Текст книги "Развод. Ты без меня - ноль (СИ)"

Автор книги: Яра Славцева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 7 страниц)

Глава 8

Глава 8

Глава 8

Демид

Я ехал к её матери сам. Без водителя. Без охраны. Без привычного кокона, который отделяет меня от мира и, по правде говоря, сильно расслабляет. Когда ты годами живёшь с людьми, готовыми открыть перед тобой любую дверь, принести любой документ, решить любой логистический кошмар и даже заранее знать, какой температуры кофе ты терпишь по утрам, у тебя возникает опасная иллюзия, что контроль – это твоя личная заслуга. А потом жена уезжает, и ты вдруг понимаешь: нет, дорогой. Ты просто давно не жил без сервиса.

Дорога заняла почти три часа. За эти три часа я успел мысленно провести десяток разговоров с Алисой, поссориться с ней ещё пять раз, один раз извиниться идеально, трижды всё испортить и дважды развернуться обратно. На практике я, конечно, ехал дальше, сжимая руль так, будто собирался его сломать. Странное ощущение: всю жизнь решаешь крупные вопросы, подписываешь контракты, выдерживаешь давления, а тут боишься встречи с одной женщиной больше, чем любого совета директоров.

Дом её матери стоял на краю посёлка, за низким забором, утопающий в яблонях и каких-то упорных осенних цветах. Небольшой, старый, крепкий. Совсем не мой масштаб. И, возможно, именно поэтому честный. В таких домах обычно не прячут ложь под дорогой штукатуркой. Она там либо выходит наружу сразу, либо не живёт вовсе.

Я заглушил двигатель и увидел Алису.

Она сидела на крыльце в растянутом свитере, без макияжа, с кружкой в руках и книгой на коленях. Волосы убраны небрежно, нос чуть покраснел от ветра, ноги tucked под себя, как у девчонки. И, чёрт возьми, мне понадобилось усилие, чтобы просто выйти из машины, а не остаться сидеть и смотреть. Потому что в этой женщине, измученной, злой, упрямой, была такая степень моей внутренней привязанности, что я сам себе казался больным.

Она заметила меня почти сразу. Подняла голову. Ни испуга, ни радости, ни злости – пока. Только усталое удивление.

– Ты? – спросила она.

– Я.

Блестящий диалог. Можно выдавать премию за коммуникативный гений.

Я подошёл ближе. Воздух пах влажной землёй, яблоками и дождём, который ещё не начался, но уже висел в небе как угроза.

– Как ты меня нашёл? – спросила она.

– Ты серьёзно думаешь, что я не знаю, где живёт твоя мать?

– Иногда мне кажется, что ты вообще ничего не знаешь.

Попал заслуженно. Я кивнул.

– Возможно.

Она отвела взгляд. Я сел рядом, не спрашивая разрешения. Доски крыльца тихо скрипнули. Некоторое время мы молчали. Это было то редкое молчание, которое не пустое, а переполненное. В нём было всё: скандал, дети, измена, десять лет брака, запах мокрой кухни, недосказанные извинения, моя гордость, её боль.

– Я приехал поговорить, – сказал я.

– Ты уже говорил, – отозвалась она. – Особенно хорошо у тебя вышло про ноль.

Я закрыл глаза на секунду. Да. Это я заслужил. И много хуже, чем просто упрёк.

– Я не должен был так говорить.

– Но сказал.

– Да.

– Значит, думал.

Вот тут уже удар пришёл точно. Потому что нет, я не думал о ней как о нуле. Но произнёс именно это. Самую мерзкую, самую унизительную формулировку из возможных. И теперь она имела полное право прибивать меня ею обратно.

– Я хотел сделать больно, – сказал я честно. – Потому что сам был зол. И труслив.

Она повернулась ко мне. В её глазах мелькнуло что-то похожее на удивление. Видимо, слово «труслив» из моих уст звучало примерно как признание тигра в вегетарианстве.

– Вот даже интересно, – медленно сказала она. – Ты сейчас репетировал или правда решил побыть человеком?

– Не знаю, – ответил я. – Возможно, одно другому не мешает.

Краем губ она почти улыбнулась. Почти. И этого почти оказалось достаточно, чтобы у меня внутри всё дёрнулось.

