Текст книги "Развод. Ты без меня - ноль (СИ)"

Автор книги: Яра Славцева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 7 страниц)

Глава 12

Глава 12

Глава 12

Демид

Когда мужчина узнаёт, что у него будет ребёнок, он в идеале должен вести себя достойно, зрело и надёжно. На практике лично я первые десять секунд испытывал восторг, ужас, вину, счастье, нежность, страх, желание немедленно купить дом побольше, убить всех, кто когда-либо расстраивал Алису, и отдельно себя – за то, что она проходила через это одна хотя бы несколько недель.

Я почти не спал той ночью. Лежал в гостевой комнате, куда сам же добровольно пересел, смотрел в потолок и думал о том, что во мне происходит что-то странное. Не революция даже. Тектонический сдвиг. Я давно считал себя человеком, который всё про себя знает: где жёсткость, где цинизм, где контроль, где пределы чувств. Оказалось, нет. Достаточно одной фразы – «я беременна» – и у тебя внутри начинают двигаться материки.

Утром Алиса выглядела так, будто жалеет, что призналась. Взгляд настороженный. Подбородок выставлен чуть вперёд, как всегда, когда ей страшно, а она делает вид, что сейчас сама кого угодно съест на завтрак. Я знал этот приём. И любил. И ненавидел, потому что именно в такие моменты она была особенно трогательной и особенно недоступной.

– Я отвезу тебя к врачу, – сказал я за завтраком.

– Меня уже возили, – спокойно ответила она, намазывая тост авокадо так сосредоточенно, будто от этого зависела геополитика. – Я не вчера тест увидела.

Меня обдало новой волной вины.

– Одна?

– Нет, с архангелом Гавриилом.

Я сделал вдох. Не отвечать на сарказм, если он заслуженный, – новый навык, который давался через скрежет.

– Ладно, – сказал я. – Тогда хотя бы дай мне контакты врача.

– Зачем?

– Потому что я отец ребёнка и хочу знать, кто тебя наблюдает.

– Раньше тебя такие тонкости мало интересовали.

Попадание. Снова. И снова по делу. Я кивнул.

– Да. Раньше я был идиотом.

Она подняла глаза.

– Ты повторяешь это слишком часто. Я начинаю думать, что ты нашёл универсальный чит-код.

– Нет. Просто раньше я редко говорил правду вслух.

Она ничего не ответила. Но контакты врача всё же переслала. Уже прогресс.

С того дня я превратился в мужчину, над которым в обычной жизни сам бы смеялся. Я читал про витамины. Про первый триместр. Про нормы анализов. Про токсикоз. Я запоминал, что ей нельзя, что ей полезно, как лучше организовать график, когда сделать дополнительное УЗИ. Если бы мне кто-то месяц назад сказал, что я буду обсуждать с гастроэнтерологом беременной жены допустимую кислотность минеральной воды, я бы отправил человека проверяться. А теперь сидел и обсуждал.

Алиса сначала смотрела на это с подозрением. Потом с раздражением. Потом начала откровенно смеяться.

– Демид, – сказала она однажды, когда я отобрал у неё вторую чашку кофе. – Ты превращаешься в элитную наседку.

– Ты носишь моего ребёнка.

– Нашего.

Я замер.

Она тоже. Секунда тишины. Потом отвела взгляд. Но слово уже было сказано. Нашего.

Иногда одна мелочь весит больше всех извинений.

Однако прошлое не собиралось отпускать меня так легко. Лариса, как всякая женщина, привыкшая монетизировать чужую слабость, решила, что её ещё не до конца вычеркнули из сюжета. Сначала были сообщения. Потом звонки с неизвестных номеров. Потом фотография у моего офиса с подписью: «Ты меня так просто не сольёшь». Я смотрел на экран и чувствовал только холодное раздражение. Не страсть. Не сожаление. Даже не злость толком. Как к проблеме, которую надо решить аккуратно, чтобы не забрызгало.

Но когда через два дня мне пришло сообщение: «Нам надо поговорить. Я беременна», – я понял, что аккуратно уже не получится.

Первой мыслью было – бред. Второй – скандал. Третьей, самой мерзкой, – что если Алиса увидит это раньше, чем я объясню. Вот тогда всё, что мы с таким трудом начали вытаскивать из-под завалов, рухнет окончательно.

