Текст книги "Измена. Сын от любовницы (СИ)"
Автор книги: Яра Славцева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 9 страниц)
ГЛАВА 8
ГЛАВА 8
ГЛАВА 8
Анастасия
Я не спала почти до утра. Сначала сидела на краю огромной гостиничной кровати в чужом белом халате, который мне принесли вместо одежды, и смотрела в одну точку. Потом всё-таки заставила себя принять горячий душ. Вода была почти обжигающей, но я всё равно дрожала. Не от холода. От того, что внутри наконец отпускало оцепенение, а вместе с ним приходила боль – ясная, взрослая, уже без шока. Шок милосерден. Он глушит. Боль – нет. Боль даёт увидеть всё в идеальной резкости. Я стояла под водой и снова, по кругу, прокручивала вечер. Его руки у моей шеи, когда он застёгивал колье. Его ладонь на пояснице у входа в зал. Голос Людмилы Прохоровны, рассуждающей о детском смехе как о единственном настоящем смысле женщины. Экран. Видео. Малыш. И лицо Максима – живое, сияющее, гордое. Меня убивало не только то, что у него родился сын. Меня убивало то, что я увидела в нём ту часть, которую всегда ждала для себя. Чистую, ничем не прикрытую нежность. Он умел. Просто не со мной.
К утру глаза жгло так, будто я плакала всю ночь, хотя слёз почти не было. В семь позвонили в дверь. Я вздрогнула так, что чуть не уронила чашку с остывшим чаем. Это был сотрудник отеля. Он передал пакет. Внутри – простая одежда: джинсы, мягкий свитер, бельё, носки, щётка, расчёска, минимальная косметика. Всё новое. Всё нужное. Всё моего размера или очень близко. И короткая записка: «Чтобы утро не началось с лишних трудностей. А.В.» Я села на край кровати, сжимая листок, и впервые за ночь закрыла лицо ладонью. Не потому что это было что-то великое. Потому что это было обычное человеческое внимание. То самое, которого в моей жизни, как выяснилось, давно не осталось.
Я оделась, привела себя в порядок и только потом поняла, что следующий вопрос никуда не делся: что теперь? Мой телефон остался у Максима. Документов нет. Карты нет. Домой ехать не хотелось так сильно, будто там меня ждали не вещи, а чума. Я спустилась вниз и попросила у администратора возможность сделать звонок. Сказала номер наизусть – единственный, который сейчас был нужен. Лена. Моя двоюродная сестра. Не из тех людей, с которыми я болтала каждый день. Но из тех, кто всегда оставался настоящим. Она ответила сразу.
– Настя?
И уже по одному этому «Настя?» я поняла: новости дошли до всех.
– Мне нужна помощь, – сказала я.
Пауза длилась меньше секунды.
– Где ты?
Когда через сорок минут Лена ворвалась в холл отеля, я впервые за много лет увидела человека, рядом с которым можно не держать лицо. Она была в пальто наспех, с растрёпанным пучком, без макияжа, злая как чёрт и такая родная, что у меня просто не осталось сил.
– Господи… – выдохнула она, подбегая. – Настя.
Я встала. И всё. На этом месте моя знаменитая выдержка закончилась. Я уткнулась лицом ей в плечо и наконец заплакала так, как, наверное, должна была ещё ночью. Лена крепко обняла меня, ничего не спрашивая, только гладила по спине и шептала:
– Всё. Всё, девочка. Всё. Я здесь.
Эти четыре слова оказались сильнее любых красивых речей о семье. Потому что семья – это не фамилия. Это тот, кто приезжает за тобой утром, когда от тебя остались только клочья.
У Лены дома пахло выпечкой и детским кремом. Её младший сын сидел на ковре и строил башню из кубиков, старшая дочь собиралась в школу. Настоящая, шумная, живая квартира, где кружки стоят не симметрично, а там, где их оставили; где на диване лежит плед с машинками; где на холодильнике магнитами прижаты рисунки. Когда-то я боялась таких квартир. Они казались мне недостаточно собранными. Теперь, переступив порог, я чуть не разрыдалась снова от того, насколько здесь было… по-человечески. Лена усадила меня на кухне, налила чай и наконец посмотрела так, как смотрят только близкие – прямо в суть.