Я посмотрел на её руки, на кружку, на знакомый изгиб плеча под старым свитером и вдруг понял, насколько страшно мне говорить следующее. Страшно, потому что здесь уже нельзя будет спрятаться за деньги, логику, статус, управленческую холодность. Здесь можно только либо соврать, либо сорваться в настоящую правду.

– Я хочу, чтобы ты вернулась, – сказал я.

Она не ответила сразу. Ветер шевельнул ветки яблони. Где-то за домом залаяла собака.

– Зачем? – спросила она наконец.

Короткое слово. Самый сложный вопрос.

Зачем. Не «любишь ли». Не «изменял ли». Не «что будет с ней». А зачем. Для чего именно я хочу вернуть её? Чтобы было удобно? Чтобы дети не страдали? Чтобы не рушить картинку? Чтобы не чувствовать себя последней тварью? Чтобы не потерять дом? Чтобы не сойти с ума?

Ответ пришёл неожиданно ясно.

– Потому что без тебя дома нет, – сказал я. – Есть здание. Дети. Персонал. Расписание. А дома нет.

Она смотрела прямо на меня, и я видел, как в ней идёт борьба. Не красивая, не романтичная. Настоящая. Там сталкивались гордость, обида, любовь, недоверие, память, усталость и, наверное, ещё что-то, о чём я не имел права даже догадываться.

– Ты изменял мне, – сказала она тихо.

– Да.

– Ты врал.

– Да.

– Ты унизил меня.

Я сглотнул.

– Да.

– И теперь приехал за мной под красивым дождиком, чтобы что? Чтобы я растаяла?

– Нет, – ответил я. – Я приехал, потому что если не приеду, потом всю жизнь буду знать, что даже не попытался.

В этот момент на мою щёку упала первая капля дождя. Потом вторая. Потом ещё.

Алиса подняла голову к небу.

– Прекрасно. Конечно. Даже погода решила поучаствовать в драме. Сейчас, наверное, ещё скрипка из кустов вылезет.

Я невольно усмехнулся. Слабо. Но впервые за несколько дней по-настоящему.

– Если вылезет, я её куплю и сожгу.

– Вот за это я тебя иногда и любила.

Иногда.

Прошедшее время.

Но всё равно – любила.

Я сидел под начинающимся дождём, промокал вместе с дорогим пиджаком, своими представлениями о достоинстве и остатками самоуверенности и внезапно понял: если мне придётся просидеть здесь весь день, ночь и ещё неделю, я просижу. Потому что впервые за много лет вопрос стоял не в том, сколько это стоит, а в том, готов ли я заплатить по-настоящему.

А я, похоже, наконец был готов.

Продолжаю в том же тоне и ритме.

Глава 9

Глава 9

Глава 9

Алиса

Если бы кто-то сказал мне год назад, что однажды я буду стоять у окна маминого дома и смотреть, как мой почти бывший муж мокнет под дождём на деревянном крыльце, а мама за моей спиной скажет: «Ну и долго ты собираешься мариновать этого лося?», – я бы решила, что у человека перегрев. Но жизнь, как выяснилось, сценаристка с очень чёрным чувством юмора. Она любит такие сцены: чтоб мужчина, который привык одним звонком сдвигать города и контракты, сидел в чужом посёлке, в дорогом пиджаке, промокал до нитки и выглядел так, будто его не просто бросили, а впервые заставили почувствовать последствия собственных решений.

Я стояла у окна, держала в руках чашку уже холодного чая и пыталась не дышать слишком глубоко. Потому что чем глубже я дышала, тем больше во мне поднималось то самое опасное женское чувство, которое лучше бы запретить законом. Жалость вперемешку с любовью. Самая разрушительная смесь на свете. Именно на ней женщины десятилетиями прощают то, что не следовало бы даже обсуждать.

– Он же простудится, – сказала мама, заглядывая через моё плечо.

– Пусть.

– А потом сдохнет.

– Не преувеличивай. У него слишком дорогое здоровье.

Мама фыркнула.

– Всё шутишь. Значит, не отлюбила.