Я назначил встречу в городском парке. Не из романтики, разумеется. Из расчёта: открытое место, минимум спектакля. Взял с собой адвоката, которому доверял, и включённую запись на телефоне. Не потому что чувствовал себя Джеймсом Бондом. Просто если жизнь чему-то и учит, то вот этому: глупость надо фиксировать документально.

Лариса пришла в бежевом пальто, с идеальной укладкой и выражением лица мученицы капитализма. Села на скамейку так, будто позировала для журнала «Бедная, но роскошная».

– Ты выглядишь ужасно, – сказала она первым делом.

– Спасибо. Ты тоже.

– Я беременна, – объявила она и положила ладонь на плоский живот с тем уровнем фальши, который оскорбил бы даже школьный драмкружок.

Я посмотрел на неё молча.

– От тебя, – добавила она.

– Дальше.

Она моргнула.

– В смысле?

– Ты же не за биографической справкой пришла. Что тебе нужно?

Вот тут из неё полезло настоящее. Не слёзы. Не тонкая игра. Жадность.

– Миллион долларов, – сказала она. – И квартира. И я исчезну.

Я кивнул. Почти с восхищением. Люблю людей, которые быстро переходят к сути.

– А если нет?

– Тогда твоя жена всё узнает. И пресса. И ребёнок родится в правильной фамилии. Или ты хочешь ДНК-скандал?

Я выдержал паузу ровно до той секунды, когда адвокат чуть заметно нажал кнопку записи ещё раз, фиксируя качество звука.

– Лариса, – сказал я очень спокойно. – Ты сейчас шантажируешь меня несуществующей беременностью.

Её зрачки дрогнули. Попал.

– Ты не докажешь.

– Докажу. Но это даже не обязательно. Достаточно того, что ты уже сказала.

Она вскочила.

– Ты подонок.

– Несомненно. Но не настолько тупой, как тебе казалось.

Дальше всё пошло по низкопробному, но предсказуемому сценарию: крик, обвинения, попытка изобразить истерику, фразы про испорченную жизнь и мужиков-козлов. Охрана – да, я всё-таки держал людей поблизости – деликатно вмешалась раньше, чем она решила перейти от театра к рукоприкладству.

Когда всё закончилось, я сел в машину и долго сидел молча. Виктор не задавал вопросов. За это я его и ценил: умение быть рядом без лишних слов дороже половины топ-менеджеров.

Вечером я рассказал всё Алисе.

Она слушала внимательно. Не перебивая. Потом поставила чашку на стол и сказала:

– Я знала, что она врёт.

– Откуда?

– По глазам. И по животу. И по подаче. Женщина, которая реально беременна и боится потерять ребёнка, не торгуется как брокер на плохом кокаине.

Я уставился на неё.

– Ты сейчас сравнила мою бывшую любовницу с брокером на плохом кокаине?

– Я архитектор. У меня образное мышление.

И я расхохотался. Впервые по-настоящему. Так, что пришлось закрыть лицо рукой.

Она смотрела на меня сначала настороженно, потом тоже улыбнулась. И в этот момент я понял, что это, наверное, и есть возвращение. Не пафосное. Не торжественное. Не под музыку. А вот так: через страх, мерзость, признания, токсикоз, шантаж, идиотские реплики и внезапный смех на кухне.

Позже ночью я лёг рядом с ней впервые за долгое время. Осторожно. Без права считать это победой. Просто потому, что она сама подвинулась и тихо сказала:

– Ложись уже. Хватит изображать изгнанника.

Я лёг. Медленно положил ладонь ей на живот – с вопросом, не с правом. Она не убрала мою руку.

– Демид, – сказала она в темноте.

– М?

– Я ещё не верю тебе до конца.

– Я знаю.

– Но, кажется... начинаю хотеть поверить.

Я закрыл глаза.

Иногда мужчине не нужен второй шанс целиком.

Иногда достаточно того, что женщина перестала закрывать перед ним дверь и оставила щель, в которую ещё проходит свет.

