Текст книги "Измена. Сын от любовницы (СИ)"
Автор книги: Яра Славцева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 9 страниц)
ГЛАВА 5
ГЛАВА 5
ГЛАВА 5
Анастасия
Иногда сердце не разбивается. Иногда оно просто перестаёт быть твоим. Словно кто-то вынимает его из груди, кладёт перед тобой на стол и холодным голосом объясняет, что оно не справилось со своей функцией. Я сидела рядом с Максимом и вдруг с пугающей ясностью понимала: всё это время я любила не человека, а возможность. Версию. Надежду на то, что под его жёсткостью есть глубина, под молчанием – чувство, под контролем – страх потерять, а не желание владеть. Нет. Под контролем был просто контроль. Под молчанием – удобство. Под нашей красивой жизнью – сделка, в которой я думала, что жена, а оказалась проектом с неисполненной задачей.
– Значит, вот как, – сказала я. Голос звучал спокойно. Слишком спокойно. Наверное, так говорят люди, которые уже не пытаются спасти ни разговор, ни любовь, ни себя прежних.
– Я для тебя была ожиданием результата.
– Не передёргивай.
– Не передёргивать? Ты только что сказал, что пять лет вкладывал в меня и не получил главного. Так говорят не о женщине. Так говорят о вложении, которое не окупилось.
Он резко перестроился в правую полосу.
– Хватит истерики.
Я медленно повернулась к нему.
– Это не истерика, Максим. Это момент, когда ты наконец слышишь правду без красивой упаковки.
Он ничего не ответил. И тогда меня прорвало. Не криком сначала. Словами.
– Я пять лет жила рядом с тобой, – сказала я, чувствуя, как каждая фраза сдирает с меня кожу. – Пять лет пыталась стать для тебя правильной. Удобной. Безупречной. Я училась молчать, когда мне хотелось говорить. Соглашаться, когда мне хотелось спорить. Улыбаться твоей матери, когда она резала меня взглядом на куски. Я проходила обследования, от которых дрожали ноги. Пила таблетки, от которых меня выворачивало. Лежала по ночам и считала дни цикла, как сумасшедшая. Молилась. Надеялась. Ненавидела своё тело. И всё это время ты, оказывается, просто ждал, сколько ещё я продержусь, прежде чем ты найдёшь рабочий вариант на стороне.
– Не так.
– А как? Объясни мне. Очень прошу. Объясни, как именно выглядит достойное название для мужчины, который делает ребёнка другой женщине, пока жена лечится от бесплодия.
Он резко выдохнул.
– Ты не понимаешь давления, под которым я живу.
Я даже засмеялась. Горько. Хрипло.
– Конечно. Бедный ты. Такая нагрузка. Такая ответственность. И поэтому тебе понадобилась другая женщина, чтобы сделать то, чего от меня ты не дождался.
– Мне нужен был сын.
Вот. Вот оно. Сказано вслух. Без обёртки. Без дипломатии. Без моей многолетней привычки додумывать за него лучшее. Я смотрела на его профиль и чувствовала, как внутри становится пусто. Так пусто, что уже не больно. Боль требует, чтобы в человеке ещё что-то оставалось. А у меня в тот момент осталась только ясность.
– Я была для тебя функцией, – произнесла я. – Красивой, дорогой, воспитанной, хорошо одетой функцией. И пока она не справлялась, ты держал её рядом из приличия. А потом нашёл женщину, которая смогла выполнить заказ.
– Замолчи.
– Нет. Сегодня – нет. Ты слишком долго говорил за нас обоих.
Он сжал руль так, что побелели костяшки.
– Я не обязан перед тобой оправдываться.
– А я больше не собираюсь тебя оправдывать.
Эти слова прозвучали между нами как что-то окончательное. Я увидела, как у него дёрнулась скула. Он был зол. Очень. Но ещё сильнее, кажется, его бесило другое: я перестала плакать. Перестала просить. Перестала искать в его словах лазейку к спасению. Я просто смотрела на него так, будто наконец увидела целиком. И ему это не нравилось.
– Что теперь? – спросил он после долгой паузы.
Я почти не поверила своим ушам.
– Что теперь? Это ты у меня спрашиваешь?
– Я спрашиваю, что ты собираешься делать.
Ах вот оно что. Не «что с нами». Не «как ты». Не «что я могу исправить». Что ты собираешься делать. То есть, каков масштаб угрозы. Я отвернулась к окну. Трасса казалась бесконечной. Чёрная лента, разрезающая ночь. Редкие фонари. Лес. Пустота.
