Текст книги "Картинки похождений бравого солдата Швейка"

Автор книги: Йозеф Лада

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 12 страниц)

Иозеф Лада
Картинки похождений бравого солдата Швейка

Иозеф Швейк как раз массировал себе колени оподельдоком, когда его служанка, старая пани Мюллерова, пришла с известием, что убили эрцгерцога Фердинанда. Они долго и подробно толковали о том, как изрешетили Фердинанда и как террорист по этому случаю был шикарно разодет. Затем Швейк оделся и отправился в трактир «У чаши».

В трактире «У чаши» сидел всего один посетитель, агент тайной полиции Бретшнейдер. Трактирщик Паливец мыл пивные кружки, а Бретшнейдер тщетно пытался завязать с ним серьезный разговор. «Когда-то здесь висел портрет государя императора», – сказал Бретшнейдер. «Ваша правда, – ответил пан Паливец, – висел. Да только его обделали мухи, так я его забросил на чердак».

В этот момент вошел Швейк и заказал кружку черного пива, пояснив: «В Вене сегодня тоже траур». В глазах Бретшнейдера сверкнула надежда. Швейк же, изрядно отхлебнув из кружки, продолжал: «Вы думаете, государь император это так оставит? Плохо вы его знаете. Война будет, как пить дать, больше я вам ничего не скажу!» Бретшнейдер тут же встал и сказал: «Пройдемте со мной в коридор!»

В коридоре Бретшнейдер со всей торжественностью предъявил свой полицейский значок с императорским орлом и объявил, что Швейк арестован. Швейк пытался было объяснить, что господин по всей видимости ошибается – он никого не оскорбил, ни в чем не виноват. Но Бретшнейдер настаивал на своем – Швейк, мол, совершил государственную измену, а посему он его арестует и отведет в полицейское управление.

Затем Бретшнейдер предъявил своего орла пану Паливцу и весело сообщил, что вечером придет и за ним. «А я-то причем? Меня за что? – сетовал Паливец. – Уж я, кажись, был куда как осторожный!» – «За то, что вы сказали, что мухи энтоготого на государя императора!» Передавая дела плачущей жене, Паливец утешал ее: «Не реви! Чего уж мне могут сделать из-за обделанного государева портрета!»

Швейк покинул трактир «У чаши» в сопровождении агента тайной полиции Бретшнейдера. Когда они входили в ворота полицейского управления, Швейк обронил: «Славно время провели!» Так с непередаваемым очарованием и лучезарной улыбкой вступил Швейк в мировую войну. И будущее покажет, что, предсказывая ее близкое начало, он оказался абсолютно прав.

Когда в полицейском управлении Швейка посадили в камеру, он нашел там компанию из шести человек. Пятеро сидели за столом, и Швейк одного за другим стал расспрашивать, за что их арестовали. «Из-за Сараева!» – «Из-за Фердинанда!» – «Из-за убийства пана Фердинанда!» Только шестой, державшийся в стороне от остальных, – чтобы на него, упаси боже, не пало подозрение, – сказал, что сидит за попытку прикончить одного кулака из Голиц.

Швейк подсел к компании заговорщиков, которые уже в десятый раз рассказывали друг другу, как они влипли в эту историю. У одного из них еще сегодня от ужаса стояли торчком все волосы и была всклокочена борода, так что его голова напоминала жесткошерстого пинчера. Он-де сидел в ресторане с каким-то незнакомым господином, который все спрашивал, интересует ли его сараевское убийство. «Абсолютно не интересует, – ответил он. – Если кого где убьют, то это дело суда и полиции! А у меня писчебумажный магазин!» Арестовали его немедленно.

Швейк счел нужным произнести несколько слов в утешение: «Дело наше – табак. На кой черт тогда полиция, если не для того, чтобы наказывать нас за длинные языки… Вот когда-то в армии мы пристрелили собачку господина капитана. Выстроил он нас, а сам давай расхаживать перед строем: «Негодяи, кроет, мошенники, шакалы, на лапшу вас изрубить!» А ведь речь-то шла всего о собачке. Так что, стало быть, тут уж надо нагнать хорошего страху! Чтобы траур по господину эрцгерцогу был честь честью».