Глава 13

Глава 13

Глава 13

Алиса

Беременность, семейный кризис и возвращение в профессию – это не «новый этап жизни». Это троеборье на выживание, где в одной руке у тебя ноутбук с проектом, в другой – пакет с крекерами от токсикоза, на ноге висит ребенок с вопросом «мам, а почему у дождя нет выключателя?», а в дверях стоит муж, который внезапно научился варить тебе чай и смотреть так, будто боится спугнуть. И если кто-то рискнет назвать это «женским предназначением», я, возможно, кину в него тапком. Тяжёлым. Зимним.

Шли недели, и наша жизнь переставала быть полем боя, но ещё не становилась миром. Скорее перемирием с горячими точками. Мы с Демидом учились заново сосуществовать не как два взрослых, которые слишком много знают о слабостях друг друга, а как люди, которым ещё есть что спасать. Это было сложнее, чем любовь в начале отношений. Тогда у тебя гормоны, азарт, красивый туман, эффект новизны и наивная уверенность, что чувства сами всё вытянут. А когда ты уже однажды треснул, дальше всё держится не на эйфории, а на ежедневной честности. Очень скучная, очень трудная, очень недооценённая штука.

Я училась. Вечерами сидела над чертежами, вспоминала нормы, разбиралась в новых программах, ругалась с курсом, с интернетом, с собой. Иногда мне казалось, что мозг у меня покрыт толстым слоем домашней пыли и каждый новый профессиональный термин приходится откапывать, как археолог откапывает амфору. Но потом случались маленькие победы: удачный эскиз, быстрое решение, преподавательское «хорошая идея», ощущение, что я ещё могу. Не когда-нибудь, не в теории, не «у тебя талант, если захочешь», а прямо сейчас. Могу.

Демид не мешал. Более того, этот человек, который раньше искренне считал, что лучший способ заботы о жене – купить ей что-нибудь большое и дорогое, теперь вдруг освоил тонкое искусство полезного присутствия. Он мог молча поставить мне рядом чай. Забрать детей, когда видел, что я закипаю. Не лезть с советами в то, в чём не разбирается. И, что особенно удивляло, научился спрашивать:

– Тебе помочь или отойти?

Это, между прочим, фраза, которую мужчинам надо выдавать вместе с паспортом. Столько браков можно было бы спасти на ранней стадии.

Однажды вечером я сидела за ноутбуком, пыталась придумать планировку небольшого частного дома для учебного проекта и чувствовала, что сейчас укушу монитор. Не буквально. Хотя соблазн был. Комната не складывалась. Пространство казалось глупым, глухим, мёртвым. То ли я устала, то ли голова была не тем занята.

– Ты его душишь, – раздался голос Демида от двери.

Я обернулась.

– Кого?

– Дом. Ты делаешь всё правильно, но не даёшь ему дышать.

Я прищурилась.

– Это сейчас была метафора или ты внезапно стал понимать в архитектуре?

Он подошёл ближе, опёрся ладонью о стол и посмотрел на экран.

– Я двадцать лет строю дома, Алиса. Иногда я всё-таки смотрю, что в них потом происходит.

– В основном ты смотришь на смету.

– Раньше – да.

Я хотела съязвить, но не стала. Потому что он был прав. И потому что, к моему раздражению, тоже был прав по проекту.

– Вот здесь, – сказал он, указывая на план, – ты зажала свет. А вот тут коридор слишком правильный. В нём нет жизни.

Я медленно перевела взгляд с экрана на него.

– Слушай, если окажется, что ты ещё и перспективу руками строишь, я разведусь чисто из принципа. Нельзя быть настолько раздражающе многофункциональным.

Он усмехнулся.

– Поздно. Ты уже не развелась из куда более весомых причин.

– Не обольщайся. Запасные планы у меня есть.

– Я даже не сомневаюсь.

Он не ушёл. И не начал руководить. Просто сел рядом. Смотрел, как я двигаю стены, перестраиваю зону кухни, раскрываю пространство, меняю линию окна. В какой-то момент я поймала себя на том, что мне спокойно. Не прекрасно, не безопасно на все сто, не сладко до тошноты, а спокойно. Рядом с ним. И вот это было новым. Потому что раньше рядом с Демидом я чувствовала либо жар, либо напряжение, либо ярость, либо желание. А сейчас – тишину. Хорошую. Тёплую. Не пустую.

– Ты смотришь, – сказала я, не отрываясь от экрана.

– Угу.

– Зачем?

