Текст книги "Плюшевая девочка"

Автор книги: Юкка Бем

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 9 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]

XVIII

Вся эта штука кажется странной. Я имею в виду мой возраст. Мне кажется, что произошло какое-то недоразумение.

Я должна быть старше, чем я есть. Пятнадцать. Не совсем соответствует. Я должна была больше прожить.

Возраст – это только цифры. Я это слышала много раз. Так говорят женщины маминого возраста, которые считают себя моложе, чем на самом деле. Они носят леггинсы, примеряют в молодежных магазинах одежду, которая им мала, торчат на Фэйсбуке до ночи, делают селфи, на которых губы уточкой (мама такое делает всегда с одной подругой, когда они, так сказать, развлекаются) и иногда танцуют в ресторанах на столе (мама и это делала, судя по фоткам в телефоне) – и это никого не делает молодым.

Жаль, конечно.

И морщины совсем не сглаживаются, хотя на них наносят все эти дорогущие крема, как тот стоивший почти сотню крем вокруг глаз, которым папа однажды случайно намазал руки после душа и довел маму практически до истерики.

Я уже давно взрослая. Мне было семь, когда я сообщила, что у меня должно быть право голосовать, раз у взрослых оно есть. Я этого сама не помню. Может так оно и было, а может и нет. Мне так рассказывали.

Проблема в том, что все хотят быть теми, кем они не являются.

Молодые хотят быть взрослыми, а взрослые – молодыми. Редко кто доволен тем, какой он в данный момент, и я не исключение.

Возьмем, к примеру, папу. Этот с трудом двигающийся человек весит больше ста килограммов, но он не толстый. Не очень.

Он высокий. Немного живот выпирает, летом его можно втянуть, чтобы пиджак застегнулся. Немного сутуловат. Немного чувства юмора.

Когда я была маленькая, я хохотала над его шутками, хватаясь за живот…

Русые, но все-таки какие-то бесцветные волосы, которые еще, наверное, с младенчества уложены на пробор и за которыми он ухаживает в парикмахерской четко раз в месяц. Выдергивать вылезающие как попало седые волоски он перестал, поэтому на его голове постоянно возникают напоминания о его возрасте. Из ушей наружу выглядывает кучерявая шерсть, что наводит на мысль о лишайнике, который мы искали в лесу на уроках биологии. Неудивительно, что он никогда не слышит, что ему говорят. На самом деле он довольно старый. Старше мамы, которая тоже старая, но пытается казаться другой.

У папы есть большой черный кожаный портфель. Он стоит в прихожей на стуле, когда папа дома, и исчезает, когда папа на работе или совещании.

На своем месте портфель стоит довольно редко.

У папы много ответственных заданий. Мне кажется, что ему не очень хорошо дома, так же, как и в своем неуклюжем теле, но от него особо никуда не денешься.

Поднимаясь по лестнице, он пыхтит, и это одновременно как-то неловко и трогательно.

Папа стал забывать некоторые вещи. Он всегда рассеян, но сейчас больше, чем обычно. Может случиться, что он не сходит в магазин, хотя обещал. Не заплатит вовремя по счетам, и ему приходят напоминания.

Как-то он даже ушел на работу без портфеля.

Если ему напомнить о том, что он чего-то не сделал, он только ворчит и просит, чтобы кто-нибудь уже ему сказал, что нужно сделать, потому что у него нет образования телепата, пока нет, хотя, вероятно, стоило бы получить.

Ну какое-никакое другое образование имеется. И очень много прочитанных книг и отчетов.

Папе не нравится, что мы с Йооной называем его стариком. Поэтому мы, конечно, именно так и делаем.

Йоона на пару лет старше меня и на миллион световых лет инфантильнее. Официально ему семнадцать, по духу – примерно два, раз уж такое дело.

Маленький мальчик с пушком на щеках, который вышагивает так, как будто у него по целому арбузу под каждой подмышкой. Перед зеркалом он закатывает рукава и напрягает жалкие бицепсы и просит, чтобы я ударила его в живот, ибо живет в полной уверенности, что сделан из железа.