Конвоир отвел Швейка на допрос. Господин с холодно-официальным выражением лица бросил на Швейка кровожадный взгляд и сказал: «Идиота мне тут из себя не стройте!» – «Я тут не при чем, – ответил Швейк, – меня еще на действительной официально признали идиотом!» – «В политических кругах у вас знакомые есть?» – «Есть, ваша честь, как же, есть. Я, изволите ли знать, «сучку» покупаю, ну «Народную политику», знаете…» – «Вон!» – заорал на Швейка господин советник.

Через некоторое время Швейка опять вызвали на допрос. «Признаетесь во всем?» – сурово спросил господин советник. «Если ваша честь желают, чтобы я признался, то я признаюсь. Мне от этого вреда быть не может», – мягко ответил Швейк. После этого строгий господин дал Швейку подписать какую-то бумагу и сказал: «Утром вас отвезут в суд!» – «Во сколько, ваша милость, чтобы я еще, господи Иисусе, ненароком не проспал?» – спросил Швейк благодушно. «Вон!» – во второй раз заорали сегодня на Швейка.

Когда Швейк вернулся, товарищи по заключению засыпали его вопросами, на которые Швейк дал ясный и вразумительный ответ: «Только что я признался, что видно это я убил эрцгерцога Фердинанда!» И укладываясь на койку, добавил: «Вот глупо, что у нас нет будильника!» Однако утром его разбудили и без будильника, и ровно в шесть «черный ворон» уже повез Швейка в суд. «Ранняя пташка далече долетит», – изрек Швейк мудрую чешскую пословицу, обращаясь к спутникам в тюремной карете.

В суде Швейка привели к пожилому господину добродушного вида. Судья предложил ему сесть и сказал: «Так это вы и есть господин Швейк? Ну и натворили вы дел! А как здоровьице, чувствуете себя нормально? Не впадаете иногда в беспамятство?» – «Этого, с вашего разрешения, со мной не бывает. Вот только раз было забылся, и на Карловой площади меня чуть не сшиб автомобиль». Пожилой господин ласково улыбнулся и сказал: «Пошлем-ка мы вас на обследование к судебным врачам».

Вернувшись обратно в камеру, Швейк объявил товарищам по заключению, что его будут осматривать судебные врачи. «Я этим судебным врачам ничуть не верю, – отозвался один арестованный. – Когда-то, было такое дело, подмухлевал я векселя, и потом меня осматривали судебные врачи. А я перед ними симулировал паралитика… выпил пузырек чернил, наложил, простите за выражение, при всей комиссии кучу в углу и укусил одного врача за ногу. И вот как раз за то, что я его укусил, меня признали совершенно здоровым, и это меня погубило!»

Судебно-медицинская комиссия состояла из трех необычайно серьезных господ. Представ перед ними, Швейк воскликнул: «Да здравствует, господа, император Франц-Иосиф I!» – «Вы верите в конец света?» – серьезно спросил у Швейка один врач. «Сперва-наперво я хотел бы этот конец видеть», – небрежно ответил Швейк. После этого коллегия единодушно пришла к выводу, что Швейк хронический идиот, о чем убедительней всего свидетельствует его возглас: «Да здравствует император Франц-Иосиф I!» И врачи предложили отправить Швейка в психиатрическую клинику.

Много позже, описывая жизнь в сумасшедшем доме, Швейк прибегал к необычайному восхвалению: «Там можно горланить, орать, петь, мычать, визжать, прыгать, молиться, скакать на одной ножке и ходить колесом. Никто вам не скажет: «Этого делать нельзя, это не годится! А еще интеллигент!» Ей-ей не знаю, чего эти сумасшедшие сердятся, что их там держат. Там себе можешь ползать нагишом по полу, выть, как шакал, беситься, кусаться».

«Только я туда пришел, двое санитаров повели меня купаться. Один меня тер, что было мочи, а второй рассказывал еврейские анекдоты. После купания я хорошенько всхрапнул, а потом те двое меня кормили. Один этак ловко держал меня за руки, а второй размачивал куски булки в молоке и кормил меня, как гуся галушками. Ну, а потом я опять заснул».