Я промолчала. Потому что в этом и была вся проблема. Я не отлюбила. Хотела бы – но нет. Любовь вообще невероятно тупая субстанция. Её можно оскорблять, унижать, морить голодом, обкладывать фактами, как налоговая обкладывает штрафами, а она всё равно где-то внутри шевелится, как идиотка, и спрашивает: «А вдруг?» Хотелось выдрать из себя это «вдруг» с корнем.

– Алиса, – мягче сказала мама. – Я не призываю тебя падать ему на шею. Но мужик, который приехал сам и сидит там под дождём, либо очень хорошо играет, либо ему реально крышка без тебя.

– Мам, он не актёр. Он собственник.

– Одно другому не мешает.

Я усмехнулась. Это правда. В Демиде было слишком много хозяина, слишком много человека, который привык считать своим всё, во что однажды вложился: бизнес, дом, людей, пространство, решения. Меня. Вопрос в том, где заканчивается собственничество и начинается любовь. И начинается ли вообще, если до этого мужчина успел сходить налево, нахамить и организовать тебе психологический нокаут фразой про ноль.

Но я всё равно смотрела на него. На то, как он сидит, чуть ссутулившись – непривычно для него, – как намокли волосы, как потемнел пиджак, как он упрямо не двигается с места. И вспоминала.

Нашу первую встречу на стройке. Как он тогда стоял среди касок, бетона и мужиков с лицами, будто их воспитали ломом и матом, и смотрел на меня так, словно внезапно обнаружил в смете живого человека. Как я спорила с прорабом из-за оконных проёмов, а Демид потом спросил: «Ты всегда так разговариваешь с идиотами?» Я ответила: «Только если у них есть власть». Он рассмеялся. Потом привёз мне кофе. Потом начал за мной охотиться так последовательно, что у меня не осталось шансов притворяться равнодушной. Я влюбилась не в олигарха. Я влюбилась в мужчину, который слушал меня, видел меня, хотел меня так, будто я была не красивой мебелью, а пожаром.

А потом он сам же и затушил.

– Иди уже, – сказала мама.

– Куда?

– На крыльцо. А то он там сейчас в родник превратится. И мне потом откачивать вас обоих.

– Мам.

– Что «мам»? Ты взрослая женщина. Разберёшься. Только не тяни. Упрямство – прекрасное качество, пока не начинает жрать тебе жизнь.

Я ещё секунду постояла. Потом поставила чашку и взяла зонт. Хотя было понятно, что от такого дождя зонт – как пластырь при переломе. Но человеку иногда нужен предмет, чтобы чувствовать, будто он всё ещё контролирует хоть что-то.

Когда я вышла, воздух пах мокрой землёй, яблоневой корой и тем странным осенним электричеством, которое всегда почему-то отзывается у меня в груди. Демид поднял голову сразу. Взгляд у него был тяжёлый, усталый, живой. Не деловой. Не стальной. Просто мужской. И от этого мне стало ещё опаснее.

– Ты промок, – сказала я.

– Логичное наблюдение.

– Не хами. У тебя нет ресурсов.

– У меня, как выяснилось, вообще много чего нет.

Я подошла ближе и остановилась так, чтобы зонт накрывал нас обоих. Очень плохая идея. Очень. Близость с ним всегда работала против моего разума. Даже сейчас. Даже после всего. От него пахло дождём, дорогим табаком, который он давно бросил, но запах почему-то жил в памяти, и чем-то ещё – тем самым, от чего у меня когда-то подгибались колени.

– Иди в дом, – сказала я. – Переоденешься. Мама найдёт тебе сухое.

– Только если ты пообещаешь, что поговоришь со мной.

– Я уже говорю.

– Не из вежливости. По-настоящему.

Я закрыла глаза на секунду. Господи, как же трудно было не быть слабой рядом с мужчиной, которого ты всё ещё чувствуешь кожей. Но в этот раз у меня хотя бы было преимущество: он тоже чувствовал. И впервые не прятал этого за бронёй.

– Хорошо, – сказала я. – Поговорим. Но это не значит, что я тебя простила.

– Я и не рассчитывал так дёшево отделаться.

Я вскинула бровь.

– Прогресс. Раньше ты всё покупал.

Уголок его рта дёрнулся. Не улыбка даже. Тень.