– Учусь не мешать.

Я фыркнула.

– Тяжёлый курс?

– Адский.

Я всё-таки улыбнулась.

Живот уже округлился. Не сильно, но вполне достаточно, чтобы платья с подчёркнутой талией начали смотреть на меня с оскорблённым недоумением. Лиза была в восторге. Она разговаривала с моим животом так серьёзно, словно уже считала себя старшей сестрой с полномочиями. Гриша ревновал, но по-мужски, то есть хаотично: то гладил меня по животу и спрашивал, не скучно ли малышу там внутри, то объявлял, что если родится мальчик, он научит его кидать мяч, а если девочка – тоже научит, потому что «не дискриминация».

А я всё чаще замечала, как смотрит на меня Демид.

Не как раньше – голодно, властно, с мужской уверенностью, что я его и никуда не денусь. И не только виновато. Теперь в его взгляде было что-то новое. Осторожность. Нежность. Почти благоговение, от которого мне иногда становилось неловко. Будто я ношу не ребёнка, а хрустальную корону.

Разумеется, раздражало это меня неимоверно.

– Хватит так смотреть, – сказала я однажды, когда застала его в дверях кухни, пока ела солёный огурец с мёдом. Не спрашивайте. Беременность – это химическая диверсия против логики.

– Как?

– Будто я сейчас улечу в стратосферу, если чихну.

– Просто ты красивая.

Я посмотрела на него с таким подозрением, будто он предложил мне купить пирамиду в Египте.

– Демид, мне тридцать пять, я беременная, у меня отекают пальцы, и я ем огурец с мёдом.

– Я в курсе. Картина впечатляющая.

– То есть ты издеваешься.

– Нет. Я честно восхищаюсь. Хотя к гастрономической части у меня вопросы.

Я бросила в него салфеткой. Он поймал.

Вот так, на этих идиотских мелочах, мы и отращивали обратно что-то живое. Не прежнее. Прежнее уже умерло и, наверное, к лучшему. Новое было менее глянцевым, более уязвимым и оттого, возможно, честнее.

Иногда по ночам я всё ещё просыпалась с тяжестью в груди. Вспоминала Ларису, чужие духи, чек, его фразу про ноль, и внутри снова поднималась чёрная волна. В такие моменты я лежала, смотрела в потолок и думала: а вдруг я ошибаюсь? Вдруг сейчас просто передышка, а потом всё повторится? Вдруг люди не меняются? Вдруг он просто испугался потерять удобную семью? Вдруг я снова строю дом на зыбком грунте?

Тогда я поворачивалась и смотрела на него спящего. На то, как он во сне, не просыпаясь, держит руку на моём животе. На морщину между бровей, которая разглаживалась только дома. На упрямый рот, который уже не казался мне чужим. И понимала: я не знаю будущего. Не знаю, не сорвётся ли он. Не знаю, не сорвусь ли я сама. Но знаю, что сейчас он здесь. По-настоящему. И это уже больше, чем было раньше.

Иногда женщина не прощает мужчину окончательно.

Иногда она просто позволяет ему день за днём доказывать, что он не зря остался в её жизни.

И, чёрт возьми, это, пожалуй, честнее любого красивого «я всё поняла».

Глава 14

Глава 14

Глава 14

Демид

Есть вещи, к которым мужчина не готов, даже если считает себя подготовленным ко всему. Например, к тому, что жена, которую ты когда-то воспринимал как часть домашней системы координат, вдруг снова становится центром собственной орбиты – и это вызывает в тебе не раздражение, а восхищение с примесью паники. Алиса возвращалась к себе. Не ко мне – это важно. К себе. И я смотрел на этот процесс с тем чувством, с каким, наверное, смотрят на восстановление здания после пожара: страшно дышать, но глаз не оторвать.

Она работала вечерами. Читала. Чертёжные программы снова поселились у нас в доме так плотно, будто и не уходили никогда. Иногда она спорила с онлайн-преподавателями вслух, и тогда я ловил эхо той девчонки со стройки, в которую когда-то влетел головой вперёд. Иногда злилась на себя так яростно, что мне хотелось просто подойти, развернуть кресло и поцеловать её, пока не перестанет воевать с монитором. Но я держал дистанцию. Не из благородства. Из понимания: право на близость мне ещё надо зарабатывать.