– Он что сделал?
Я опустила глаза в чашку.
– У него ребёнок.
Тишина. Потом Лена очень медленно поставила свою кружку на стол.
– У Максима?
Я кивнула.
– От другой женщины.
Её лицо изменилось.
– И ты узнала как?
Я подняла на неё глаза.
– На юбилее его матери. При всех. Он… подарил ей внука. На экране. Видео. Торжественно.
Лена выругалась – резко, зло, от души. Потом тут же извинилась, бросив взгляд на детей за дверью.
– Прости. Но это… это уже даже не предательство. Это расчеловечивание.
Я закрыла глаза. Да. Именно. Не просто боль. Расчеловечивание.
– Он оставил меня ночью на трассе, – сказала я уже тише.
Лена замерла.
– Что?
– После разговора. Мы поссорились. Я сказала, что подам на развод. Он остановил машину. Я вышла. Он уехал.
Теперь молчание стало другим. Тяжёлым. Опасным.
– Настя… – Лена смотрела на меня так, будто не была уверена, что я сейчас не рассыплюсь у неё на глазах. – Ты понимаешь, что после этого обратной дороги нет?
Я провела пальцем по ободу чашки.
– Понимаю.
На самом деле понимала не до конца. Душа всегда медленнее разума. Но что-то базовое, главное, уже встало на место: даже если бы любви можно было простить измену, унижение, слабость, чужого ребёнка – вот это, трассу, ночь и его красные огни, уходящие в темноту, простить нельзя. Потому что в ту секунду он увидел во мне не женщину. Не человека. Помеху.
– Я помогу тебе с юристом, – сказала Лена. – И с вещами. И с врачом, если нужно. И если он попробует давить – я…
– Он попробует, – сказала я. И впервые произнесла это без дрожи. Как факт. Да. Попробует. Максим Громов не относится к тем мужчинам, которые спокойно наблюдают, как из их жизни уходит то, что они привыкли считать своим. И именно от этой мысли мне стало по-настоящему страшно. Не за деньги. Не за скандал. За себя. Потому что я слишком хорошо знала: настоящий Максим ещё даже не начал.
ГЛАВА 9
ГЛАВА 9
ГЛАВА 9
Максим
К девяти утра у меня на столе уже лежала вся возможная информация. Где остановился «Мерседес» Власова. В какой отель он отвёз Настю. Когда покинул здание. Кто заезжал утром. Кто забирал её позже. Я просмотрел фото с камеры: Лена. Её сестра. Значит, сейчас Настя не одна. Хорошо. И плохо. Хорошо – потому что в безопасности. Плохо – потому что рядом есть тот, кто будет подогревать в ней правильную злость. Я приехал в офис раньше всех и закрыл дверь кабинета. Телефон не замолкал: юристы, пиарщики, партнёры, мать, два журналиста, которых каким-то чудом пустили слишком близко к кругу информации. Я сбрасывал почти всех. Мне нужна была тишина. И план.
На экране ноутбука висели новостные заголовки. Осторожные пока, но уже опасные. «Максим Громов представил новорождённого сына на юбилее матери». «Жена бизнесмена покинула вечер сразу после сенсационного признания». «Кто такая Яна Морозова?». Вот этого я и ждал. Нет, не ждал – допускал. Любая частная катастрофа, случившаяся в моём кругу, мгновенно перестаёт быть частной. И теперь у меня было несколько фронтов сразу: сдержать прессу, не дать Яне ляпнуть лишнего, закрыть рот матери, удержать Настю от публичного шага, и при этом самому не сорваться ещё раз. Последнее, как ни странно, оказалось самым сложным. Я думал не о новостях. Не о заголовках. Не о долях компании и не о возможных потерях репутации. Я думал о том, как она стояла на трассе, когда я уезжал. Эта картинка не отпускала.
Чем сильнее я пытался загнать её в дальний ящик мозга, тем навязчивее она возвращалась. Мокрая обочина. Сливовое платье. Её лицо в холодном свете фар. И то, как она назвала меня по фамилии. Громов. Не Максим. Не ты. Не муж. Громов. Словно в одно слово сложила всё презрение, до которого я сам её довёл.