– Я подам на развод, – сказала я.
Он повернул голову так резко, что машину чуть качнуло.
– Нет.
Я медленно перевела на него взгляд.
– Ты, кажется, не расслышал. Я. Подам. На. Развод.
– Ты не будешь принимать такие решения на эмоциях.
– А ты, значит, принимал свои на трезвую голову?
– Да. Чётко. Спокойно. Жестоко.
Я закрыла глаза на секунду. Потом открыла.
– Тогда и я – да.
Он усмехнулся. Но в этой усмешке не было ни тепла, ни даже снисхождения. Только опасная сталь.
– Ты не понимаешь, во что влезешь, если начнёшь это выносить наружу.
– Это угроза?
– Это факт.
– Правда? А факт ещё и в том, что твоя мать только что при полном зале получила от тебя в подарок внука от другой женщины. Думаю, общественность отлично оценит эту семейную сцену.
Он резко нажал на тормоз. Машину повело и остановило на обочине. Меня качнуло вперёд, ремень больно впился в грудь. Несколько секунд мы оба молчали. Двигатель работал. Фары резали темноту. Вокруг – ни домов, ни людей, ни звука, кроме нашего дыхания и тихого урчания мотора. Максим повернулся ко мне. И это уже был не тот мужчина, который держал лицо в зале. Не тот, кто спокойно принимал поздравления. Не тот, кто по утрам выбирал галстуки и строил бизнес-стратегии. Передо мной сидел человек, у которого сорвало внутренний предохранитель.
– Даже не думай, – произнёс он очень тихо. – Не смей втягивать в это мою мать, мои дела и людей, которые к тебе не имеют отношения.
Я смотрела на него и чувствовала странное, почти холодное спокойствие.
– А ты не смел делать из меня посмешище.
– Ты ничего не понимаешь в том, как устроен этот мир.
– Зато я отлично поняла, как устроен ты.
– Прекрати.
– Нет.
Я не повысила голос. И, кажется, именно это окончательно вывело его из себя.
– Я сказал – прекрати! – рявкнул он.
Я вздрогнула. Не от громкости. От того, что впервые за долгое время увидела его без маски целиком. Не холодного. Не сдержанного. Не властного. Испуганного. Да. Испуганного. Он боялся не моего крика. Не слёз. Не развода даже. Он боялся потери контроля. А я вдруг поняла, что именно это и есть его самое уязвимое место.
– Боишься? – спросила я тихо.
Он замер.
– Что ты сказала?
– Боишься, Максим? Что я перестану играть удобную роль? Что расскажу? Что не буду молчать, как всегда? Что в этой истории ты вдруг окажешься не победителем с наследником, а мужчиной, который предал жену и выставил её унижение напоказ?
– Замолчи.
– Нет. Слышишь? Нет. Я больше не собираюсь терпеть тебя. Твою мать. Твои решения за меня. Твои измены. Твоё холодное великодушие, от которого всегда пахло клеткой.
Он дышал тяжело. Смотрел на меня так, будто ещё шаг – и либо поцелует до боли, либо сломает что-нибудь в машине.
– Наш брак, – сказал он сквозь зубы, – это не только чувства. Это семья. Имя. Репутация. Структура. И ты не имеешь права рушить всё из-за своей обиды.
Я уставилась на него.
– Моей обиды?
– Да.
– У тебя ребёнок от другой женщины, Максим.
– И что? – бросил он вдруг с такой жёсткостью, что у меня заледенели руки. – Что ты хотела услышать? Что я должен был ждать вечно? Смотреть, как годы уходят, а у меня так и не будет сына? Я не мальчик, Настя. Я не живу чувствами. Я живу результатом.
Вот оно. Последнее. Настоящее. Безжалостное. Я кивнула. Раз. Ещё раз. Потом расстегнула ремень безопасности.
– Что ты делаешь? – спросил он.
– Выходу из машины.
– Сядь на место.
– Нет.
Я открыла дверь. Холод ворвался в салон.
– Настя, – его голос стал опасно тихим. – Закрой дверь и сядь обратно.
Я повернулась к нему.
– Между нами всё кончено, Громов.
Я впервые назвала его по фамилии. И это прозвучало так, будто я перечеркнула не только его имя, но и все годы рядом с ним. Он побледнел. Совсем чуть-чуть. Но я увидела.