Я многое понял в тот период. Например, что деньги действительно решают огромное количество проблем. Но не решают главную: ты не можешь купить себе место в сердце человека, который однажды перестал тебе доверять. Можно купить дом, где ему будет удобно. Машину, где ему будет мягко. Клиники, школы, отдых, безопасность, всё, что угодно. Но нельзя оплатить ту секунду, в которую женщина снова захочет положить голову тебе на плечо не по привычке, не от усталости, не ради детей, а потому что ей там спокойно.

Вот за эту секунду я теперь и работал.

Беременность добавила мне новых форм невроза. Я следил, чтобы в доме не было скользких ковров, чтобы Алиса не таскала тяжёлое, чтобы повар не фантазировал с сырыми продуктами, чтобы температура в спальне была нормальной, а шофёр ездил так, словно в салоне перевозят нервную систему президента. Алиса сначала бесилась, потом смеялась, потом начала пользоваться этим в личных целях.

– Демид, мне нужны мандарины, – сообщала она в десять вечера.

– Сейчас привезут.

– Не эти. Те, которые маленькие, кисло-сладкие и пахнут детством.

Я молча смотрел на неё.

– Что? Ты же наседка. Докажи квалификацию.

И я доказывал. Потому что, как выяснилось, есть в мужчине какая-то доисторическая радость – обеспечивать беременную женщину тем, что ей нужно, даже если это выглядит как спецоперация по поиску правильных мандаринов в ночной Москве.

Но самым странным и сильным было другое: я начал хотеть не просто быть рядом. Я начал хотеть быть достойным рядом. Раньше мне казалось, что сила мужчины – в контроле, в ресурсе, в умении решать и продавить. Теперь я всё чаще видел, что настоящая сила, похоже, вообще не в этом. Она в том, чтобы выдержать последствия собственных ошибок и не сбежать, когда тебя справедливо тычут в них лицом. В том, чтобы не перекладывать вину на обстоятельства. Не требовать скорого прощения. Не обижаться, когда жена не растаяла от твоего минимального человеческого поведения. В том, чтобы оставаться и делать.

Я, разумеется, не стал святым. Не надо идеализировать. Я всё ещё злился. Ревновал. Раздражался. Иногда почти срывался в старую жесткость. Особенно когда видел, сколько времени Алиса проводит в переписке с Марком. Этот розовоочный диверсант явно считал своим долгом контролировать, не превратился ли я обратно в сволочь.

– Ты опять ему пишешь? – спросил я как-то вечером.

Алиса даже не подняла головы.

– Да.

– Много.

– У нас с Марком отношения, Демид.

Я замер.

– Что?

Она медленно посмотрела на меня поверх телефона и с наслаждением наблюдала, как по моему лицу проходит вся мужская эволюция: уверенность, недоумение, тревога, готовность к убийству.

– У нас отношения под названием «он следит, чтобы ты не расслаблялся», – невинно пояснила она. – А что? Ты побледнел. Давление?

Я выдохнул.

– Очень смешно.

– Я старалась. Ты сам когда-то начал эту традицию – причинять мне эмоциональные травмы.

– Если этот твой Марк хоть раз...

– Мой Марк, во-первых, гей. Во-вторых, умнее большинства твоих друзей. В-третьих, именно он собрал меня, когда ты решил сыграть в трагического подонка. Так что, пожалуйста, прояви уважение.

Я закрыл рот. Потому что да, она была права. Снова. И это уже переставало быть сюрпризом.

Под Новый год дом постепенно наполнялся той самой суетой, которую я раньше считал фоном. Ёлка. Детские костюмы. Списки подарков. Конфеты в коробках. Запах корицы, мандаринов и теста. Алиса всё это организовывала с таким азартом, будто не было ни кризиса, ни измены, ни моих косяков. Но я уже умел различать: дело не в том, что она всё забыла. Дело в том, что она выбрала жить, а не тухнуть в обиде. И это вызывало у меня почти животную нежность.

Однажды вечером я застал её на стремянке. Да, на чёртовой стремянке. Беременную. С гирляндой в руках. У меня чуть инфаркт не случился прямо в районе селезёнки.

– Ты что делаешь?!

Она вздрогнула и посмотрела на меня сверху вниз так, будто я помешал международным переговорам.

