Текст книги "Плюшевая девочка"

Автор книги: Юкка Бем

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 9 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]

XIV

Я шла по направлению к станции. Без нее не было бы города. Сначала была железная дорога, потом на ней поставили станцию, а уж потом вокруг нее поселились люди. На месте железки раньше был лес и, естественно, река, по которой сплавляли бревна. Основная причина существования города, по которому я сейчас шагала, была нужда в бумаге, а ее стали делать именно здесь. Это было миллион и еще немножко лет назад. Что-то такое рассказывал учитель истории. А я записывала в тетрадь каждое его слово, хотя он обычно раздавал в конце материал, где был собран краткий пересказ его скрипучей лекции.

От дома до станции было недалеко. Нужно было просто спуститься с горы по дороге, вдоль которой выстроились частные дома, мимо зеленых почтовых ящиков и тщательно подстриженных живых изгородей боярышника. После них начиналась улица побольше, затененная высокими деревьями. К ней относился ряд новых многоэтажек. Ну а потом уже почти все, потому что мой родной город, как я уже сказала, довольно маленький.

Я положила в сумку мамины босоножки. Ходила выбирать их в кладовку. Там есть целая полка, битком забитая обувью, которую мама редко носит. Это как дом престарелых для обуви.

Мама не хватится этих босоножек. Я никогда не видела их у нее на ногах. Они были такой высоты, что казалось, будто я иду на цыпочках. У них была ровная пробковая платформа, поэтому я знала, что удержусь. Я тренировалась ходить в них дома, когда никого не было, и, по-моему, весьма преуспела. Я больше не шаталась. Хуже точно не стало.

Я не дошла до пешеходной улицы, а свернула от библиотеки к станции. Прошла вдоль большой парковки, затем по маленькой улочке мимо одного ресторана, оттуда из колонок звучала латиноамериканская музыка.

Несомненно, я нервничала. И сильно.

Я шла попробовать, смогу ли я сделать это.

То, в чем у меня был дар, как утверждал Тони.

Конечно, я никому не рассказала о своих планах. Никому, кроме вас, мои плюшики. Вы же не считаете меня треплом? Есть вещи, о которых нет нужды никому рассказывать, особенно родителям, а еще меньше брату.

На станции я задумалась, что делать. Я никогда не покупала билеты на поезд. Я всегда ездила с папой или мамой – обычно с папой – куда бы мы ни ехали. Лишь однажды, много лет назад, я ехала в поезде с бабушкой, и мы были привязаны к вагону-ресторану, потому что бабушка ужасно хотела пить.

Раздвижная дверь пропускала внутрь, к кассам. Она сама открывалась, когда я двигалась. Я стояла слишком близко к датчику, пока ждала свою очередь. Она все не двигалась. До меня долго доходило, что надо нажать кнопку и взять номерок.

На табло показывали время отправления и прибытия поездов. Я отыскала там свой поезд, уточнила номер пути и осталась довольна собой. У меня оставалось время потренировать речь. Сначала я хотела попросить билет до Хельсинки, но вроде в кассе ничего другого и не продают. «Билет до Хельсинки». Это лучше. Но все-таки я пришла к выводу, что нужно уточнить: «ближайший до Хельсинки».

Когда мой номер высветился над окошком, и я проговорила отрепетированную фразу, мне стали задавать вопросы.

«Учишься?»

«Да».

«Студенческий билет?»

О таком я не слышала. Сказала, что в старших классах.

«Школьница?»

«Да, школьница».

«А когда поедешь обратно?»

По-моему, это ее не касалось. Какое право имеет эта незнакомая женщина с едва различимыми мешками под глазами и морщинистой кожей допрашивать, когда я вернусь.

«Обратный билет будешь брать?»

Нет. Я не взяла. Я не знала, как долго будет идти съемка. Я не профессионал.

Пока нет.

Я нажала кнопку. Дверь туалета в вагоне медленно заскользила. Я вошла внутрь и снова нажала кнопку. Сезам, закройся.

Я села на унитаз и стала переодевать свои ботинки на мамины босоножки.

Надев босоножки, я спустила штаны и стала писать. В унитаз я набросала туалетной бумаги, чтобы мое журчание никого не смутило.

Затем я услышала то же гудение, что и раньше. Дверь начала отъезжать.

«Ой, извините», – сказала женщина маминого возраста. Она стояла в дверях и смотрела на меня.