– Ты совершаешь ошибку, – сказал он.
– Я уже совершила её. Когда решила, что смогу дождаться от тебя любви.
Я вышла. Каблуки утонули в мокром гравии. Холод ударил сразу – по ногам, по лицу, под платье. Воздух был острым, почти зимним. Я захлопнула дверь. Максим смотрел на меня через стекло. Лицо – камень. Глаза – темнее ночи.
– Утром я позвоню адвокату, – сказала я, хотя понимала, что он, возможно, уже не слышит из-за закрытой двери. – И это будет первое честное решение в моей жизни за последние пять лет.
Его губы шевельнулись. Я не услышала слов. Потом машина дёрнулась. На секунду мне показалось – сейчас откроется дверь. Он выйдет. Остановит. Скажет хоть что-нибудь настоящее. Не как всегда. Не приказом. Не угрозой. По-человечески. Но нет. Фары качнулись. Мотор взревел. И БМВ рванула с места, обдав меня холодной грязной водой из-под колёс. Красные огни быстро уменьшились, дрогнули в темноте и исчезли за поворотом. Он уехал. Просто уехал. Оставил меня одну на обочине ночной трассы. В платье, которое сам выбрал. С причёской, которую сам придумал. После вечера, на котором подарил матери внука от другой женщины.
Я стояла неподвижно. Несколько секунд. Может, минуту. Может, целую жизнь. Потом воздух со свистом вырвался из груди, и я поняла, что всё это время не дышала по-настоящему. Ночь была пустой. Тёмной. Безжалостной. Где-то далеко шумели машины, но здесь, на этом участке дороги, никого не было. Только мокрый асфальт, редкие отблески на лужах, лес по краям и я – слишком хорошо одетая для собственного унижения. Ветер рванул подол платья. Я обхватила себя руками. Холод пробирался под кожу быстро, но внутри было ещё холоднее. И вот тогда я наконец заплакала. Не красиво. Не тихо. Не так, как плачут женщины из высшего света, аккуратно прикрывая глаза салфеткой. Я плакала так, будто из меня вырывали всё разом – любовь, гордость, надежду, годы, доверие, тело, память. Слёзы текли горячими полосами по ледяным щекам, дыхание сбивалось, колени дрожали. Я пыталась стоять прямо, но в какой-то момент пришлось схватиться за дорожный знак у обочины, чтобы не упасть. Вот что осталось от моей великой любви. Ночная трасса. Холод. И пустота, в которой человек, ради которого ты сломала себя, даже не оборачивается.
Я не знала, сколько прошло времени. Холод уже начал отнимать чувствительность в пальцах. Каблуки тонули в сырой земле у края обочины. Волосы постепенно распадались, шпильки ослабли, несколько прядей липли к мокрым щекам. Я подняла голову только тогда, когда увидела вдалеке свет. Фары. Одна машина. Потом вторая. Первая промчалась мимо, не сбавляя хода. Вторая приближалась медленнее. Почему-то сердце дёрнулось. Вернулся? Максим? Он не мог просто уехать. Не мог же. Не после всего. Не оставив меня здесь. Внутри, вопреки здравому смыслу, вспыхнула короткая, унизительная надежда. Вот сейчас остановится. Вот сейчас выйдет. Вот сейчас скажет, что перегнул. Что был в ярости. Что не должен был. Что поедем домой. Что всё плохо, но не так. Что он…
Машина приблизилась. Свет ударил в глаза. Я шагнула ближе к краю дороги, прикрывая лицо ладонью. Это был не он. И в следующую секунду я ещё не знала, что именно эта остановка изменит мою жизнь окончательно.
ГЛАВА 6
ГЛАВА 6
ГЛАВА 6
Анастасия
Машина остановилась в нескольких метрах от меня. Не резко. Не с испуганным визгом тормозов. Спокойно, уверенно, как будто человек за рулём сначала оценил обстановку, а уже потом принял решение. Свет фар бил в глаза так сильно, что я не сразу разглядела силуэт. Открылась водительская дверь. Из машины вышел мужчина – высокий, в тёмном пальто, без лишней суеты. Он не бросился ко мне. Не начал с вопросов. Просто подошёл ближе, остановился на безопасном расстоянии и посмотрел. Я тоже смотрела. Наверное, со стороны я выглядела ненормально: женщина в вечернем платье посреди трассы, растрёпанные волосы, мокрые щеки, замёрзшие руки. Таких не оставляют на обочине без истории. И уж точно без беды.