– Украшаю дом. Удивительно, правда?

– Слезай немедленно.

– Не ори. Я не на Эвересте.

– Алиса.

– Демид.

– Слезь.

– Не командуй.

– Ты беременна.

– Не ампутирована.

Я подошёл, схватился за стремянку и понял, что ещё секунда – и мы действительно поругаемся. Из-за гирлянды. Семья, восстановление, зрелость. Чудесно.

– Хорошо, – сказал я сквозь зубы. – Что надо сделать?

Она моргнула.

– Что?

– Говорю, что надо сделать. Я повешу. Ты скажешь куда.

На лице Алисы медленно разлилось то самое выражение, которое означало: «Надо же. Дрессировке поддаётся».

– Вон ту ветку повыше, – сказала она наконец. – И не криво. Я тебя умоляю, не криво. Я не переживу кривую гирлянду после всего остального.

Я взял гирлянду. Повесил. Она командовала. Я выполнял. Дети снизу аплодировали, потому что для них любой взрослый на стремянке – уже цирк.

И где-то между «левее», «нет, это не левее, это катастрофа» и «Гриша, не ешь дождик» я понял, что счастлив.

Не победил. Не искупил вину. Не всё исправил.

Просто счастлив. Нелепо. По-домашнему. По-настоящему.

И именно это, пожалуй, было самым неожиданным итогом всей этой истории.

Глава 15

Глава 15

Глава 15

Алиса

Новый год всегда был для меня праздником с двойным дном. Снаружи – гирлянды, мандарины, салюты, детский визг, шампанское, блёстки и общее национальное согласие хотя бы одну ночь в году делать вид, что жизнь прекрасна и управляема. А внутри – что-то очень личное. Пересчёт потерь. Список обещаний себе. Надежды, которые стыдно озвучивать вслух, потому что взрослые женщины с двумя детьми, токсикозом в анамнезе и опытом брака с олигархом вроде как должны быть реалистками, а не романтическими идиотками.

В этом году всё было особенно остро. Я была на пятом месяце. Живот уже был заметен, и дети разговаривали с ним как с новым жильцом, который пока не платит, но уже влияет на пространство. Дом сиял. Я лично проконтролировала, чтобы ёлка выглядела не как истерика в зелёных тонах, а как праздник. Гриша бегал в костюме зайца с таким выражением лица, будто вот-вот захватит лесополосу. Лиза была снежинкой и несла это звание с королевским достоинством. Повара пекли и резали, няни укладывали, охрана тоже, кажется, слегка смягчилась от мандариновой атмосферы.

А Демид смотрел.

Вот просто стоял у кухонного острова с чашкой кофе и смотрел на нас всех так, словно до него наконец дошло, что счастье выглядит не как сделка века, а как беременная жена в домашнем платье, которая одновременно ругает ребёнка за попытку съесть блёстки и просит мужа не трогать глазурь пальцем.

– Что? – спросила я, поймав этот взгляд.

– Ничего, – ответил он. – Любуюсь.

– Опасная привычка. Может перерасти в зависимость.

– Уже.

Я закатила глаза, но отвернулась слишком быстро, чтобы он не заметил улыбку. Беременность делала меня сентиментальнее, чем я хотела признавать. Иногда я могла расплакаться из-за детской песни, формы новогоднего пряника или того факта, что носки младенцев бывают размером с мою способность держать лицо.

Ближе к полуночи детей уложили. Мы остались вдвоём на застеклённой террасе, укутавшись в плед, с бокалом безалкогольного игристого у меня и нормального – у него. За стеклом медленно падал снег. Город вдалеке мигал огнями. В доме пахло ёлкой, тортом и чем-то новым, пока ещё хрупким, как первая корочка льда на воде.

Я сидела рядом с ним и чувствовала странное спокойствие. Не безоблачное. Под ним всё ещё лежали старые трещины. Но, кажется, мы научились не делать вид, что их нет. И это уже было чудом.

– Демид, – сказала я тихо.

– М?

– Я не подам на развод.

Он не дёрнулся. Не расплылся в победной улыбке. Не схватил меня на руки, как в плохих фильмах. Только очень медленно повернул голову и посмотрел на меня так, что у меня внутри всё сжалось.

– Я знаю, – ответил он.