«Разве дверь не была заперта?»

Могу сказать, что открыть дверь туалет и снова ее закрыть – это очень долгое мероприятие.

Я вышла из туалета выше ростом и увереннее в себе, чем когда я туда заходила. Нужно было только не забывать ставить одну ногу перед другой, а не врастопырку, как делают новички.

XV

Тони сказал, что встретит меня на станции Пасила. Он объяснил мне, как его найти. Все равно я нервничала, потому что боялась, что разочарую его. Я думала, что, когда Тони увидит меня настоящую, а не через камеру, он заметит, что я не модель, как он по почему-то считает. И затем я уеду туда, откуда приехала.

Для модели я слишком низенькая. Они-то вон какие жирафы.

Босоножки, конечно, спасали. В какой-то степени. Хотя я прошла по станции только вдоль нескольких вагонов, ступни болели. Очевидно, это были две разные вещи – сделать пару шагов с напыщенным видом в гостиной и ходить на самом деле.

Но какая разница? Разница была только в том, что мне было немного больно. Гораздо важнее, что я добавила как минимум девять сантиметров к росту.

Я пошла за пассажирами к эскалатору и в толпе людей поднялась в зал ожидания. Я подумала, догадывается ли кто-нибудь из этих спешащих людей с безразличными мутно-серыми лицами, что среди них есть некто, кто едет на профессиональную фотосъемку.

Кому селфи со мной?

Конечно, я ничего такого не выкрикнула. Конечно, нет.

Я пошла мимо Robert’s Coffee, экспресс-ремонта обуви и чайной лавки, увидела вывеску Hesburger и фуд-корт перед ним. За одним из столиков сидела мама с ребенком и коляской. Рядом с дверью был красный автомат с колой, а уже рядом с ним стоял маленький светловолосый мужчина.

Я его сразу узнала. Тони был ниже ростом, чем я думала, ниже меня на каблуках, но модному фотографу и не нужно быть такого же роста, как его модели.

Он осторожно улыбнулся, когда я остановилась перед ним. Поздоровался за руку, как со взрослой.

Я забыла пожать руку как следует. Я поняла это, когда уже убрала руку. Меня папа инструктировал, как важно рукопожатие для первого впечатления. Оно рассказывает о человеке все основное. Я помню, что иногда мы даже тренировались правильно пожимать руки, пока я не начинала переживать за свою, стиснутую в папиной, ругаться на него и дубасить в его живот.

Ремень сумки пережимал рубашку Тони. У него был крошечный холмик на месте живота. Волосы были с боков короткие, сверху длинные, это делало его похожим на сморщенный ананас, если уж придется с чем-то сравнить.

Он утвердительно сообщил, что поезд пришел вовремя.

Я согласилась.

«Тогда пойдем», – сказал он.

«Ага», – ответила я.

Мы пошли на парковку перед станцией, мимо таксистов. Сначала Тони, я позади, ветер в волосах, на лице солнечный свет, в животе бьются бабочки.

У Тони был красный БМВ. Не суперновая модель. И красный был такой, какой уже не в моде, и маме бы не понравилось, если бы я села в такую машину на переднее сиденье.

Но именно так я и сделала. Естественно.

Я сделала именно так, как хотела.

Когда Тони влился в общий трафик, он спросил, часто ли я бываю в Хельсинки.

Я ответила, что иногда.

Он констатировал, что пробки.

Это было так.

Он заявил, что горит красный.

И тут я с ним согласилась.

По мнению Тони, погода была отличная.

Что тут еще можно добавить.

«Отличная, да», – ответила я.

Тони не пристегнулся, но его машина не принялась пиликать, как папина, которая как параноик следила за соблюдением законов внутри нее. Я подумала, не отстегнуться ли и мне тайком. Я не хотела, чтобы Тони посчитал, что я не доверяю его водительскому мастерству.

Тони постукивал по рулю и смотрел вперед. Я смотрела на стоящий рядом трамвай. Яркая наклейка на его боку рекламировала мюзикл.

Нужно было признать, что нам особо не о чем было разговаривать.

Тони изредка что-то спрашивал, я кратко отвечала, затем он напрягался, изобретая новый вопрос. На него я снова отвечала, но видимо не так развернуто, как ему бы хотелось.

Я не могла понять, в какую сторону мы едем. Я в Хельсинки знала только пару мест. Здание парламента и памятник Маннергейму, ясное дело. Stockmann и его пристань, площадь перед ней и чаек размером с собаку. Ли́ннанмяки[11]11
  Linnanmäki – парк развлечений в Хельсинки.