– Вам нужна помощь? – спросил он. Голос был низкий, спокойный, без липкой жалости, которая всегда унижает сильнее самой боли.
Я открыла рот, но вместо слов вышел только сорванный вдох. Мужчина чуть нахмурился.
– Вы одна?
Я кивнула. Потом покачала головой. Потом снова кивнула. Боже. Я закрыла глаза на секунду, пытаясь собрать себя хоть в какую-то человеческую форму.
– Мне… – голос дрогнул. – Мне нужно в город.
Он молчал. Не торопил.
– Вас кто-то высадил? – спросил через несколько секунд.
Я усмехнулась. Нервно. Хрипло.
– Можно и так сказать.
Его взгляд задержался на моих голых плечах, на тонком шёлке платья, на каблуках, увязающих в мокрой обочине.
– Садитесь в машину, – сказал он. – Вы замёрзли.
Нормальная женщина, возможно, испугалась бы. Не села бы к незнакомцу. Спросила бы имя. Позвонила бы кому-то. Взвесила риски. Но в тот момент я уже стояла на обочине после того, как меня среди ночи оставил собственный муж. И как-то странно именно это сделало мир проще. Самое страшное уже произошло. Я подошла ближе. Мужчина открыл пассажирскую дверь, потом вдруг заметил что-то на заднем сиденье и, не говоря ни слова, достал оттуда плед. Серый. Тёплый. Кашемировый, судя по мягкости. Он набросил его мне на плечи без касания, почти аккуратно, как врач накрывает пациента, чтобы вернуть чувство границы.
– Спасибо, – выговорила я.
– Сядьте.
Я села в машину. Внутри было тепло. Спокойно. Пахло кожей, морозным воздухом и каким-то чистым, неброским парфюмом. Не резким. Не тяжёлым. Совсем не таким, каким пах Максим. От этого стало почему-то ещё больнее. Мужчина обошёл капот и вернулся за руль. Когда он сел, я наконец увидела его лицо лучше. Лет тридцать восемь. Может, сорок. Тёмные волосы с едва заметной сединой у висков. Спокойные серые глаза. Неброская, но очень чёткая внешность человека, который не старается производить впечатление, потому что давно знает себе цену.
– Куда вас отвезти? – спросил он.
Я назвала адрес. Свой. Слова прозвучали машинально, но, едва я их произнесла, внутри всё сжалось. Домой? В квартиру, где всё ещё висит его рубашка. Где в ванной его бритва. Где в гардеробной его костюмы. Где каждая вещь знает, что я жена Максима Громова, а я уже не уверена, кто я вообще.
– Нет, – сказала я резко.
Он повернул ко мне голову.
– Передумали?
– Да.
Я сглотнула.
– Отвезите меня, пожалуйста… в любой отель в центре.
В его взгляде что-то мелькнуло. Не любопытство. Понимание. Как будто он сразу увидел: дело не просто в ссоре. Дом сегодня не вариант.
– Хорошо, – сказал он. Без вопросов. Без ненужного участия. И именно за это я была ему благодарна почти до боли.
Мы тронулись. Несколько минут я просто сидела, вцепившись пальцами в край пледа, и смотрела на дорогу. Огни медленно возвращались. Сначала редкие, потом чаще, потом всё больше признаков города. Мир снова становился обитаемым, но меня это почему-то не успокаивало.
– У вас телефон с собой? – спросил он.
Я резко опустила взгляд на пустые руки. Клатч остался в машине Максима. Телефон тоже. У меня не было ничего. Ни сумки. Ни документов. Ни денег. Ни ключей. Ничего. Меня вдруг накрыло таким стыдом, что стало трудно дышать. Меня выбросили из машины не только как жену. Как человека, у которого даже нет с собой собственной жизни.
– Нет, – сказала я. – Всё осталось… там.
Он помолчал.
– Понятно.
И снова без расспросов.
– Я могу оплатить вам номер, – произнёс он спокойно. – А утром разберётесь.
Я повернулась к нему.
– Я верну.
– Не сомневаюсь.
Что-то в этом ответе – простом, сдержанном – вдруг тронуло меня сильнее, чем должно было. Возможно, потому что в нём не было снисхождения. Он не делал мне одолжение. Он просто решал проблему.
– Как вас зовут? – спросила я.
– Артём Власов.
Я кивнула.
– Анастасия.
– Я понял.
Я посмотрела на него удивлённо.
– Как?