– Откуда такая самоуверенность?

– Потому что ты сидишь рядом. Если бы решила окончательно, ты бы уже жила не здесь.

Сволочь. Наблюдательная.

– Не льсти себе, – пробормотала я. – Я, может, просто люблю хорошие матрасы.

– И меня.

Я фыркнула.

– И твою наглость тоже, к сожалению.

Он молчал ещё секунду. Потом поставил бокал на подоконник и повернулся ко мне всем корпусом.

– Я хочу кое-что сделать, – сказал он.

– Надеюсь, не очередной сюрприз стоимостью с региональный бюджет. Я сейчас эмоционально экономна.

– Нет. Наоборот. Я хочу жениться на тебе.

Я уставилась на него.

– Что?

– Ещё раз.

– Демид, ты ударился головой о корпоратив? Мы уже женаты. Юридически, бытово и, к сожалению, генетически.

Он улыбнулся. Почти грустно.

– Тогда мы поженились слишком быстро и слишком самоуверенно. Я взял красивую, дерзкую, живую женщину и решил, что любви достаточно. Что дальше всё само встроится в систему. Ты тоже думала, что страсть и упрямство – это фундамент. Оказалось, нет. Теперь я хочу выбрать тебя заново. И чтобы ты выбрала меня. Не потому, что так удобно. Не потому, что дети. Не потому, что у нас дом и история. А потому что хочешь.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри поднимается волна – тёплая, страшная, дурацкая. Такая, от которой хочется либо плакать, либо смеяться, либо обоим сразу. Гормоны, конечно, тоже участвовали, но не они одни.

– Ты сейчас делаешь предложение собственной жене? – уточнила я.

– Да.

– Очень оригинально. Рынок брачных услуг такого ещё не видел.

– Я вообще поздно раскрываюсь.

– Да уж. На первом десятке лет было неочевидно.

Он протянул руку и взял мою ладонь. Тёплую, чуть отёкшую, с кольцом, которое я так и не сняла, хотя тысячу раз собиралась.

– Алиса. Я не обещаю, что стану идеальным. Я не идиот до такой степени, чтобы обещать то, чего не бывает. Я упрямый. Ревнивый. Слишком жёсткий. Иногда невыносимый. Иногда тупой. Ладно, часто тупой. Но я люблю тебя. По-настоящему. Не как привычку. Не как часть статуса. Не как красивую женщину, которая стоит рядом на фотографиях. Люблю тебя – злую, смешную, беременную, в халате, в платье, с мукой на щеке, с проектом на ноутбуке, с детьми на руках, со всем твоим ядом и всем твоим светом. И если ты готова, я хочу прожить с тобой эту жизнь уже честно. Без дублёров и запасных выходов.

Я разрыдалась.

Да, вот так, сразу, некрасиво, с комком в горле и рукой у рта. Потому что некоторые мужчины умеют приходить к правильным словам чудовищно поздно, но когда всё-таки приходят, бьют ими точно в центр.

– Только не радуйся слишком сильно, – всхлипнула я. – Это гормоны.

– Конечно.

– И вообще ты виноват.

– Абсолютно.

– И я всё ещё помню про Ларису.

– Имеешь право.

– И если ещё хоть раз...

Он наклонился и поцеловал меня. Осторожно. Медленно. Так, будто не знал наверняка, можно ли, но не мог не попробовать. И я ответила. Не потому что всё забыла. И не потому что всё прощено. А потому что это был уже не поцелуй человека, который считает меня своей собственностью. Это был поцелуй мужчины, который знает цену потере и всё равно просит шанс.

За окнами начали рваться первые салюты. В комнате мигнули огни гирлянд. Где-то наверху во сне что-то пробормотала Лиза.

Я отстранилась и шепнула, уткнувшись лбом ему в лоб:

– Да. Я хочу выбрать тебя ещё раз. Но учти: второй брак со мной – это уже не романтика. Это контракт повышенной сложности.

Он тихо рассмеялся.

– Подпишу кровью.

– Не надо. Просто мозгом. Для начала и это будет рекорд.

И в ту ночь, под фейерверки, снег и бой курантов, я впервые за очень долгое время позволила себе не просто надежду.

Я позволила себе счастье.

Пусть пока на испытательном сроке.