Когда Швейк проснулся, его отвели в кабинет для нового осмотра. «Петь умеете?» – спросил его один из врачей. «С удовольствием, господа. Наш гимн «Сохрани нам, боже, государя» и еще «Слава тебе, боже, слава тебе!» – скромно ответил Швейк. «По-моему, вы симулянт!» – разорался второй врач и приказал выписать его. Но Швейк заявил, что уж ежели кого выкидывают из сумасшедшего дома, то выкидывать без обеда никак нельзя. Скандалу положил конец полицейский.

В предварилке в полицейском комиссариате на Сальмовой улице, куда посадили Швейка, носился туда-сюда, как шальной, какой-то отчаявшийся человек, без устали кричавший: «У меня детки, а я здесь за пьянство и безнравственность! Мы праздновали именины нашего начальника, и вот чем это кончилось! Нет у вас при себе ремня?» – «С большим удовольствием могу предложить, – ответил Швейк, – Я еще никогда не видел, как вешаются на ремне!» Но в это время за Швейком пришли, чтобы опять отвести его в полицейское управление. Швейк хотел было учтиво уступить свою очередь тому господину – потому как он здесь, дескать, уже с раннего утра – но ничего не поделаешь, первым все же выволокли из камеры самого Швейка…

Конвоир вел Швейка по Спаленой улице, где перед высочайшим манифестом об объявлении войны толпился народ. «Я это предсказывал, – сказал Швейк. – А вот в сумасшедшем доме об этом ничего не знали, хотя там должны бы знать раньше всех!» Когда они подошли к толпе, Швейк выкрикнул: «Императору Францу-Иосифу ура! Эту войну мы выиграем!» Кто-то из восторженной толпы насадил ему котелок на уши, и в таком виде на глазах сбежавшихся зевак бравый солдат Швейк вновь вступил в ворота полицейского управления, где был немедленно препровожден к одному черно-желтому хищнику, как тогда по цветам государственного флага Австро-Венгрии называли этих господ.

«Нет, вы мне только скажите, пан Швейк, кто вас, собственно, подбивает на такие глупости? – набросился он, не мешкая, на Швейка. – Ну, разве это не глупость, подстрекать толпу выкриками: «Да здравствует император Франц-Иосиф?» – «Я не мог равнодушно смотреть, – заявил Швейк, – я вскипел, когда увидел, что никто не проявляет радости!» – «Швейк, – рявкнула чиновничья пасть, – если вы еще раз попадете сюда, а отправлю вас прямиком в военный суд!» Не успел он перевести дух, как Швейк поцеловал ему руку и сказал: «Господь вам воздаст сторицею! Если вам когда-нибудь понадобится собачка, не откажите в милости обратиться ко мне!»

Как только Швейка выпустили, он тут же отправился в пивную «У чаши». Там сидело несколько посетителей и среди них церковный сторож из костела святого Апполинария. – «Вот я и вернулся, – объявил Швейк пани Паливцевой. – Пан Паливец уже тоже дома?» В ответ его жена только простонала: «Дали ему… десять… лет!» – «Ну, видите, – сказал Швейк, – стало быть, семь дней он уже отсидел!» – «Вчера у нас было двое похорон», – перевел речь на другое церковный сторож. – «Интересно, – заметил Швейк, – какие теперь будут похороны на войне?» Посетители поднялись, расплатились и тихонько вышли.

Дома Швейка ожидал небольшой сюрприз. В его кровати спал швейцар из одного ночного кафе. Нашему герою пришлось-таки немало потрудиться, пока он его вышвырнул из своей постели. Затем Швейк попытался найти пани Мюллерову, чтобы с ней тоже поговорить по душам. Однако нашел он только записку от нее: «Простите, сударь, я брошусь из окна!» – «Брешет», – сказал Швейк и стал ждать. Через полчаса пани Мюллерова вползла в кухню с видом побитой собачонки. «Если хотите броситься из окна, – посоветовал ей Швейк, – идите в комнату, окна я уже отворил. Отсюда из кухни вы свалитесь в палисадник, розы поломаете!» Пани Мюллерова закрыла окно и сказала: «Что-то уж больно дует!»

Чтобы у Швейка хоть что-нибудь выведать, агент тайной полиции Бретшнейдер ходил к нему покупать собак. Но удача не сопутствовала ему. Даже самые изощренные политические разговоры Швейк переводил на лечение собачьей чумы у щенят, а кончались они обыкновенно тем, что сыщик уводил с собой новую ужасную помесь, невообразимое чудовище. Когда таких ублюдков у Бретшнейдера уже было семь штук, он заперся с ними в комнате и не давал им ничего есть до тех пор, пока они не сожрали его самого. Он оказался настолько честным, что сэкономил казне расходы на похороны. Швейк же, узнав об этом, сказал: «Не соображу только, как его соберут для страшного суда!»