Он на секунду перевёл взгляд на мою левую руку. Кольца не было. Я оставила его дома утром, потому что оно цепляло тонкую ткань платья. Ирония была бы почти смешной, если бы не хотелось выть. А потом Артём чуть заметно кивнул в сторону приборной панели, где мягко светился экран его телефона, подключённого к машине. Там висело уведомление новостей. Я не сразу вчиталась. А когда вчиталась – внутри всё оборвалось. «На юбилее Людмилы Громовой сын бизнесмена Максима Громова неожиданно представил публике своего новорождённого наследника». Ниже – мутное фото из зала. И я. За столом. Бледная, прямая, живая декорация к его триумфу. Я резко отвернулась к окну. Вот как быстро всё произошло. Ещё час назад это был семейный вечер. Сейчас – уже новость. Сплетня. Информационный повод. Скандал, который к утру обрастёт версиями, подробностями, комментариями «близких к семье источников» и сотней догадок о том, где была жена в момент, когда муж объявлял о сыне.
Меня затошнило. Артём заметил. Убавил скорость.
– Сейчас доедем, – сказал он.
И почему-то именно в этот момент мне впервые за вечер захотелось не держаться. Не быть красивой. Не быть достойной. Просто свернуться и исчезнуть. Но я выпрямилась. Потому что если человек всё ещё не умер внутри, то привычка держать спину иногда работает лучше любой терапии.
Отель оказался небольшим, дорогим, без показной роскоши. Тёплый свет, мрамор, тишина, мягкий ковер, вежливые сотрудники, умеющие не задавать лишних вопросов. Артём всё оформил быстро. Я стояла рядом, завернувшись в его плед, в вечернем платье, с размазанной тушью и ощущением, что нахожусь внутри чьего-то дурного сна. Администратор ни разу не посмотрел на меня с любопытством. За это я мысленно была готова вручить ему орден. Когда ключ-карту наконец положили на стойку, я тихо сказала:
– Спасибо.
Артём повернулся ко мне.
– Вам нужно что-нибудь ещё? Одежда? Врач?
Я покачала головой.
– Нет.
И тут же поняла, что это неправда. Мне нужен был целый новый скелет. Новая кожа. Новое прошлое. Но таких услуг отели не предоставляют. Он, кажется, понял и это.
– Тогда ложитесь спать. Утром будет проще.
Я посмотрела на него.
– Вы говорите так, будто знаете.
В его глазах мелькнула тень. Едва заметная.
– Знаю, – ответил он.
И ушёл прежде, чем я успела задать ещё хоть один вопрос.
ГЛАВА 7
ГЛАВА 7
ГЛАВА 7
Максим
Я проехал четыре километра. Четыре. Потом ударил по тормозам так резко, что машину повело. Внутри стояла тишина, в которой вдруг стало слышно всё: моё дыхание, щелчок поворотника, гул двигателя, стук крови в висках. И одно-единственное осознание. Я оставил её на трассе. Настю. Одну. Ночью. В платье. Без телефона. Без сумки. Без всего. Я сжал руль и выругался сквозь зубы – впервые за долгое время не про себя, а вслух, с такой яростью, будто хотел расколоть воздух. Это уже было не про ссору. Не про брак. Не про ребёнка. Не про мать. Это было про границу, которую нельзя переходить ни при каких обстоятельствах. А я перешёл.
Развернулся резко, не думая о безопасности, о правилах, ни о чём вообще, кроме одной картинки: она стоит на обочине, волосы растрепались, плечи голые, глаза сухие и слишком большие от шока. Я нажал на газ. Слишком сильно. Фары полосовали ночь, встречные машины раздражали, каждый медленный водитель впереди казался помехой, которую хотелось снести. Меня трясло не снаружи – внутри. Редкое, почти забытое состояние. Когда контроль не просто ускользает. Когда ты понимаешь, что уже сделал что-то, чего не сможешь отменить даже самым правильным следующим шагом.
Я опоздал, едва успев это осознать. Место, где я её оставил, было пустым. Я затормозил прямо у обочины, вышел, осмотрелся. Никого. Только тёмная дорога, ветер и следы каблуков в сырой земле у края. Сердце ударило где-то слишком высоко. Под горлом. Я прошёл несколько метров вдоль трассы. Потом обратно. Пусто. Мозг начал работать быстро и жёстко. Вариант первый: поймала попутку. Вариант второй: кто-то подобрал. Вариант третий… Я оборвал мысль. Достал телефон. Позвонил ей. Гудки не пошли. Конечно. Её телефон остался в машине. На заднем сиденье, между её клатчем и моим пиджаком. Я выругался снова. Уже громче.