[Закрыть], естественно. Большую белую церковь, перед которой огромная лестница, а на ней всегда много людей. Как будто им больше нечем заняться, кроме того, чтобы быть именно там и оказаться на фотографиях японских туристов. На самом деле, я не могла сказать, где какая достопримечательность находится. Я вообще никогда не была блестящим гидом.

Маршрут Тони не пролегал ни через одно из знакомых мне мест. Я видела только маленькие магазины, каменные дома, машины на светофорах до тех пор, пока мы не оказались на широкой трассе, которая вела через залив.

Я действительно была в Хельсинки. В одной из многих машин, мчащихся в том же направлении и перестраивающихся из полосы в полосу.

Осознание этого опьяняло.

Давало чувство свободы.

Волновало. И многое другое, чего я не могу описать.

Далеко слева была видна оранжевая точка, которая при приближении стала казаться змееподобной. Поезд метро выехал навстречу из-под земли. Я не знаю, почему это было таким захватывающим зрелищем. Может, потому, что я наконец почувствовала себя действительно далеко от дома, посреди приключения, живущую свою жизнь, делающую то, что хочу, никто мне не указывает и не говорит, нет не так, это неразумно, разве ты не понимаешь, нет, ты ничего не понимаешь в жизни.

Я раньше была в Хельсинки только с семьей. Совсем другое дело было быть здесь в одиночестве, никто не решает, в какой музей мы пойдем дальше или в каком ресторане поедим, и купят ли мне мороженое, если я буду хорошо себя вести.

Я была сама по себе. Я была взрослая, по крайней мере почти.

Никто не спрашивал, хочу ли я есть или в туалет, мне не нужно было краснеть, когда папа пытался торговаться в магазинах или когда он рассказывал официантам тупые шутки, а те смущенно улыбались.

Я узнала «Итякескус»[12]12
  Itäkeskus – торговый центр, расположенный в районе Итякескус города Хельсинки у одноименной станции метро.


[Закрыть] еще до того, как Тони сказал, что нам нужно зайти сначала туда. Он заехал на парковку в башню, в которую вел извилистый спуск. Там было очень много уровней, у меня даже голова немного закружилась.

Мы пошли по крытой пешеходной улице в толпе людей. Мы слились с ними, и я знала, вот знала, что никто из знакомых не выйдет навстречу и не удивится, что это я тут делаю, хотя я бы с удовольствием рассказала, что иду в обществе модельного фотографа.

Тони объяснил, что сначала нам нужно купить одежду для съемки. Мы зашли в Gina Trico, а потом в один прикольный магазин, названия я уже не помню, а в конце в Hennes & Mauritz.

Тони шел за мной и позволял мне спокойно выбирать вещи. Я нашла черное платье с узкими бретельками и кружевной каймой. Когда я махнула им в сторону Тони, он одобрительно посмотрел и кивнул.

Сказал, что оно мне подходит.

«Хочешь это?» – спросил он.

Я ответила, что у меня не так много денег на карте. И по правде говоря, я не была большим любителем платьев.

Тони сказал, что заплатит.

Серьезно? Он добавил, что я могу еще что-нибудь классное поискать. Я набрала с рейлингов в охапку такой одежды, которую обычно никогда не выбираю и пошла в примерочную. Тони ждал в коридоре за кабинкой и оценивал, когда я отдергивала занавеску и показывала ему по очереди юбку, пару топов и еще одно платье. Все это казалось странным, потому что я даже толком не знала Тони, но он как будто знал, что мне подходит, а что нет, и это придавало мне уверенности.

«Хорошо», – говорил он. Или «отлично».

А иногда нахмурив брови пояснял: «Это не совсем твое».

«Шикарно». «Не совсем твой цвет». «Не твоя модель».

И все такое.

Это хорошо. Хорошо! Это на самом деле подчеркивает все твои лучшие стороны.

На самом деле? Правда? На платье, которое он нахваливал с таким воодушевлением, поскупились с тканью. (Одна из моих бабушек, та, которая была всегда трезвая, использовала бы именно это выражение.)

Мне раньше не нравились такие короткие платья, и такие прозрачные тоже, но Тони убеждал меня, что у меня длинные и красивые ноги и мне нужно показать их всему миру. Я больше предпочитаю штаны. В них я чувствую себя как дома, но съемка – это совсем другое дело, конечно.