Иногда я бью, и тогда он пытается дать сдачи.

Какой идиот!

Но нужно признать, что мы довольно близки.

Несмотря на то, что он меня раздражает всякими рожами и тупыми подколами, которые произносит так тихо, что мама и папа не слышат.

Как только я начинаю орать и с грохотом закрываю дверь в свою комнату, он вслух удивляется, что это опять с его сестрой.

Когда мы вдвоем дома, Йоона не пытается меня злить. Тогда у нас все хорошо. Почти хорошо. Мы на время прекращаем битву, потому что битва требует зрителей.

IX

Начало учебы осенью абсолютно огорошило.

Странно, как быстро прошло лето, хотя дни ползли как улитки и проживать их было энергозатратно.

Как будто лета вообще не существовало. Как будто это был плод воображения, мыльный пузырь, который я выдула через колечко, и он летал по воздуху, пока не лопнул.

Как будто все, что случилось летом, случилось с кем-то еще, не со мной.

Лила и Сантери шли по школьному коридору, держась за руки. Я шла в паре метров позади них.

Когда Лила была с Сантери, она меня не замечала. Но когда Сантери уходил на свои уроки, я снова была с Лилой вдвоем, мы болтали, и все было как раньше до тех пор, пока не начиналась перемена и два пупсика снова обретали друг друга.

Иногда они сидели, обнявшись, на скамейке под вешалками и всем давали понять, что они пара. Когда они нежничали, я не решалась вторгаться в их союз. Мне хотелось блевануть.

У меня аллергия на сахарный сироп.

Нас было трое, но вообще-то двое. Я и они. Они были один, а я тот второй, который лишний.

Больше ничего особенного о начале осени я рассказать не могу. Те же учителя и те же рожи одноклассников. Ничего революционного.

Кроме того, что у меня появился парень. В некотором смысле. Я не совсем уверена.

Тогда я его еще не видела, но мы обменивались сообщениями. Он написал мне, когда нашел мои фотографии, которые я выложила в профиль.

Мы начали переписываться. Как-то так.

Он начал.

А я ответила.

Проблема была в том, что он жил в другом городе. Нам было трудно встретиться, но мы обсудили, что он приедет ко мне или я к нему, хотя я знала, что если друг друга долго не видишь, то из отношений ничего не выйдет.

Его звали Алекси. Это вы знали. Лиле я о нем не рассказывала, и никому другому тоже. Только вам, мои любимые зверята.

Следует признать, что я очень ждала, когда он мне что-нибудь напишет. Я все время проверяла телефон на предмет сообщений от него.

X

Мой первый рабочий день. Не сиделкой, а официанткой на частном мероприятии.

Работодателем была Мария, мамин тренер, с которой она подружилась. Та самая Мария, у которой была маленькая дочка по имени Венла и которой иногда нужна была сиделка, но этим вечером ребенок был у бабушки.

Таким образом, мне предложили что-то кроме работы сиделки, и я особенно не сопротивлялась, когда мама завела об этом разговор. Бабки всегда пригодятся, но чисто из принципа маме нужно сперва сказать «нет», а потом можно и согласиться.

Мама высадила меня перед таунхаусом из белого кирпича. Она помахала Марии, открывшей дверь, и газанула по дороге на своем жучке. Она поехала готовиться к празднику, сидеть в парикмахерской, думать, что надеть, «потому что нет вообще никакой одежды» (так она всегда утверждает). К тому же мама, и это уже известно, приедет к вечеру сюда, и именно по этой причине я бесилась.

Мама собиралась посмотреть, как я работаю, и хотела делать замечания и раздавать инструкции, и быть того мнения, что мне следует все делать аккуратнее и усерднее, как будто она сама была какой-нибудь домоправительницей.

«Милая, шампанское наливай только до половины… Нет-нет, дорогих бокалов больше… Ты заметила, что салфетки кончились… Там уже заждались десерт…»

Я уже прямо слышала ее приказной тон.

День был облачный и хмурый, но это не помешало Марии блистать. Это она делала всегда. В этом не было ничего нового.