Потом набрал охрану клуба.
– Мне нужна запись с парковки и прилегающей дороги, – сказал я без приветствия. – Немедленно. И свяжитесь с патрульной службой на выезде. На трассе от клуба женщина одна. Была. В вечернем платье. Мне нужен каждый автомобиль, который останавливался на этом участке за последние пятнадцать минут.
– Максим Андреевич…
– Сейчас.
Я сбросил вызов и снова оглядел тёмную дорогу. Сейчас, когда её не было видно, воображение работало против меня. Слишком тонкое платье. Слишком высокий каблук. Чужая машина. Чужие руки. Холод. Страх. Настя никогда не была беспомощной в обычном смысле. Но мир вокруг неё был устроен так, что его грубая сторона почти не касалась её напрямую. Ей не приходилось среди ночи ловить такси на трассе. Не приходилось просить помощи у незнакомцев. Не приходилось быть одной по-настоящему, без привычного слоя защиты из денег, водителей, адресов, контактов и моего имени. А сегодня всё это я сам у неё отнял.
Через семь минут мне перезвонили.
– На записи видно, что через три минуты после вашего отъезда рядом с ней остановился тёмный «Мерседес». Женщина села внутрь. Машина ушла в сторону города.
Я замер.
– Номер?
Мне назвали номер. Я сразу записал. Ещё до того, как положил трубку, уже отправлял запрос человеку, который занимался безопасностью компании. Пробить владельца. Сейчас. Ответ пришёл быстро. Артём Власов. Фамилия ударила знакомо. Я перечитал ещё раз. Власов. Конечно. Совпадение? Возможно. Но я не любил совпадения. Артём Власов. Инвестиции. Девелопмент. Несколько крупных объектов за последние годы. Пересекались мельком на двух мероприятиях. Не друзья. Не партнёры. Но лицо я бы вспомнил. Сдержанный. Чистый. Не болтун. Хуже всего было то, что он не был случайным идиотом. Это означало, что если Настя села к нему, она почувствовала достаточно безопасности, чтобы довериться. Эта мысль вызвала раздражение, почти несоразмерное ситуации. Не потому что я не хотел, чтобы её спасли. Потому что это сделал не я.
Я сел обратно в машину и поехал домой. Не потому что успокоился. Потому что теперь нужно было собирать последствия. В квартире было темно. Слишком тихо. На заднем сиденье я забрал её телефон и клатч. Поднялся. Открыл дверь своим ключом. Вошёл. Дом встретил меня идеальным порядком. Идеальным. Как будто здесь всё ещё живёт та же пара, что утром уезжала на юбилей моей матери. Я прошёл в спальню. На туалетном столике лежали её духи. Щётка. Заколка, которую она не использовала. На кресле – халат. В ванной – тюбик её крема открыт именно так, как всегда открывала только она. Слишком много её. Слишком отчётливо. Я сел на край кровати и положил её телефон рядом.
Экран загорелся от касания. Десятки пропущенных с неизвестных номеров. Сообщения. Уведомления. Уже полезла пресса. Уже шли звонки. Уже начиналось. Мать позвонила сама.
– Где Настя? – спросила без приветствия.
– Не у тебя ли должна быть интуиция на такие вещи? – ответил я холодно.
– Не смей разговаривать со мной таким тоном. Что произошло на террасе?
Я закрыл глаза.
– То, что должно было произойти раньше.
– Она устроила сцену?
– Нет.
– Тем хуже, – отрезала мать. – Тихие женщины опаснее. Ты понимаешь, что если она сейчас пойдёт в публичный скандал, это ударит по всем?
Конечно. Вот что волнует её в первую очередь. Не то, что сын выбросил жену из машины. Не то, что у семьи катастрофа. Ударит по всем. Я вдруг почувствовал такую усталость, что захотелось швырнуть телефон в стену.
– Я сам разберусь.
– Разберёшься? Максим, ты уже довёл до того, что она ушла с юбилея. Сделай всё, чтобы к утру она молчала.
Я отнял телефон от уха и несколько секунд просто смотрел в темноту. Потом нажал отбой. К утру она молчать не будет. Я уже понял это по глазам на террасе. И, возможно, впервые за весь вечер испугался не того, что она может сказать. А того, что после этого уже не вернётся.