Тони шарил. К нему стоило прислушаться. Я была в обществе профессионала, поэтому должна была доверять ему и впитывать все идеи насчет одежды, а поскольку он обещал оплатить все, что мне было нужно, мне не надо было заморачиваться насчет того, что некоторые вещи я бы никогда не надела.

Но мои босоножки…

Одолженные босоножки.

Если я до этого недостаточно ясно выразилась, то скажу сейчас – ходить на них было одно мучение.

XVI

Гав Хэрродс, почему ты качаешь своей лохматой головой? Твои коричневые уши болтаются и закрывают черные пуговичные глаза, которые как-то с подозрением на меня сейчас смотрят, как будто ты не веришь тому, что только что услышал.

Разве ты бы так не сделал? Разве ты бы не примерил одежду и не взял бы ее, раз платить не надо? Ты бы отказался от съемки, от портфолио, от денег?

То есть отказался бы. Правда? Ты это не серьезно.

Но ты же собака. Вы, собаки, ничего не понимаете в шмотках и моде, да и в остальном тоже. Хотя я слышала, что некоторые твои собраться по породе (такие как дворняга маминой подруги) обожают жрать, что ни попадя, и с аппетитом тащат со всех окрестных деревьев тухлые беличьи туши и какашки других собак.

Нужно признать, что я раздумывала над тем, во что собираюсь впутаться. Но когда я получила пару пакетов, наполненных одеждой за бесплатно, то ощущение было такое, будто я сперла карточку у папы.

Кроме того, Тони начал казаться милым. Он больше не был таким напряженным и молчаливым, как в начале, и мне было на самом деле комфортно в его обществе.

Мы пошли в МакДоналдс заказывать еду. Тони сделал заказ и не стал нудеть из-за того, что я хотела бургер без омерзительного соленого огурца и лука. Могу сказать, что если бы мой папа согласился пойти в такое заведение (что нечасто случается, само собой), он не стал бы делать спецзаказ только потому, что его дочь ненавидит луковое крошево.

Мы остановились на парковке перед высоким зданием. Бесконечное количество окон. Шелушащаяся штукатурка. Балконы со всяким хламом. Наверное, я выглядела удивленной, поэтому Тони пояснил, что студия находится у него дома. Он сказал, что такая же история у многих его знакомых фотографов. Нет смысла снимать отдельную площадь, когда можно работать и дома.

Я прошла за ним по коридору и в лифт, на стенах которого были нацарапаны ключами имена и такие рисунки, которые всегда можно увидеть на стенах лифтов.

Ну вы догадываетесь.

Половые органы, как нам рассказывал учитель по гигиене.

На ум пришел лифт в доме Лилы. Лифты – это пещеры для современных пещерных людей, а маркеры – краски. Я не стала озвучивать свои мысли, и мы в полной тишине поехали на нужный этаж.

На бумажке, прикрепленной к двери Тони, было написано, чтобы в ящик не бросали рекламу.

Внутри воняло так же, как и в коридоре. Табачным дымом и немного чем-то тухлым. Когда я сняла свои каблуки (наконец-то), Тони кивнул в сторону моих ног и сказал, что не надо разуваться. Заодно он заметил, что босоножки классные. Это было так, но я ходила в них весь день ну или почти весь день – очень долго.

Я проследовала за Тони в гостиную. Он предложил мне сесть на диван и спросил, хочу ли я чего-нибудь выпить.

«Все равно».

Ну да. Все равно. Мне не хотелось пить. Выпитая в Макдоналдсе кола все еще вызывала отрыжку. Пытаясь удержать ее, я стала смотреть на линолеум и черные дырочки в нем. Тони принес из кухни две банки сидра и, сев рядом на диван, спросил, сколько мне лет. Он предположил, что семнадцать.

«Не совсем».

«Шестнадцать», – снова рискнул он.

Я ничего на это не ответила. Я испугалась, что, если скажу ему настоящий возраст, он испугается, что я слишком маленькая, и не станет меня снимать.

Тони рассказал, что многие топ-модели начинали свою карьеру в очень юном возрасте. В восемнадцать уже поздно. В двадцать ты старомодный, а в двадцать пять – пенсионер. О тех, кто старше, вообще говорить нечего.

Он спросил, снимали ли меня раньше.