– Я начинаю подозревать, что это неработающая модель.

– Добро пожаловать в мир очевидного.

Он встал, и в этот момент я заметила, что у него дрожат пальцы. Не сильно. Едва-едва. И вот это добило меня сильнее всего. Потому что Демид Морозов никогда не дрожал. Ни на публике, ни дома, ни в самые чёрные дни бизнеса. Значит, ему и правда страшно.

Я не успела отступить. Он шагнул ближе, очень осторожно, будто имел дело не с женой, а с миной замедленного действия.

– Алиса, – сказал он тихо. – Я правда идиот.

– Знаю.

– Большой.

– Огромный.

– Но я приехал.

– Это я тоже вижу.

Мы стояли под дождём почти вплотную. Я чувствовала его тепло сквозь мокрую ткань, слышала, как он дышит, и с ужасом понимала: если он сейчас меня обнимет, я не уверена, что оттолкну. А это уже пахло не силой, а бедой.

И, конечно, именно в этот момент из окна высунулась мама и гаркнула:

– Если вы там закончили с мыльной оперой, идите жрать борщ! У меня сметана стынет!

Я расхохоталась так внезапно, что согнулась пополам. Демид тоже выдохнул что-то похожее на смех. И эта нелепая, почти деревенская, совершенно не глянцевая сцена почему-то сделала больше, чем любые его цветы, машины и серьги для левых женщин.

Потому что в ней не было лоска.

В ней были мы. Мокрые, злые, живые и всё ещё не до конца потерянные.

Глава 10

Глава 10

Глава 10

Демид

Если бы кто-то из моих партнёров увидел меня в тот вечер на кухне у тёщи, в футболке её бывшего мужа и в спортивных штанах с вытянутыми коленями, они либо начали бы меня больше уважать, либо срочно переписали бы устав компании. Я выглядел не как владелец строительной империи, а как человек, которого жизнь за плохое поведение понизила до уровня «родственник из Тамбова, застрявший на даче». И, что поразительно, в этом было что-то почти очищающее.

Тёща – женщина, которую я всегда побаивался сильнее, чем большинство чиновников, – поставила передо мной тарелку борща и посмотрела так, будто лично решала, достоин ли я сметаны.

– Ешьте, Демид Аркадьевич, – сказала она. – На голодный желудок вину не переваривают.

Я кивнул. Возражать ей было бесполезно. Во-первых, она всегда попадала в цель. Во-вторых, это был её дом, а в чужом доме мужчина либо уважает хозяйку, либо уходит. Уйти я не собирался.

Алиса сидела напротив. Волосы чуть влажные после дождя, свитер домашний, глаза усталые. Без макияжа она казалась моложе и почему-то ещё опаснее для меня. Глянцевую красоту можно обожать. Настоящую – только любить или бояться. Иногда одновременно.

Мы ели молча. Я действительно был голоден, но дело было не только в этом. Домашняя еда в доме её матери ударила по мне странным чувством. Я вдруг понял, как давно не ел просто еду. Не ресторанную конструкцию на тарелке, не безупречный ужин, составленный поваром по таблице калорий и настроений, а нормальную человеческую еду, в которую кто-то вложил не меню, а жизнь. Удивительное унижение для мужчины моего класса – обнаружить, что счастье иногда пахнет укропом.

После ужина тёща ушла наверх, намеренно оставив нас на кухне одних. Это был жест милосердия и угрозы одновременно. Мол, разбирайтесь сами, дети. Но если кто-то из вас снова начнёт вести себя как идиот, я спущусь с лестницы и помогу.

Я смотрел на Алису. Она крутила в руках чашку, не поднимая глаз. Ждала. И, возможно, это было самое трудное – начать без привычной опоры на силу.

– Я говорил тебе отвратительные вещи, – сказал я. – И не только тогда, когда ты уехала. Вообще. Последние годы я часто говорил с тобой так, будто ты обязана быть удобной. Будто твоё существование рядом со мной – это приложение к моему комфорту. Я этого тогда не замечал. Сейчас вижу.

Она медленно подняла взгляд.

– И что? Мне теперь аплодировать за твоё прозрение?

– Нет. Я не за аплодисментами приехал.

– Тогда зачем?