Швейк не на шутку хворал ревматизмом, когда ему принесли повестку на медицинскую комиссию. Обзаведясь, согласно традиции, рекрутским букетиком цветов и форменной фуражкой с кокардой, он покатил на осмотр в одолженной коляске. Коляску толкала перед собой измученная пани Мюллерова. Размахивая костылями, Швейк выкрикивал: «На Белград, на Белград!» За ним валила толпа, полицейские отдавали честь. На углу Краковской улицы помяли какого-то бурша, кричавшего Швейку: «Nieder mit den Serben! Долой сербов!»

И вот в памятный день медицинского осмотра Швейк предстал перед старшим врачом Баутце. «Освобожден от военной службы ввиду полного идиотизма», – доложил фельдфебель. «Еще на что-нибудь жалуетесь?» – спросил Баутце. «Осмелюсь доложить, у меня ревматизм. Но служить государю императору буду до последнего издыхания», – скромно сказал Швейк. Баутце свирепо посмотрел на Швейка и заорал по-немецки: «Вы симулянт!» Затем, повернувшись к фельдфебелю, с ледяным спокойствием изрек: «Этого молодчика немедленно под арест!»

Двое конвоиров с примкнутыми штыками уводили Швейка в гарнизонную тюрьму. Швейк шел на костылях и с ужасом чувствовал, что его ревматизм начинает проходить. Пани Мюллерова, которая поджидала Швейка с коляской наверху у моста, увидев его под сенью штыков, заплакала и пошла от коляски прочь, чтобы никогда к ней больше не возвращаться. А бравый солдат Швейк, эскортируемый доблестными защитниками государства, шествовал в гарнизонную тюрьму.

В тюрьме Швейка поместили в больничный барак к симулянтам. Там лежали чахоточные, люди с грыжей, больными почками, тифом, воспалением легких и другими хворями. «У меня ревматизм», – объявил им Швейк; в ответ последовал взрыв откровенного хохота. «С ревматизмом сюда лучше не суйся, – серьезно предупредил Швейка один тучный дядя, – ревматизм для них, что твои мозоли! Вот у меня, к примеру, малокровие, половины желудка не хватает, пяти ребер нет, а все равно мне никто не верит».

Несколько дней Швейка лечили голодом и клистиром, пока он не изголодался как волк. И вот как раз тогда его пришла проведать вдова генерала от инфантерии баронесса фон Боценгейм, которая прочла в «Богемии», как Швейк в коляске ехал призываться на войну. «Ческий зольдат – кароши зольдат! Я читать из газет, я приносить кушать, кусать, сосать, кароши зольдат! Иоганн, kommen Sie her, подходить сюда!» Компаньонша баронессы поддерживала сидящего Швейка, когда он, помолившись, с аппетитом принялся за цыпленка. Обе дамы от умиления плакали.

На следующий день в бараке появилась военно-медицинская комиссия. «Покажите язык!» Швейк, высунул язык настолько, что его лицо скорчилось в дурацкой гримасе: «Осмелюсь доложить, господин штабной врач, дальше уже не высовывается!» – «Чтоб мне сквозь землю провалиться, если мы вас не выведем на чистую воду! – заорал на Швейка председатель комиссии. – Никакой вы не идиот, Швейк, вы слишком большой умник, вы продувная бестия, босяк, гнида! Но, Himmelheirgot, черт подери! В гарнизонной тюрьме вам покажут, Швейк, что военная служба – это вам не в бирюльки играть!»

В гарнизонной тюрьме Швейка принимал штабной надзиратель Славик. «Мы тебе здесь, детка, устроим сладкую жизнь, – сказал он. – Как всем, кто к нам угодит!» И чтобы придать своим словам больше веса, сунул свой большой кулак Швейку под нос: «Понюхай, сволочь, чем пахнет!» Швейк понюхал и уважительно отметил: «Таким кулаком я бы не хотел получить по носу, это пахнет могилой!» Спокойная рассудительная речь понравилась штабному надзирателю.