В кабинет без стука вошёл Игорь Руднев, мой давний юрист. Я не любил людей, которые заходят без разрешения. Игорю было можно. Он положил папку на стол и сел напротив.
– Если она подаст, мы успеем отработать заранее.
Я поднял глаза.
– Никто ничего не будет отрабатывать заранее.
Он нахмурился.
– Максим…
– Она не подаст.
– Ты уверен?
Нет. Совсем нет. Но я не собирался произносить это вслух.
– Уверен.
Игорь открыл папку.
– Тогда слушай. Уже звонили из двух редакций. Яна Морозова пока молчит, но долго это не продлится. Твоя мать… – он поморщился, – слишком счастлива и, если честно, сейчас опаснее всех. Её нужно изолировать от любых интервью.
– Я решу.
– Анастасия?
Я посмотрел в окно. Серое утро. Стекло. Город.
– Её я беру на себя.
Игорь кивнул.
– Только без силовых решений.
Я перевёл на него взгляд.
– Ты серьёзно считаешь, что я не понимаю элементарных вещей?
Он выдержал паузу.
– После того, как ты оставил жену ночью на трассе? Да, я считаю нужным проговаривать очевидное.
Я замолчал. Потому что ответить было нечего. И потому что от того, что он сказал это вслух, внутри снова поднялась та же тяжёлая волна раздражения вперемешку со стыдом.
– Где она? – спросил Игорь мягче.
– У сестры.
– Хорошо. Значит, сегодня туда не едешь.
– Я не спрашивал совета.
– А я всё равно дам. Если поедешь сейчас, только ухудшишь. Она в остром шоке. Дай ей полдня. Потом отправь человека с документами, вещами, её телефоном и запиской. Без давления. Без требований. С предложением встретиться в присутствии юристов, если она хочет.
Я усмехнулся холодно.
– В присутствии юристов? С собственной женой?
– Если хочешь, чтобы она вообще села с тобой за стол, – да.
Собственной женой. Даже эта формулировка сейчас отозвалась болезненно. Собственной. Я вдруг понял, насколько глубоко во мне сидит это чувство владения. Не любви даже – права. Настолько глубоко, что мысль о ней в чужом доме, на чужом диване, в чужой безопасности уже вызывает во мне внутренний скрежет. Это было нехорошее чувство. Неправильное. Но честное. Я достал её телефон из ящика стола. Экран снова загорелся. На заставке – фотография моря. Без людей. Без нас. Странно. Я даже не знал, что у неё такая заставка. Сколько вообще я не знал о женщине, с которой прожил пять лет? Этот вопрос разозлил ещё сильнее. Не на неё. На себя.
ГЛАВА 10
ГЛАВА 10
ГЛАВА 10
Анастасия
К обеду мне привезли мои вещи. Не Максим. И даже не курьер в безликой служебной форме. Мужчина лет пятидесяти, один из водителей компании, которого я знала много лет. Сергей. Он всегда был сдержанным, почти незаметным, но сегодня в его глазах мелькнуло что-то похожее на смущение.
– Анастасия Викторовна, – сказал он тихо. – Велели передать лично.
На слове «велели» внутри всё болезненно сжалось. Конечно. Даже сейчас – велели. Я взяла коробку. Сверху лежал мой телефон, клатч, ключи, документы. Ниже – аккуратно сложенная одежда, бельё, косметичка, зарядка. Всё, что можно было собрать быстро и без моего участия. И конверт. Белый. Без подписи. Я знала, от кого он, ещё до того, как открыла. Внутри был только один лист.
«Настя, нам нужно поговорить спокойно. Я пришлю Игоря Руднева, если ты захочешь обсудить условия. До этого прошу не делать никаких публичных заявлений. Максим.»
Я перечитала дважды. Потом третий раз. И только после этого медленно опустила лист на стол. Вот так. Ни «прости». Ни «как ты». Ни «я виноват». Ни даже притворства. Только разговор, условия и просьба не делать публичных заявлений. Снова не жена. Риск. Фактор. Угроза. Я вдруг улыбнулась. Настолько холодно, что Лена, стоявшая напротив, нахмурилась.