Вот он, снова этот вопрос. Зачем. В отличие от большинства мужчин, у меня всегда хорошо получалось отвечать на вопрос «как». Как решить. Как купить. Как построить. Как продавить. Как обойти. А вот с «зачем» было хуже. Потому что «зачем» требует честности, а честность не очень совместима с самолюбием.

– Потому что я не хочу тебя терять, – сказал я.

Она дёрнулась. Неуловимо. Как будто её коснулось что-то слишком горячее.

– Поздно.

– Возможно.

– Возможно? – Она горько усмехнулась. – Ты изменил мне, Демид. Не забыл день рождения. Не перепутал размер платья. Не задержался на совещании. Ты жил двойной жизнью и врал мне. Какое здесь вообще «возможно»?

Я кивнул. Всё так. Без скидок.

– Я знаю.

– Нет, ты не знаешь, – тихо сказала она. – Ты не знаешь, каково это – смотреть на человека, которого любишь, и думать: сейчас он меня обнимет, а у него на коже может быть чужой запах. Ты не знаешь, каково это – чувствовать себя старой мебелью в собственном доме. Ты не знаешь, каково это – спрашивать себя, в какой момент ты стала недостаточной.

Каждое слово било точно. Я не защищался. Потому что впервые понимал: если сейчас начну объяснять, рационализировать, разводить руками и рассказывать о стрессе, кризисе, усталости и мужской тупости, я всё убью окончательно.

– Я не знаю, – сказал я. – Но я вижу, что это сделал я.

Она отвернулась. Я видел, как напряглась её шея, как дрогнули пальцы на чашке. Алиса была из тех женщин, которые плачут редко и ненавидят это как форму капитуляции. Поэтому, когда она замолчала, я понял: сейчас в ней идёт бой.

– Я не умею красиво каяться, – продолжил я. – У меня вообще с чувствами всё отвратительно устроено. Я привык решать, а не признавать. Но если говорить честно: я завёл эту связь не потому, что ты стала хуже. Не потому, что дома было мало. Не потому, что мне чего-то не хватало в тебе. А потому, что я сам оказался слабее и глупее, чем думал. Мне было проще уйти в примитив, чем разбираться с тем, почему я отдалился от собственной жизни.

Она смотрела уже на меня. Долго. Изучающе. Так смотрят не на мужа – на улик.

– То есть это не моя вина?

– Нет.

– Совсем?

– Совсем.

– И даже мои джинсы не разрушили цивилизацию?

Я неожиданно усмехнулся.

– Джинсы вообще были лучшей частью того утра. Я просто неудачно выбрал, к чему придраться.

– Как великодушно с твоей стороны признать, что мои ноги всё ещё имеют право на существование.

– Алиса.

– Что?

– Я скучал по твоему яду.

Она закатила глаза, но уголок её губ всё-таки дрогнул. И именно в этот момент я понял: не всё потеряно. Ещё не прощение. Даже не примирение. Но хотя бы не пустота.

Позже, когда мы вышли на крыльцо подышать, дождь уже стих. Воздух был ледяной, прозрачный. Я смотрел на тёмный сад и чувствовал странное спокойствие. Как будто, впервые за долгое время, перестал лгать хотя бы самому себе.

– Если я вернусь, – сказала Алиса, стоя рядом, – это не будет означать, что всё прошло. Понял?

– Понял.

– Я не обещаю тебе ничего. Ни доверия сразу. Ни нормальной жены. Ни того, что через неделю не пошлю тебя в ад.

– Справедливо.

– И если я захочу работать, ты не скажешь ни слова.

Я повернулся к ней.

– Что?

– Я хочу вернуться в профессию. Учиться, подтягивать программы, работать архитектором. Не сейчас, может, не завтра. Но хочу. И если ты снова откроешь рот про то, что мне и так всё обеспечено, я закрою тебе его сковородкой.

Я смотрел на неё и почему-то чувствовал не сопротивление, а уважение. Раньше я бы действительно начал спорить. Сказал бы, что у неё дети, дом, всё есть, зачем этот каприз. Сейчас же вдруг увидел главное: ей нужен не заработок. Ей нужна она сама.

– Не скажу, – ответил я.

– Правда?