На первой проповеди фельдкурата Каца в часовне гарнизонной тюрьмы Швейк пустил слезу. Окончив проповедь, фельдкурат приказал привести Швейка к себе в ризницу. Теребя Швейка за плечо, Кац кричал на него: «Признайся, сволочь, что ты плакал просто так, для смеха?!» – «Осмелюсь доложить, пан фельдкурат, я вам, факт, хотел доставить радость. Чтоб вы не думали, что уже нет порядочных людей на свете!» – «Вы мне начинаете нравиться», – сказал фельдкурат Кац и взял Швейка к себе в денщики.

Эскортируемый двумя солдатами с иримкнутыми штыками, Швейк вновь проследовал по улицам Праги; на этот раз на квартиру к фельдкурату Кацу. «Не знаешь, чего мы тебя ведем к фельдкурату?» – спросил Швейка толстяк-конвоир. «Исповедываться, – небрежно обронил Швейк, – завтра меня вздернут!» – «А за что тебя… того?..» – сострадательно вопросил долговязый. «Не знаю, видать судьба такая…» – добродушно ответил Швейк и заявил, что умирает от жажды. «Пошли в „Куклик“», – предложил он солдатам, и те не заставили себя долго упрашивать.

В уютном кабачке «Куклик» было весело. Играла гармошка и скрипка. Солдаты вошли во вкус. Тощий конвойный после пятой кружки пива пустился в пляс, а маленький толстяк самозабвенно отдался наслаждениям иного рода. В атмосфере незримо витал девиз: «После нас хоть потоп!» Близилось к вечеру, когда компания тронулась дальше. Обоих пьяных солдат Швейку пришлось волочить под руки. Приложив сверхчеловеческие усилия, он, наконец, все-таки добился, что конвоиры «привели» его к фельдкурату.

«Вы… вы… на-п-пились, – сказал фельдкурат. – Швейк, уведите их на кухню и держите под стражей, пока за ними не придет патруль. Я… я немедленно по-по-звоню в казармы!» Так и сделали. Солдаты расположились в кухне на лавке, а Швейк, расхаживая взад и вперед, нес караул у дверей. Солдаты упрекали его, что он их разыграл насчет виселицы. «Отпусти нас домой, – сказал Швейку долговязый, – не валяй дурака, приятель!» – «Отстань, теперь я вас знать не знаю!» – строго ответил Швейк.

В дверях появился фельдкурат. «Я… я н-не м-могу дозвониться в ка… ка-казармы. Ступайте домой и помните у меня, что при исполнении служебных обязанностей надираться не полагается. Шагом марш!» К чести господина фельдкурата будь сказано, что ни в какие казармы он не звонил, потому что телефона ему до сих пор не поставили, а просто говорил в большую тумбу от электрической лампы.

Швейк уже третий день состоял в денщиках у фельдкурата Каца, когда за ним послали, чтобы он отвел своего хозяина домой. Мертвецки пьяный Кац сидел перед дверью квартиры надпоручика Гельмиха, выкинувшего его вон. Его преподобие был в штатском. «Осмелюсь доложить, господин фельдкурат, я уже тут!» – отрапортовал Швейк и как следует тряхнул своего начальника. «А что вам здесь… нужно? У меня никакого денщика нет, – ответил фельдкурат Швейку. – Я – свинья! Пустите меня, почтенный, я вас не знаю!»

Без лишних церемоний Швейк стащил фельдкурата по лестнице в подъезд, где тот неожиданно оказал сопротивление. «Я был принят архиепископом! – горланил он, держась за дверь. – Мной интересуется Ватикан!» – «Пусти, тебе говорят, – увещевал его Швейк интимным тоном, – пусти или руку перешибу. Идем домой – и баста! И никаких разговорчиков!» Наконец, после длительной борьбы, Швейку удалось затолкнуть фельдкурата в пролетку.

Что вытворял фельдкурат в пролетке, словами не передать! «Сударь, – говорил он Швейку просительным тоном, – дорогой друг, дайте мне по уху!» – «Раз или несколько? – осведомился Швейк. – Два?.. Пожалуйста!» Фельдкурат считал затрещины с выражением блаженства на лице. «Мне это очень помогает… Для ради желудка, способствует пищеварению! Двиньте меня еще разок!» Затем он выразил желание, чтобы Швейк ему вывихнул ногу, малость придушил и тому подобное. Словом, это был тяжкий труд – доставить фельдкурата домой.