Если вы встречали ее, нужно было надевать солнечные очки. Это был самый улыбчивый человек в мире, если не считать хохочущих ведущих с телека, которым вообще-то платят за то, что у них нездоровая ухмылка на лице. Такие программы, наверное, создают хорошую атмосферу дома, хотя я всегда переключаю канал, когда вижу какую-нибудь Ваппу Пимия[13]13
  Vappu Marjaana Pimiä – финская радиоведущая и телеведущая.


[Закрыть] на экране. Но я на самом деле не особо часто смотрю телек.

Мария поприветствовала меня и обняла, как обычно. Я смутилась и застыла как пень. Ничего страшного, некоторые по слухам любят обниматься с деревьями.

«Чудесно, что ты пришла».

Я что-то пробормотала в ответ.

«У тебя чудесная куртка».

«Чудесный» – это было любимое слово Марии. Наверное, не было такого, чего Мария не находила бы чудесным.

Ее муж Сами сидел в гостиной с пультом в руке. Сами смотрел какой-то футбольный матч, но со мной все-таки поздоровался.

Я его заметила. Его томный взгляд.

Марии исполнялось тридцать пять, и она устроила вечеринку. Она показала мне мое рабочее место, то есть кухню, и объяснила, что мне нужно было делать.

Она говорила быстро. Информации было много, но в голове ничего не осталось, кроме того, что в кофеварку нельзя наливать воду из стеклянного кувшина, только из другой посуды. Этому было какое-то объяснение, которое я не поняла, но больше всего меня беспокоило то, что я никогда не готовила кофе.

«Потом ты нальешь в эти… сахар здесь… это подают в самом конце… Шампанское есть еще внизу в винном шкафу… маршмеллоу положишь в эту миску…»

Потом она вслух стала рассуждать, что бы такое придумать для меня. Она оценивающе посмотрела на меня и сощурилась.

Я не поняла, о чем она говорила.

«Иди-ка сюда».

Я шла за волосами Марии, они были такие же энергичные, как и она. Цвета, пряди, заколотые шпильками волны. Ее прическа была как у идеальных женщин из Беверли-Хиллз, ну, или что-то наподобие.

Мы поднялись на пару ступенек и прошли мимо Сами, загипнотизированного на диване, затем направились в спальню. Дом Марии и Сами был трехэтажный и везде было белое: белые стены, белый пол и белый потолок. Мебель была белая, темно-серая или черная. Местами попадались специально продуманные цветовые пятна, такие как красная керамическая ваза на журнальном столике. Или что-нибудь старое среди нового: к стене был прислонены обшарпанные ставни. Возможно, они были призваны сообщить, что в доме, помимо отшлифованного белого, ценили также традиции и историю.

Грубо говоря, ощущение было такое, как будто я застряла на развороте интерьерного журнала.

Мария открыла шкаф и достала пару черных юбок и белую рубашку, прикинув это на меня.

«Это чудесно. Или это…»

Мария прижала палец к губам и о чем-то крепко задумалась.

«А если…»

Мария объяснила. Поскольку она мой работодатель, она хочет предоставить мне форму.

Это, вероятно, означало, что моя собственная одежда не соответствовала. Естественно, официанты редко носят худи. Мария убедилась, что мы одного размера, по крайней мере в данном случае.

Она засмеялась и подмигнула.

Она была кукольного размера. Маленькая и изящная, но мускулистая. Самыми большими в этом маленьком теле были ляжки, что не было удивительно, потому что она много вечеров в неделю крутила педали во главе группы и вела вперед менее спортивных членов, среди которых была моя мама.

«Что ты об этом скажешь? – спросила Мария. – Довольно симпатично, да? Чудесно».

Большая часть еды была уже приготовлена. В холодильнике стояли тарелки, накрытые фольгой, в них были закуски размером с монету. Их нужно было просто вынести. Мария сказала, как они называются, но я не запомнила. Что-то испанское или итальянское.