– Правда.

– Даже не будешь изображать патриархальную падучую?

– Очень постараюсь.

Она хмыкнула.

– Звучит пугающе.

– Я вообще сейчас в непривычной роли. Человека.

– Тебе не идёт, – сухо заметила она. – Но шанс есть.

И это, видит бог, было лучше всего, что я слышал за последние недели.

Потому что шанс – это уже почти жизнь.

Глава 11

Глава 11

Глава 11

Алиса

Мы вернулись домой на следующий день, и это было так странно, будто я вхожу не в собственный дом, а в декорацию к своей прежней жизни. Те же стены. Те же картины. Тот же свет в холле, который я когда-то выбирала так долго, словно от температуры ламп зависело счастье человечества. Те же дети, которые с визгом повисли на мне, как два маленьких якоря. Те же цветы в вазах. Тот же запах хлеба – я, оказывается, ещё до отъезда оставила опару, и повар, благословенная женщина, довёл всё до ума. Даже кот Боря встретил меня с таким достоинством, словно говорил: «Наконец-то. Эти двое без тебя эмоционально непригодны».

И всё же дом был другим.

Или я стала другой.

Демид действительно старался. Не картинно, не театрально, без помпезных жестов в духе «смотри, я изменился за три рабочих дня», а тихо. Упрямо. Он приезжал домой раньше. Ужинал с нами. Играл с детьми так, будто впервые обнаружил, что у каждого из них есть характер, а не только имена в семейном альбоме. Не лез ко мне руками. Не устраивал сцен ревности. Не давил. И, что поразило меня сильнее всего, начал слушать. Не просто ждать своей очереди говорить, а слушать.

Это было почти страшно.

Потому что привычное зло хоть и больно, но понятно. А перемены – нет. Их всегда хочется проверить палкой. Желательно железной.

Я решила начать с малого: записалась на онлайн-курс повышения квалификации для архитекторов. Когда нажимала кнопку «оплатить», у меня дрожали пальцы. Смешно, да? Женщина, которая родила двоих детей, пережила предательство мужа и могла бы, если прижмёт, морально уничтожить половину светского раута одним взглядом, дрожала из-за учебного курса. Но это была не просто учёба. Это был билет обратно к себе. К той версии Алисы, которую я однажды оставила в шкафу рядом с дипломом.

– Что это? – спросил Демид вечером, когда увидел у меня на ноутбуке чертежи.

– Попытка реанимировать мозг, – ответила я. – Пока без гарантий.

Он сел напротив. Посмотрел на экран. Потом на меня.

– Ты серьёзно решила вернуться?

Меня передёрнуло. Не от вопроса даже. От интонации. В ней не было запрета, но была та старая привычка – удивляться, что у меня есть отдельные желания.

– А я, по-твоему, шучу от скуки?

– Нет, – быстро сказал он. – Я просто... не ожидал, что ты начнёшь так скоро.

– А когда надо? Через пенсию?

– Алиса, я не это имел в виду.

Я захлопнула ноутбук чуть резче, чем стоило.

– Знаешь, что самое удивительное? Ты даже сейчас умудряешься говорить так, будто это не моя жизнь, а проект, который надо согласовать у инвестора.

Он замолчал. И вот это молчание мне понравилось. Не потому что я люблю выигрывать. А потому что раньше в такой момент он бы пошёл в атаку. Теперь – думал.

– Прости, – сказал он наконец. – Я действительно до сих пор иногда говорю с тобой из старой версии себя.

– Так обновись.

– Работаю над этим.

Я фыркнула, но злость отступила. Быстро, зараза, отступила. С ним это было самым опасным. Он начинал меняться – и я тут же ослабевала. А ослабевать раньше времени было нельзя. Я себе обещала.

Шли недели. Дети привыкали к новому домашнему климату, где папа внезапно знает, как зовут учительницу танцев и какой йогурт Лиза считает «не противным». Марк писал мне голосовые с комментариями в духе: «Если Морозов ещё и начнёт сортировать мусор, я поверю в чудеса». Мама звонила раз в два дня и строго интересовалась, не начала ли я опять путать любовь с капитуляцией. А я училась. Чёртила. Вспоминала программы. Ругалась на себя. Радовалась маленьким победам. И всё это время носила внутри тайну, которая делалась всё тяжелее.