На следующий день у Каца с похмелья жутко трещала голова. «Была б хоть настоящая ореховая настойка, – вздохнул он, – она бы мне в миг исправила желудок!.. Ступайте-ка, Швейк, к капитану Шнабелю, пусть он мне даст взаймы сто крон. Придумайте, что хотите, но с пустыми руками не возвращайтесь, иначе я вас отправлю на фронт!» Со своим заданием Швейк справился блестяще. Его честная физиономия вызывала доверие. Деньги он достал, подкрепив свою просьбу заявлением, что фельдкурат должен уплатить алименты.

Примерно в те же дни, когда происходили описываемые события, Швейк побывал на своей прежней квартире, где застал двоюродную сестру пани Мюллеровой. Заливаясь слезами, старушка ему сообщила, что пани Мюллерову арестовали и отправили в лагерь в Штейнгоф. Успокоить ее не было никакой возможности. К тому же под конец она выразила опасение, что Швейк удрал с военной службы, и разговаривала с ним, как с отъявленным авантюристом. «Так вот, чтобы вы знали, пани: мне, факт, удалось смыться. Пришлось, правда, ухлопать пятнадцать вахмистров и фельдфебелей! Но никому об этом ни гу-гу!»

И Швейк покинул свой дом, не принявший его. Потом он заглянул в трактир «У чаши». Пани Паливцева, увидев Швейка, заявила, что ничего ему не нальет, что он, видать, сбежал. «Мой муж – уж до чего был осторожный, а все ж таки сидит. А таких-вот земля носит, да с военной службы сигают!» Один пожилой дядя вывел Швейка на улицу и, хотя Швейк настойчиво уверял, что он вовсе не дезертир, сунул ему в руку десятку, присовокупив, что его сын тоже сбежал с военной службы. Домой Швейк вернулся поздней ночью, но фельдкурата еще не было.

Однажды фельдкурата посетил господин чрезвычайно строгий на вид. Говорил он сурово и резко: «Сам дома? Опять, небось, в кафе пошел! Как в кафе – деньги есть, а долги платить – так нет! Тьфу!» Посетитель плюнул на пол. «Уважаемый, вы тут у нас не плюйтесь! – сделал ему замечание Швейк. – Плюетесь на пол, будто в трамвае или там в поезде. Это, видно, из-за вас всюду пишут, чтоб на пол не плеваться!» Пришелец ответил лавиной отборной брани. Тогда Швейк распахнул дверь, повернул строгого господина лицом к лестнице и дал удар, за который не было бы стыдно даже лучшему игроку национальной сборной по футболу.

Фельдкурат пришел домой в расстроенных чувствах. «Дорогой Швейк, – обратился он к своему денщику, – мне сегодня ужасно не повезло в карты. Я пошел ва-банк, у меня был туз, потом я прикупил десятку, но у банкомета было тоже двадцать одно. Я продул все деньги… а под конец, Швейк, я проиграл и вас! Теперь вы будете принадлежать надпоручику Лукашу». – «А много было в банке? – спокойно осведомился Швейк. – Или у вас редко когда была первая рука?» Но фельдкурат сказал расслабленным мягким голосом: «Я беспринципный подлец!» – и заснул, словно провалился в бездну.

Вот как это случилось, что в тот день после обеда надпоручик Лукаш впервые увидел перед собой честную физиономию бравого солдата Швейка. «Так что осмелюсь доложить, господин обер-лейтенант, я – тот самый Швейк, которого господин фельдкурат проиграл в карты! На действительной я был признан непригодным к службе по причине как есть полного идиотизма. Нас тогда, изволите ли знать, из-за этого отпустили двоих: меня и капитана фон Кауниц!» – «Послушайте, Швейк, вы на самом деле такая божья скотинка?» – «Так точно! – торжественно провозгласил Швейк. – Мне сызмальства не везет!»