Нужно было приготовить только салаты. Я помогала готовить, что означало мыть овощи и зелень. Мария резала помидоры и крошила салатные листья прямо в миску, сверху рвала кусочки моцареллы и в самом конце укладывала вымытые мной под краном оливки.

Потом она побрызгала сверху масло и бальзамический уксус, посолила прямо из мельницы. Мария одновременно болтала о празднике и рассказывала, кто придет и что будет происходить, а я просто слушала и пыталась запомнить инструкции.

Такая эффектная женщина… Такая идеальная.

Ее взгляд вгонял меня в апатию. Возможно, он утомил и ее мужа, который был не в силах заниматься устроением торжества, а просто валялся на диване остекленевший.

В обществе Марии я чувствовала себя овощем, который надо помыть. Я подумала, что в детстве она упала в чан с энергетиком, но потом поразмыслила еще – вряд ли энергетики тогда уже были придуманы.

Как и много чего другое.

XI

Когда стали собираться гости, я стояла в прихожей в черной юбке и белой строгой рубашке с воротничком и пуговицами. И с каким-нибудь изящным названием, типа блуза или сорочка, ну или что-то в этом роде. Я держала поднос с бокалами, наполненными розовым шампанским, и почему-то чувствовала себя дурой.

Мне стало неловко, когда я увидела, как приехала мама, но, к счастью, она ничего мне не сказала. Она поняла, что нужно молчать. На самом деле, она меня даже не заметила и это было досадно. Там было много ее знакомых, с которыми она разговаривала и казалась гораздо веселее, чем обычно была дома.

Мама громко смеялась каждый раз, когда встречала подруг или говорила с ними по телефону.

И никогда не смеялась, когда была с нами.

Я наполнила бокалы для гостей, отметила, что на столе достаточно еды, которую можно брать руками. Я попробовала приготовить еще кофе, но у меня не получилось, поэтому Сами пришел мне помочь.

У него была модная сорочка и джинсы, я заметила, что он был довольно приятный, даже не немой, хотя производил такое впечатление. При Марии он, конечно, ничего не мог сказать. Ничего не выйдет у супругов, если каждый будет постоянно болтать.

Из колонок звучала подборка любимой музыки Марии. Знакомых мне композиций было мало.

Все веселились. На всех трех этажах были маленькие платья, каблуки, сорочки и пиджаки. Война выбритых подбородков и парфюма. Мужчины бегали покурить, разговоры становились все громче, перекрывая музыку. Одна разбитая тарелка. Только одна, и я не виновата.

Веселый треп, голые шеи, тонконогие бокалы и громкий ненатуральный смех.

Это главный опознавательный знак взрослых. Когда умеешь ржать в голос, хотя никто ничего смешного не сказал. В этом плане я не взрослая. Я смеюсь только в тех случаях, когда услышала какую-нибудь действительно хорошую шутку, а это редко бывает.

В конце вечера женщины сбросили каблуки и танцевали в гостиной в колготках, держа туфли в руках. Они, видимо, считали это крутым.

За работу я получала 10 евро в час. За вечер получилось пятьдесят.

Мария суетилась среди гостей и иногда говорила мне что и когда мне нужно сделать. Добавить кексы в миску. Добавить молоко для кофе. Досыпать маршмеллоу.

Сами, должно быть, устал от общения, потому что он появился на кухне и спросил, нужна ли мне помощь. Он прислонился к каменной стене и открыл банку пива. Он не парился по поводу стакана.

Я заметила то, что уже заметила до этого. Я застукала Сами раньше, чем он стал пялиться на меня. Наши взгляды встретились пару раз, но он быстро отводил взгляд и притворялся, что что-то делает.

Но не очень быстро.

Эти быстрые страстные взгляды. Я к ним привыкла. Я не могу сказать, когда это началось. Может быть уже в шестом классе, может, еще раньше.

Но Сами.

Когда время подошло к полуночи, те гости, которые еще оставались, начали планировать афте-пати где-то в другом месте.