– Что?
Я протянула ей лист. Она прочитала и вскинула глаза.
– Ну конечно. Конечно. Даже сейчас он думает не о тебе, а о том, чтобы ты не испортила ему фасад.
Я взяла свой телефон. Там было сорок три пропущенных вызова. Из них: двадцать один – от Максима, семь – от Людмилы Прохоровны, шесть – с неизвестных номеров, остальные – люди из нашего круга, чья «забота» всегда пахла любопытством. Ни на один звонок я не ответила. Потом открыла сообщения. От Максима было три: «Где ты?», «Тебя отвёз Власов?», «Ответь.» Я уставилась на последнюю строчку. Ответь. Без «пожалуйста». Без «ты в порядке?». Без «мне нужно знать, что ты жива». Просто – ответь. И я вдруг так отчётливо почувствовала, насколько исчерпано всё внутри, что даже не разозлилась. Словно после сильного ожога боль сначала есть, а потом нерв просто перестаёт проводить сигнал.
– Ты будешь отвечать? – спросила Лена.
– Нет.
– Правильно.
Но я всё равно продолжала смотреть на экран. И почему-то не на его сообщения. На одно имя в недавних звонках. Артём Власов. Видимо, номер оставили в отеле на всякий случай. Не знаю, зачем я нажала на него. Может быть, потому что хотелось ухватиться за что-то человеческое, не имеющее отношения к фамилии Громов. Он ответил быстро.
– Да?
– Это Анастасия.
– Я понял, – сказал он. И снова этот спокойный, ровный голос, от которого внутри становилось чуть тише.
– Я хотела… поблагодарить. За ночь. И за вещи утром.
– Не стоит.
– Стоит.
Он немного помолчал.
– Как вы?
Простой вопрос. Обычный. И именно от этого у меня перехватило горло.
– Не знаю, – честно ответила я. – Но уже лучше, чем на трассе.
Мне показалось, он чуть выдохнул.
– Это неплохой старт.
Я села у окна. Лена тактично вышла с кухни.
– Я верну вам деньги за отель и всё остальное, – сказала я.
– Когда захотите.
– Вы очень спокойно всё это воспринимаете.
– А как надо?
Я вдруг усмехнулась.
– Обычно люди или лезут в душу, или делают вид, что ничего не происходит.
– Я предпочитаю не делать ни того ни другого.
Да. Я уже заметила.
– Можно задать вопрос? – спросил он через секунду.
– Да.
– Вы в безопасности?
Я прикрыла глаза. Вот. Первый человек, который спросил об этом именно так. Не где я. Не что собираюсь делать. Не ответь. А в безопасности ли я.
– Да, – сказала я тихо. – Сейчас – да.
– Хорошо.
Он не спросил адрес. Не полез дальше. Не стал разыгрывать героя. И именно потому я вдруг поняла, что готова сказать больше.
– Он оставил меня на трассе.
Пауза. Очень короткая. Но в ней всё равно прозвучало сдержанное, холодное бешенство.
– Я догадался, – ответил Артём.
– И всё равно остановились.
– Да.
– Почему?
На этот раз пауза была дольше.
– Потому что когда-то никто не остановился для одного близкого мне человека, – сказал он. – С тех пор я не проезжаю мимо.
Я замерла. Вот откуда взгляд. Вот откуда спокойствие. Вот откуда знание, что утро всё равно наступает.
– Простите, – тихо сказала я.
– Не за что. Просто живите дальше, Анастасия.
Просто живите дальше. Как будто это что-то простое. Но, может быть, именно с таких простых, невозможных фраз всё и начинается.
ГЛАВА 11
ГЛАВА 11
ГЛАВА 11
Максим
Когда я увидел её звонок Власову в детализации, меня это разозлило сильнее, чем должно было. Я сидел у себя в кабинете, слушал Игоря вполуха, пока он рассказывал о рисках, о медийной стратегии, о документах, которые лучше подготовить заранее, и вдруг заметил входящий отчёт по её номеру. Обычно я не лез в такие вещи сам. Для этого были люди. Но сейчас открыл. И увидел. Она не ответила мне. Зато позвонила ему. Рациональная часть мозга тут же сказала: успокойся. Он помог. Это нормально. Другая часть, гораздо менее рациональная, ответила жёстко и мгновенно: нет, ненормально. Это моя жена. Она должна звонить мне. Должна. Я откинулся в кресле и с силой провёл ладонью по лицу. Вот она, правда, от которой невозможно отмахнуться: я всё ещё мыслил ею как своей территорией, хотя именно моими руками эта территория сейчас выжжена дотла.