Когда надпоручик Лукаш вернулся ночью домой, Швейк доложил, что кошка сожрала канарейку. Он, видите ли, хотел попробовать, не покатает ли кошка на себе канарейку, а она, бестия, откусила ей голову. Надпоручик учинил ему зверский разнос и завалился спать. Этак через часок Швейк разбудил его: «Осмелюсь доложить, господин надпоручик, вы не изволили ничего приказать насчет кошки!» – «Трое суток губы!» – заорал надпоручик и продолжал спать дальше. Швейк выволок несчастную кошку из-под кушетки и объявил ей: «Трое суток губы!»

Чтобы умилостивить надпоручика, Швейк пообещал ему хорошую собаку. Он отправился на Малую Сторону, и там в одной пивной имел доверительный разговор с каким-то штатским. «Каждый день ходит ее прогуливать в восемь, – шептал штатский. – Но только сволочь это жуткая, даже погладить себя не дает! Сосиски, и те не жрет! Разбаловали ее, ровно архиепископа. Я уже у служанки спрашивал, чего ей жрать дают. А та только знает: «Вам какое дело!» Она, конечно, не красавица, эта служанка, самая что ни на есть обезьяна, но с солдатом разговаривать станет… Надо сначала разузнать, что эта собака жрет!»

В восемь утра, дождавшись служанки с пинчером, Швейк завел с ней разговор, ввернув для начала, что они земляки. «Я служу у полковника, – рассказывала горничная. – Хозяин наш ужас как строгий! Когда нашим досталось в Сербии, он сбросил в кухне на пол все тарелки, а мне уже хотел дать расчет!» – «А это ваша собачка? – перебил ее Швейк. – Хорошая… только такие собаки, небось, жрут не все…» – «Наш Люкс такой привередливый»… – «А что он любит больше всего?» – с интересом продолжал расспрашивать Швейк. «Говяжью печенку». Так Швейк узнал, что ему было нужно.

На следующий день утром приятель Швейка привел украденного пса. Вот как, по его рассказу, проходила эта операция: «Когда ты мне сказал, что он жрет печенку, я ему сразу принес. Он ее учуял и давай вокруг меня прыгать. А я ему ничего не даю и топаю дальше. Пес за мной. Потом я дал ему кусочек и опять ходу. Так прямо сюда и привел!» Собаку привязали к столу, и Швейк предложил ей остаток печенки. Сначала пинчер бросил на печенку такой взгляд, будто хотел сказать: «Хватит, я уже раз обжегся, жрите сами!» Но потом вдруг передумал и стал «служить».

Увидев собаку, надпоручик Лукаш был приятно удивлен. На вопрос, откуда она и сколько стоит, Швейк с невозмутимым спокойствием ответил, что собаку подарил ему один приятель, а зовут ее Макс. «Хорошо, Швейк, первого получите от меня пятьдесят крон!» – «Этого я не могу принять, господин обер-лейтенант!» – «Швейк, раз я говорю, что вы получите пятьдесят крон, значит вы должны их взять и пропить! А сейчас собаку выкупайте, завтра я пойду с ней гулять!»

В то время как Швейк купал Макса, полковник Краус, бывший владелец чистокровного пинчера, нещадно дома ругался, угрожая тому, кто украл его пса, военно-полевым судом, расстрелом, смертной казнью через повешение, двадцатью годами тюрьмы и тем, что он разрубит вора на куски. «Черт бы эту сволочь!..» – гремело в квартире полковника с такой силой, что дребезжали стекла. «Я с этой подлой б… расправлюсь в два счета!» Над Швейком и надпоручиком Лукашем нависла катастрофа.

Надпоручик Лукаш вышел с собакой в город и отправился на улицу Пршикопы, что в самом центре Праги. И тут его мысли, связанные с одной дамой, были внезапно прерваны строгим «Halt!» – перед надпоручиком стоял полковник Краус. Собака вырвалась от надпоручика и с радостным лаем бросилась к полковнику. «Господин надпоручик! – грозным голосом начал Краус. – Низшие по званию обязаны отдавать честь высшим! Этого никто не отменял! Во-вторых: с каких это пор господа офицеры усвоили привычку совершать моцион с крадеными собаками?»

«Эта собака, господин полковник… – возразил надпоручик Лукаш. «Принадлежит мне! – проревел полковник. – Это мой Люкс! Гулять с украденной собакой – это несовместимо с честью офицера! Вы не знали? Вы не читали в «Богемии» объявление, что у меня пропал чистокровный пинчер? И это называется дисциплина?!» – «Эх, старый хрыч, хоть бы разок дать тебе по морде…» подумал про себя надпоручик Лукаш. «Можете продолжать прогулку!» – проорал напоследок полковник и, злобно щелкая стеком, ушел, уводя с собой пса.