Женщины поправляли макияж в ванной, один из мужчин, у которого рубашка вылезла из брюк, заказывал такси. Он уточнил у Сами адрес и пытался убедить такси приехать как можно быстрее. Решая вопрос громким голосом, он был уверен в успехе.

Пока остальные собирались, я загрузила посудомойку и убрала еду в холодильник. Сами, который ослабил галстук и повесил пиджак на спинку стула, пришел вытереть тряпкой стол.

Теперь он был куда разговорчивее. Он спросил, как, по моему мнению, прошел вечер, поинтересовался планами (…ну как какими… кем ты станешь, когда вырастешь или что ты дальше запихнешь в посудомойку…). Он рассуждал, как хорошо прошло торжество и как я блестяще справилась.

Когда он вытер вымытое мной стеклянное блюдо, то заметил на рукаве моей рубашки влажное пятно и стал с интересом его изучать.

Он подумал, что это жир. Если так, то его не просто вывести.

Мы были на кухне вдвоем. Сами тер грязный участок на моей рубашке. Он держал меня за руку и был довольно близко. Я чувствовала запах его лосьона после бритья и теплое, пахнущее алкоголем дыхание, дыхание взрослого мужчины, странное и запретное, недостижимое дыхание, которое отличалось от папиного.

Мы вдвоем на кухне. На мне одежда Марии.

Мы почти как муж и жена.

Я и моя фантазия…

Мне надо было бы ударить себя по щеке, но я думала таким образом: мы хозяева, которые убираются вместе после вечеринки, пока гости уходят, и ждут, что дом опустеет и они останутся наконец вдвоем.

Глупости…

Магия исчезла. Это произошло быстро. Это произошло за пару шагов. Мы оба услышали звук их приближения. Сами отпустил меня, перестав бороться с жирным пятном. Если это было просто невинное занятие, почему он сразу перестал, когда мы больше не были наедине?

Я ощутила облегчение и разочарование одновременно.

Теперь можно спросить, что со мной не так.

Может, я в него немного влюбилась.

Если это можно так назвать. Может, он мне просто понравился. Его запах. Или еще что-то.

Наибольшее значение имело то, что Сами отпустил меня в ту же секунду, когда Мария вошла к нам босиком. Она тоже сняла обувь. Она прыгала, потому что иначе ее черные штанины волочились бы по полу. Они были как раз под каблуки.

«Все хорошо?» – спросила Мария весело. Ее голос был хриплым. Она пела под музыку.

Сами она сказала, что пора бы ехать. Она заплатила мне и поблагодарила за вечер и за то, что я пришла. Она сообщила, что заказала мне такси до дома.

И конечно, она снова меня обняла.

«Чудесно, что ты пришла».

XII

История Сантери и Лилы не увенчалась успехом. В конце концов, они недолго пробыли вместе. Иногда встречались, иногда нет, я не совсем понимала, что у них там происходит.

Их разрыв я заметила потому, что у Лилы снова появилось время на меня. Мы сидели в кафе, шлялись по торговому центру и слушали Two Dimensions, хотя их слащавые песни меня особо не зажигали. Мы все-таки собирались на их концерт, поэтому мне надо было бы выучить слова наизусть.

Лиле надо было срочно пойти поругаться с Сантери, а заодно и со всеми знакомыми парнями (не с Леоном, конечно). Она пришла к выводу, что больше ни один идиот не удостоится ее взгляда до конца жизни, она проведет ее одна, сосредоточенная на себе, она никакому кретину не позволит взять себя за руку.

Так она и раньше говорила. Ее решения длились один или два дня. Их было трудно соблюдать, потому что ей было не очень комфортно с самой собой.

В начале октября мама и папа отправились в Ниццу. Они были женаты ровнехонько двадцать лет и в честь этого события отправились путешествовать вдвоем, без детей – без этих злючек, этих отвлекающих факторов, голодных музейных нытиков, без скучающих в самолете негодников.

Двадцать лет. Вечность.

Они до этого были в Ницце в свадебном путешествии, поэтому выбор пал на этот же город. Я задумалась, какой медовый месяц ожидается в этот раз.