Он спросил это только сейчас, поэтому моя неопытность не могла помешать. Не должна была. Я покачала головой.

Тони включил телевизор и стал листать каналы. Мы по очереди просмотрели клипы, какой-то сериал и пару реалити-шоу. В одном соревновалась толпа поваров, в другом – полные люди, которые старались не есть сладости и делали унылые и неуклюжие движения под руководством тренера-бодибилдера. Я не понимала, почему мы смотрим телек, вместо того, чтобы работать, но Тони угадал мои мысли и сказал, что перед съемкой хорошо немного расслабиться и познакомиться, чтобы потом все прошло хорошо. Это была его фишка в работе.

Холодная алюминиевая банка леденила руку. Однажды я поранилась, когда пыталась открыть банку лимонада, больше мне не хотелось.

Тони взял банку из моих рук и открыл ее. Из отверстия полилась пузырящаяся жидкость. Она была сладкая. Не такая плохая, как я ожидала. Я сделала пару глотков для Тони, так как не хотела, чтобы он подумал, что я ребенок. Если я хочу быть профессионалом, мне нужно научиться всему, потому что в работу топ-модели входят праздники и потягивание напитков, маленькие и дорогие шмотки, и обувь, в которой невозможно ходить.

Мы довольно долго смотрели программу, в которой мускулистые ребята и девочки с накладными ресницами живут на берегу моря и у них все время то праздники, то ссоры, или и то, и другое вместе. Телек занимал, наверное, полстены. Мы наблюдали постоянные истерики, порождаемые ими кризисы и признания на камеру. Время от времени Тони говорил о работе, о том, кого из известных людей он встречал, кого снимал. Казалось, он знает всех, а все знают его. Многие из тех молодых женщин, которых он нашел, работают сейчас профессиональными моделями, он называл их просто по имени, как будто я тоже должна была их знать.

Тони сказал, что у него дар замечать таланты. Он стал критиковать девушек, ревевших в тот момент по телеку, и сказал, что из всех них только у одной есть талант модели. Остальные слишком низенькие или пухлые, лица испорчены филлерами, а волосы накладные или крашеные. У них только пара выражений в активе, с таким выбором ничего не сделаешь, особенно когда губы напоминают раздувшихся дождевых червей.

По мнению Тони, было вполне возможно, что мое имя когда-нибудь станет известным, нужно только хорошенько поработать. Я могу стать успешной, если захочу и буду целеустремленной. В моем лице сила и индивидуальность, что-то загадочное, чего он не может описать лучше.

Я кивнула. Что еще я могла сделать. Я хорошенько запомнила его слова и хотела верить в каждое из них, но это было не очень просто.

Мне показалось, что Тони устал. Он выглядел усталым. Каким-то изможденным. Наверное, в последнее время у него было много работы и он не успевал выспаться.

Он встал с дивана и спросил, не хочу ли я еще выпить, но я еще не допила предыдущую банку. Он тем не менее достал из холодильника пару новых банок и одну поставил передо мной на журнальный столик. Он сделал пару глотков, глядя в телевизор. А потом посмотрел на меня. Он убрал мне волосы за ухо и сказал, что с удовольствием готов приступить к работе и придумывает, как меня снимать.

XVII

Студия Тони была похожа не на студию, а на обычную комнату. Там была не убранная диван-кровать и письменный стол, на котором лежал ноутбук, газеты и обертки от шоколадок. Там валялись бумажки и всякий хлам.

Мне было легко и как-то иначе, чем раньше. Я, наверное, была немного пьяна. Я не привыкла к алкоголю. В одну из семейных поездок я под давлением со стороны мамы попробовала вино из ее бокала. Она считала, что хорошо было бы научиться европейским обычаям. Напиток был таким отвратительным и горьким, что я удивилась, как мама накачивается каждый вечер на террасе и восхищается тем, что вино всегда вкуснее там, где рядом растет виноград.

Тони достал камеру из сумки и попросил меня встать к белой стене. Его камера была меньше, чем я себе навоображала. Я думала, что у фотографов всегда такая длинная труба, которой они прицельно ловят спортсменов на соревнованиях.

Тони захотел, чтобы я приняла естественное положение. Позировать еще не надо. Достаточно, если я буду самой собой. Он сказал, что сначала установит свет или что-то такое. Он присел на край кровати и стал щелкать. Было трудно решить, куда деть руки. И как держать ноги. Было трудно привыкнуть к тому, что меня кто-то снимает. Я сама себя снимала, гримасничала перед камерой телефона, пробовала разные выражения, которые перед другими не рискнула бы принять. Сейчас я, наверное, была слишком серьезная, потому что Тони попросил меня расслабиться.

