели, Вит.

– И я то же самое, только нагрузки вовсе не дьявольские. Другое дело, нагрузки, которые приходится испытывать моему «фиатику» – пока-то оторвешься от любопытных глаз. Здесь очень любопытные люди, нет?

– Следят неотрывно? – вздохнул Глэбб. – Ничего не поделаешь, привыкайте. Они следят за мной даже в туалете. Пилар нас ждет сегодня на спагетти. Любите спагетти?

– Люблю, если много. Одна умная французская актриса точно определила разницу между московским столом и западным: «У вас, говорит, в Москве витрины – просто срам, ничего интересного нет, а придешь к любому в гости – и балык тебе, и ветчина, и икра, а у нас витрины ломятся, а зайдешь в гости – печенье предложат и чашку чая». Ничего, а?

Глэбб рассмеялся:

– Ничего. Зло, но справедливо. Спагетти будет не только с сыром, я скажу Пилар, чтобы она разорилась и на мясо… Сами приедете или мне украсть вас из-под опеки здешних пинкертонов?

– Украдите. Это будет очень любезно с вашей стороны.

– Хорошо, сначала я заберу вашего человека, а потом поднимусь к вам.

– Мой человек осталась в Москве, Джон.

– Я говорил о Поле.

– Ах, он уже мой человек? Поздравьте меня – иметь Пола Дика своим человеком весьма почетно.

– Он измучил меня разговорами о несчастном русском…

– Каком русском?

– О том, который чинил вам ракетку.

– Ах, Белью. Он действительно русский?

– Да. И звали его точно так, как Пол зовет вас, – Иван, Айвен.

– Сообщения о его гибели уже появились в газетах?

– Пока, видимо, не появятся. Мои друзья из здешнего ФБР полагают, что еще рано печатать сообщение, мало данных, они убеждены, что дело слишком интересно, чтобы сразу комментировать.

– Если узнаете что-нибудь новое – скажете?

– Собираетесь написать о судьбе несчастного перемещенца?

– Если интересная судьба, отчего не написать? Конечно, напишу.

– Кстати, читали заявление мистера Огано?

– Он делает слишком много заявлений, какое именно?

– Сегодняшнее. К нему пробились наши ребята, он ведь наших гоняет, империалистическая пресса и все такое прочее…

Славин усмехнулся:

– Он, между прочим, в пинг-понг не играет?

Глэбб не сразу понял, чуть подался – по обыкновению – к собеседнику:

– Пинг-понг? Почему? Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду дипломатию, – ответил Славин. – Помните такую?

– Ах, это игры доктора Киссинджера?! С вами трудно говорить, вы слишком компетентны для журналиста, Вит.

– Некомпетентный журналист – это бессмыслица. Так что же заявил мистер Огано?

– Он сказал, что ни ваши советники, ни поставки Нагонии не спасут Грисо от краха. Он сказал, что это вопрос ближайших трех-четырех месяцев.

– Он, по-моему, и раньше говорил это.

– Говорил. Только ни разу не называл дату.

«Значит, у них определен точный срок, – понял Славин. – Он не зря мне отдал эти три-четыре месяца. Они начнут значительно раньше».

Вернувшись домой, Глэбб сразу же прошел в свой кабинет, опустил жалюзи, включил музыку, достал из кармана маленький диктофон – микрофон вмонтирован в часы, очень удобно, подключил его к специальной аппаратуре и начал прослушивать запись. Фразы Зотова «у нас поганый ксерокс, я, видимо, сделаю фотокопию», «спасибо, Джон, я вам обязан, право», «я это устрою», «я бы оказал», «бесспорно», «звоните завтра, часа в три, о'кэй?» он переписал на пленку повышенной чувствительности и спрятал ее в сейф.

Потом, переодевшись, заехал к Пилар, передал ей второй микродиктофон и сказал:

– Гвапенья, тебе надо будет поцеловать Зотова, сказать ему «милый» и так повести беседу, чтобы он сказал тебе следующие слова: «устал», «больше не могу», «пусть все идет к черту». У тебя есть три часа, чтобы поработать над сценарием. Успеешь? Продумай все хорошенько, потому что в диктофоне сорок минут звучания пленки, ясно? И пусть Элиса сварит побольше мяса к спагетти – этот Славин умеет требовать то, чего ему хочется. Побалуем его пока что, ладно?