Игорь замолчал на полуслове.
– Что?
– Ничего.
– У тебя лицо человека, который хочет кого-то убить.
– Не драматизируй.
Он усмехнулся.
– Это, я так понимаю, семейная фраза.
Я не ответил. Телефон завибрировал. Яна. Я смотрел на экран несколько секунд, прежде чем принять вызов.
– Да.
– У нас под домом журналисты, – сказала она без приветствия. Голос напряжённый. – Максим, ты обещал, что всё будет не так.
Конечно. Женщины всегда слышат обещания там, где мужчина просто откладывает катастрофу.
– Никому ничего не говори.
– Ты издеваешься? Моё имя уже в новостях. Мне звонят все. Даже мать. Что я должна отвечать?
– Ничего.
– А я для тебя вообще кто сейчас? – резко спросила она. – Мать твоего ребёнка, которую ты прячешь? Или временная проблема, пока ты разбираешься с женой?
Я закрыл глаза. Не сейчас. Только не это.
– Я приеду вечером.
– Мне не нужен вечер. Мне нужен ответ.
– Яна.
– Нет, это тебе нужен контроль, Максим. Всегда. Надо мной. Над ней. Над матерью. Над всеми. А потом ты удивляешься, что всё взрывается.
Я молчал. Потому что спорить с этим было бессмысленно.
– Ты хотя бы любишь меня? – спросила она вдруг.
И вот тут во мне всё окончательно оледенело. Не потому что вопрос был сложным. Потому что ответ на него уже существовал давно. И он был не тем, который хотелось бы услышать женщине, недавно родившей тебе сына.
– Я приеду вечером, – повторил я. И положил трубку первым.
Через минуту в кабинет снова позвонила мать. На этот раз я ответил сразу, на пределе раздражения.
– Что ещё?
– Не смей так разговаривать.
– Тогда не звони.
– Ты потерял голову? – в её голосе появились те самые ледяные ноты, которыми она пользовалась, когда хотела вернуть меня в детство. – У тебя жена исчезла, любовница на грани истерики, пресса уже пишет чёрт знает что, а ты позволяешь себе срываться на мне?
Я встал и подошёл к окну. Город лежал внизу холодный, правильный, собранный. Снаружи всё выглядело управляемым. Только не внутри.
– Это ты настояла на вчерашней сцене, – сказал я.
– Я настояла на правде.
– Ты настояла на публичном унижении.
– Не смей перекладывать на меня то, что начал ты, – резко ответила мать. – Если бы ты не тянул и не жил на две семьи, не было бы никакой сцены.
Я стиснул телефон.
– У меня не две семьи.
– Пока уже не одна. И если ты срочно не примешь меры, то не будет ни одной. Слушай внимательно, Максим. Анастасию нельзя сейчас давить. Но и отпускать нельзя. Если она уйдёт с шумом, ты получишь женщину, которую общество назначит жертвой. А мужчины вроде тебя в таких историях всегда платят больше, чем думают.
– Я разберусь.
– Тогда разберись. И приведи её в чувство до того, как она решит, что у неё есть право на месть.
Когда вызов закончился, я долго стоял у окна. Право на месть. Мать произнесла это с презрением. А я почему-то понял другое. Если бы вчера на трассе роли поменялись – если бы это меня выкинули, а она уехала, оставив ночью одного, – я бы сделал всё, чтобы разрушить её жизнь до основания. Значит, у неё это право есть. И, возможно, именно поэтому мне так тяжело было признать за ней реальную возможность ударить в ответ. Потому что до вчерашнего вечера я всё ещё, на каком-то глубинном уровне, считал Настю женщиной, которая умеет страдать, но не умеет бить. Похоже, я ошибался.