Надпоручик Лукаш перешел на другой тротуар и тотчас услышал вновь: «Halt!» Это полковник задержал какого-то несчастного резервиста, который не отдал ему чести. Краус собственноручно поволок его в казармы, честя морской свиньей. «Что мне с этим Швейком сделать? – думал по дороге Лукаш. – Разобью ему морду, но этого мало. Ремней из шкуры этой сволочи нарезать, и того мало! Я его убью, сукиного сына!» Вне себя от ярости, Лукаш направился домой.

Между тем Швейк вел дома дружескую беседу с вестовым из казарм. «Государь император от всего этого должно уже совсем свихнулся, – заявил Швейк. – Сильно умным он никогда не был, а тут еще эта война. Она его как пить дать доконает!» – «Балбес он, – ответил вестовой тоном, не допускающим сомнений, – дурак набитый! Он, видать, и не знает, что война идет. Ему, может, и сказать постыдились!» Наконец Швейк вынес Австрии окончательный приговор: «Такой идиотской монархии, ей на этом свете вообще делать нечего!» Собеседник дополнил Швейка замечанием чисто практического характера: «Как попаду на фронт, тут же смоюсь!»

Дружескую беседу прервало появление надпоручика Лукаша. Отпустив вестового, он уселся на стул и, меча в Швейка громы и молнии, принялся раздумывать, как ему лучше приступить к экзекуции: «Сначала ему дам пару раз по морде, потом расквашу нос, оторву уши, а там посмотрим!» Швейк, уставив на него пару своих добрых невинных глаз, нарушил тишину словами: «Осмелюсь доложить, господин обер-лейтенант, так что вы лишились кошки. Она съела сапожный гуталин и соизволила сдохнуть!» – «Господи боже, – думал надпоручик, – что ты с ним будешь делать, если он смотрит таким дурачком!»

Внезапно вскочив со стула, надпоручик Лукаш замахал кулаком под самым носом у Швейка. «Вы украли собаку, Швейк!» – заорал он. «Осмелюсь доложить, господин обер-лейтенант, после обеда вы пошли с Максом гулять, так что украсть я его никак не мог. На Спаленой улице живет один галантерейщик…» – «Заткните свое хайло, Швейк, черт бы вас побрал! Himmellaudon! Либо вы в самом деле такой мерзавец, либо вы безмозглый верблюд. Какого черта вы привели мне краденого пса?» – «Чтобы доставить вам удовольствие, господин обер-лейтенант!» Надпоручик опять опустился на стул и простонал: «И за что меня бог наказывает таким скотом!»

Сам не зная, зачем он это делает, Лукаш послал Швейка за «Богемией», чтобы прочесть объявление о пропаже собаки. Возвращаясь с газетой, Швейк сиял от радости: «Тут оно, господин обер-лейтенант! Господин полковник дают тому, кто найдет, сто крон! Очень приличное вознаграждение. А то ведь обыкновенно дают всего полсотни. Один мой знакомец, Божетех из Коширж…» – «Идите спать, Швейк! – приказал Лукаш. – А то вы в состоянии пороть глупости до самого утра!» Надпоручик тоже лег спать, но заснул лишь к утру. Вскоре после этого его заставил проснуться стук в дверь и вопрос Швейка, когда господин надпоручик прикажут его разбудить. «Вон, скотина! – простонал Лукаш. – Какой ужас…»

Наутро надпоручик сказал Швейку: «Знаете, Швейк, мне очень хочется отдать вас под суд, но они все равно вас освободят. Посмотрите на себя в зеркало! Неужели вам не тошно от своего дурацкого выражения?! Себе-то вы хоть нравитесь?» – «Осмелюсь доложить, не нравлюсь. Какой-то я в нем вроде шишки. Зеркало-то не шлифованное… Изволите ли знать, в Праге в магазине у Станека было когда-то выпуклое зеркало. Кто бы в него ни посмотрелся, каждому блевать хотелось, И вот проходит как-то мимо господин наместник…» Надпоручик, не став слушать, отправился по вызову к полковнику.