Охо-хо…

Летом мы никуда не ездили. Мы с Йооной стали слишком старыми для этого. По крайней мере, так считает мама.

Мы слишком выросли для того, чтобы наслаждаться видами из арендованной машины с кондиционером, мчащейся по шоссе. Мы больше не попрыгаем бомбочкой в бассейн, не подеремся за матрас или мяч. Не будем нарезать круги по вечерам, когда папа ищет подходящий ресторан (каждое чертово место надо обойти и прочитать выставленное меню перед тем, как родится важное решение), не будем выносить тишину, когда наша семья садится за столик ждать пасту карбонару, колу с ломтиком лимона и отвратно выглядящих морских гадов, но никто не знает, о чем говорить. Мы с Йооной больше не будем участниками игр-головоломок, с помощью которых нас иногда заставляли успокоиться перед едой.

Мы больше не будем позировать у шикарного дома или прибрежного бульвара, если мама хочет сделать фото. А ей хотелось щелкать на каждом углу и в разном свете: утром, днем и вечером.

Она больше нигде не трогала камеру и пальцем. Отпуск был исключением. Карты памяти наполнялись кадрами, которые никогда не печатались.

Мама паковала вещи, папа суетился. Папа переживал по тому поводу, что от него хотели ясности в том, какую одежду он с собой возьмет, а мама переживала, что ей приходится всем заниматься («абсолютно всем», – жаловалась она) и решать, наконец, за папу, что ему упаковать в чемодан.

Папа не cмог даже дезодорант положить в сумку с туалетными принадлежностями, зато погрузился в чтение подтверждений бронирования самолета и отеля, как будто это был приключенческий роман, а также не смог оторваться от путеводителя, взятого в библиотеке, хотя ему было велено принести маме завернутые в пакет сандалии.

Как с маленьким ребенком едешь, ворчала мама вполголоса.

Папа этого не услышал или притворился, что не услышал.

Папа вытащил чемодан из кладовки, после того, как его три раза попросили. Потом он принес еще один, который был более целесообразного размера. Третий, в котором работал замок. И четвертый, который и был тот, который хотела мама.

Он оставил их в гостиной рядом с горой одежды, так и не поняв, что мама хотела от него чего-то большего, чем просто приносить вещи по приказу.

Маме не нужна была обученная обезьяна, да еще и плохо обученная, судя по всему.

Папе нужно было, чтобы никто от него не ждал того, что он должен знать, хотя вслух об этом ему ничего не сообщили.

Кроме того, оказалось, что папе есть над чем поразмышлять. Он стал искать отпускное чтиво. Он застыл у книжной полки на долгое время и никак не мог придумать, какие книги взять с собой. Очевидно, он думал про то, сколько будет весить гора книг и считал, сколько страниц в день он может примерно прочитывать, чтобы не брать слишком много, но и не слишком мало.

Когда папа хочет, он может абсолютно ничего не соображать.

Он никогда не помнит про дни рождения. Когда я говорю никогда, я действительно имею в виду никогда.

Даже про свой.

Не говоря уж о какой-то годовщине свадьбы.

Именины – это вообще сплошное удивление.

Нет, какой-нибудь день памяти Эйно Лейно[14]14
  Eino Leino – финский поэт, прозаик, драматург и переводчик, реформатор финского литературного языка.


[Закрыть] и народный день ветеранов он назовет только по той причине, что его кто-нибудь спросит, почему флаги опять подняли.

Я задумалась, сколько эти путешественники выдержат смотреть друг на друга целую неделю в одном гостиничном номере. У них не будет никакой возможности сбежать, как дома, разве только что у папы будет с собой книга. Это если он сделает мучительный выбор, которую из них взять с собой, но именно сейчас было видно, что тяжко, очень тяжко. Папа не сдвинулся ни на миллиметр.

Я уже видела, как он бредет в поту на жаре по мощеным улицам вслед за мамой, ждет ее у магазинов с пакетами в руках, изучая фасады и детали архитектуры, хотя ему полагается, конечно, оценивать мамины летние платья в примерочных.

Я почти пожалела папу. Почти.