Он периодически смотрел снимки, потом снова направлял камеру на меня и сказал, что все теперь в порядке.

Он опустил камеру и захотел, чтобы мы вместе подумали, какую одежду мы дальше возьмем. То маленькое платье. Крошечные шорты, которые он мне купил. И затем, конечно, можно было бы…

Но почему он сказал, что мы возьмем?

Я с пакетом закрылась в туалете. Поставила его на стиральную машину, на ней стоял дохлый искусственный цветок в горшке. За занавеской в горошек был душ, над ним на веревках сохли футболки, трусы и носки. Я готова была положить свою одежду на крышку унитаза, но желтые пятна на ней заставили меня передумать. На краю унитаза и на баночках на полках был толстый слой пыли, такой же, как на листах пластиковой пеларгонии. А может, это был какой-то другой цветок.

Моя гримерка была не фонтан. Я надела платье, то, короткое. Посмотрела в зеркало на свое лицо. Я была готова сниматься.

Я позировала. Еще позировала. Еще и еще. Тони попросил меня сесть рядом. Он хотел показать, что получилось.

На экране мелькали мои фотографии. Тони сказал, что я все делаю правильно. Он считал, что у меня отличное сочетание внешности и поз. И что не все люди с красивым лицом умеют фотографироваться. Многим из них чего-то не хватает. Немножко души. Они закрываются и становятся бесчувственными, кажется, будто в глазах у них лишь пустота.

Объясняя это, Тони придвинулся совсем близко. На его лице были рытвины, как маленькие кратеры, но большинство их них было закрыто щетиной.

Он предложил попробовать кое-что другое. Он потер подбородок, помогая себе думать пальцами.

Кое-что сумасшедшее. Шаловливое.

Почему бы и нет. Мне это подходит, особенно раз я уже удачно поработала. И с этой работой справлюсь.

В голове слегка гудело.

Я почувствовала руку Тони на шее. Он касался моих волос. Он предложил уложить волосы по-другому. Можно убрать хвостик и оставить волосы распущенными. Он пах сидром, или это от меня пахло.

Мне не особенно нравилось, как он перемещал свою руку, но и убрать ее я не попросила.

Я сделала, как он просил. Распустила волосы.

Еще фото. Еще позировать. Снова переодеваться. Улыбки, гримасы. Клоунада и глупые шутки.

Тони считал, что дальше нужно было снимать так, что мое тело было лучше видно. Лучше видно? Оно и до этого не было особенно скрыто.

Тони предложил мне остаться только в нижнем белье.

Я не знала, что на это ответить.

Действительно не знала.

Я стала сомневаться, хорошая ли это была идея – фотографироваться.

Тони спросил, листала ли я когда-нибудь каталоги одежды. Там всегда много страниц с фотографиями в купальниках и белье.

Не то что бы, я засомневалась, но Тони ответил, что за такие фото больше платят. Такие просто маст хэв в портфолио.

Было как-то неловко слышать, как взрослый пытается говорить по-молодежному.

Тони положил на стол пятьдесят евро. Я не собиралась соглашаться, но ничего другого тоже не могла придумать. Так что почему бы и нет, деньги всегда нужны.

Я пошла в туалет снимать платье – что само по себе смешно – и вернулась снова к камере, как бы защищаясь руками, но потом осмелела и вела себя, как профи. Когда мы сняли все, что хотел Тони (руки на пояснице, руки запущены в волосы, руки наверху на стене, спина выгнута, губы сомкнуты, лицо злое), у него снова появилось задумчивое выражение. Он спросил, как насчет того, чтобы снять вообще все.

Гав, не волнуйся. Я этого не сделала. По-моему, это было слишком.

Я сказала, что, возможно, когда-нибудь.

Когда-нибудь в другой раз. В какой-нибудь другой жизни.

Тони сказал, что за эти фотографии он заплатит сотню, и я уверена, что он бы так и сделал, но я оделась в свою одежду и сказала, что мой поезд скоро отходит и мне надо успеть на него, хотя у меня даже билета не было.

Я решила, что, если он еще предложит какую-нибудь глупость, я ударю его между ног. Но я не была уверена, что смогу.