Беременность.

Слово было тёплым и страшным одновременно. Я уже сходила к врачу, уже видела крошечную пульсацию на экране, уже услышала это невозможное: живой стук там, где ещё недавно была только паника. И всё равно молчала. Потому что не знала, как сказать. И потому что где-то глубоко сидел дикий, стыдный страх: а вдруг он останется не со мной, а с ситуацией? Вдруг ребёнок снова станет цементом, который склеит треснувшую стену на время, а потом всё равно отвалится пластом.

Мне не нужен был мужчина, который остаётся из-за долга.

Мне нужен был мужчина, который выбирает.

В тот вечер меня вывернуло впервые так сильно, что скрыть не получилось. Я проснулась около трёх ночи от волны тошноты, вскочила с кровати и едва успела добежать до ванной. Организм, видимо, решил, что драм в моей жизни маловато, и включил полный физиологический реализм.

Когда я, бледная как неудачный ремонт, подняла голову от раковины, в дверях уже стоял Демид. Босой, растрёпанный, в тёмных домашних брюках, со взглядом человека, которого за секунду перебросило из сна в панику.

– Тебе плохо?

– Нет, – прохрипела я. – Я просто среди ночи решила вспомнить молодость и изобразить экзорцизм.

Он не оценил.

Подошёл. Подал воду. Удержал волосы, когда меня снова скрутило. И сделал это так естественно, так спокойно, что я чуть не расплакалась прямо туда же, в раковину. Господи, вот умеет же жизнь выбирать момент, когда твой изменивший муж выглядит не сволочью, а единственным человеком в мире, рядом с которым можно быть слабой.

Когда всё закончилось, я села на край ванны, закрыла глаза и поняла: всё. Больше молчать не получится.

Демид присел передо мной на корточки. Его ладонь очень осторожно легла мне на колено.

– Алиса.

Я открыла глаза.

Он смотрел не на лицо. Ниже. На живот. Пока ещё почти плоский, но для мужа, который знает тебя много лет, тело говорит раньше слов.

– Ты беременна? – спросил он тихо.

В этот момент можно было соврать. Отшутиться. Разозлиться. Но я вдруг так устала врать в собственной жизни, что не осталось сил.

– Да.

Он замер. Просто замер. Будто кто-то нажал в нём стоп-кадр.

– От меня?

Я уставилась на него.

– Нет, Демид. От Папы Римского. Конечно, от тебя.

Это была грубость от страха, и мы оба это поняли. Он выдохнул так, словно всё это время не дышал.

– Почему ты не сказала?

Я пожала плечами и тут же почувствовала, как к глазам подступают слёзы.

– Потому что не знала, кто мы. Потому что не хотела, чтобы ты оставался из-за ребёнка. Потому что мне и так было чем захлебнуться, если честно.

Он закрыл лицо ладонями на секунду. Потом поднял голову, и я увидела в его глазах не просто шок. Там было что-то такое открытое, беззащитное, почти мальчишеское, что мне стало больно.

– Дура, – сказал он хрипло. – Какая же ты дура.

– Очень трогательно. Спасибо. Поддержал беременную женщину.

– Я не поэтому, – он встал, потом снова сел, будто не знал, куда деть себя целиком. – Я потому что... Господи, Алиса.

И внезапно обнял меня.

Не жадно. Не властно. Не как мужчина, который пришёл за своим. А так, будто я действительно была чем-то хрупким, важным и не до конца заслуженным. Я уткнулась лбом ему в грудь и с ужасом поняла, что сейчас расплачусь по-настоящему. От усталости. От облегчения. От гормонов, будь они трижды прокляты. От того, что мне слишком давно не было так страшно и так спокойно одновременно.

– Я тебя ещё не простила, – пробормотала я в его футболку.

– Я знаю.

– И не обещаю, что прощу быстро.

– Я знаю.

– И если ты сейчас скажешь что-то вроде «теперь всё будет хорошо», я укушу тебя в печень.

Он коротко рассмеялся мне в волосы.

– Не скажу. Но я буду рядом.

И вот этому я, кажется, впервые за долгое время почти поверила.