ГЛАВА 12
ГЛАВА 12
ГЛАВА 12
Анастасия
К вечеру я впервые за день осталась одна. Лена забрала детей, потом уехала по делам, оставив меня в своей квартире и заставив обещать, что я хотя бы немного поем. Я пообещала. Почти соврала. Аппетита не было совсем. Я ходила по комнате и собирала себя из мелочей. Сложила обратно документы. Проверила карту. Открыла банковское приложение. И тут меня ждало ещё одно открытие. Мои личные счета были активны. Деньги на них были. Немалые. Я смотрела на цифры и вдруг поймала себя на том, что раньше никогда не думала о них как о своей настоящей опоре. Потому что рядом с Максимом деньги перестают восприниматься как свобода. Они становятся фоном. Чем-то, что просто есть, но не принадлежит тебе по-настоящему, даже если формально доступ открыт. Теперь же я смотрела на баланс и впервые за долгое время чувствовала не роскошь. Воздух. Я могу снять квартиру. Я могу нанять юриста. Я могу прожить без его разрешения. Эта мысль была такой новой, что сначала даже не улеглась.
Потом я открыла галерею телефона. Зачем – не знаю. Просто палец сам пошёл в фотографии. Мы в Париже. Я улыбаюсь, ветер путает волосы. Он держит меня за талию и смотрит не в камеру, а на меня. Такой кадр обычно любят все: «посмотрите, как он на неё смотрит». И только я знаю, что через два часа после этого фото он сорвался на звонок, потом ушёл на встречу и вернулся под утро, даже не объяснив. Мы на яхте. Я в белом платье. Он в рубашке с закатанными рукавами. Красивые до неприличия. Мы дома перед Новым годом. На мне красная помада, на нём редкая улыбка. Снимки выглядели как доказательство любви. На деле это были доказательства того, как убедительно могут выглядеть иллюзии.
Я долго смотрела на них. Потом начала удалять. Не в порыве. Спокойно. По одной. Париж. Яхта. Новый год. Ресторан. Отель у озера. День рождения. Я удаляла не память. Я удаляла ложную версию своей жизни, в которой всё ещё можно было притворяться, что у нас была история любви, а не история присвоения. Когда дошла до свадебных фото, палец дрогнул. На них мы были молодые, слишком красивые и слишком уверенные, что сами выбрали свою судьбу. Я в белом кружеве. Он в чёрном. Взгляд у него уже тогда тот же – жёсткий, спокойный, уверенный, что мир ляжет так, как он считает нужным. А у меня в глазах такое открытое счастье, что смотреть больно. Я долго держала фото на экране. Потом нажала удалить. Не потому что не помнила. Потому что больше не хотела жить в музее собственной ошибки.
Телефон завибрировал. Номер незнакомый. Я уже хотела сбросить, но потом почему-то ответила.
– Анастасия Викторовна? Это Игорь Руднев.
Юрист Максима. Конечно.
– Слушаю.
– Максим просил передать, что готов встретиться в любое удобное для вас время. Лично. Или в моём присутствии. Как вам комфортнее.
Как вам комфортнее. Интересно, он репетировал эту фразу?
– Мне не комфортно вообще, Игорь Сергеевич.
На том конце повисла короткая пауза.
– Понимаю.
Нет, подумала я. Не понимаете. Но хотя бы не изображаете ложную близость.
– Что он хочет обсуждать? – спросила я.
– Прежде всего ситуацию. Ваши дальнейшие шаги. И возможные договорённости.
Договорённости. Снова язык не брака, а сделки.
– Передайте Максиму Андреевичу, что мои дальнейшие шаги касаются прежде всего меня. А с ним я буду говорить тогда, когда сама сочту нужным.
– Я передам.
– И ещё, – сказала я, сама удивившись собственному спокойствию. – Если он попытается давить через счета, имущество, охрану, связи или прессу, я сделаю всё максимально публичным. Прямо. С именами. Без красивых формулировок.
На этот раз пауза была длиннее.
– Я тоже это передам.
– Передайте.
Я закончила вызов и несколько секунд стояла, глядя в тёмное окно. Удивительное чувство. Я только что впервые за много лет разговаривала с частью мира Максима без страха. И, кажется, меня наконец услышали.
