Текст книги "Сильнее смерти (СИ)"

Автор книги: Яна Завацкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 6 страниц)

– Если я поставлю укол, боль пройдёт. Ты этого хочешь?

Кельм снова ничего не ответил.

Наверное, не было бы ничего плохого в том, чтобы сказать – хочу. Но горький опыт уже научил его – боль не пройдёт никогда. Будет только хуже. Если бы палач хотел снять ему боль, он сделал бы это, не задавая вопросов.

– Померьте давление, – посоветовал другой голос, – мне не нравится, как он выглядит.

На другую руку Кельму надели браслет. Браслет сжал руку, истерзанный нерв выдал новую порцию боли.

– Ладно, – пробормотал Линн, – говорить сможет.

Он присоединил прозрачную трубку к катетеру, торчащему у ключицы. Кельм понял, что ему снова капают что-то. Давление… болевой шок? А что может быть у человека, если обнажить ему нервы? Если простая контузия иной раз вызывает такие боли, что человек кричит по ночам.

Линн снова что-то говорил. Кельм почти не слушал и не реагировал. Прислушивался к ощущениям. Через некоторое время боль стала поменьше. Не прошла совсем – но если сидеть неподвижно, то уже почти и не ощущалась. Кельм начал засыпать. Глаза закрывались.

Линн требовал – не спать. Угрожал, что начнут резать снова. В конце концов оттянул Кельму веки и закрепил их липучками. Из глаз обильно потекли слёзы, было дико неприятно и больно, но к этому Кельм уже почти привык. Линн стал требовать от него ответа на какие-то вопросы, простые и безобидные, временами Кельм отвечал, не соображая, что говорит.

Потом Линн куда-то исчез, рядом оказался тот пепельноволосый, Гелан.

– Кельмин, смотри на меня.

– Я ничего не вижу, – сказал он. Теперь он, может, и видел бы – но глаза невыносимо резало, и слёзы закрывали поле зрения.

– Если не будешь закрывать глаза, я сниму зажимы, – Гелан протянул руку и освободил ему веки. Кельм зажмурился. Он ждал, что Гелан снова начнёт требовать открыть глаза, и наслаждался секундами облегчения.

– Кельмин, слушай меня внимательно, – заговорил дараец, словно не замечая того, что глаза пленного закрыты, что он отдыхает, – Моё имя Арс Гелан. Я заместитель начальника центра разработки виртуального оружия. Занимаюсь кадрами. Если ты согласишься на сотрудничество с нами, будешь работать со мной. В нашем центре. Вен иль Таэр уже у нас работает.

Кельм наконец открыл глаза. Хотелось вытереть лицо, мокрое от слёз, но руки привязаны. Внезапно Гелан протянул руку и салфеткой обтёр ему лицо. Осторожно, словно стараясь не причинять боли.

– Тебе нет особого смысла сопротивляться, – продолжал Гелан, – есть вещи, которые никому не выдержать. Это не в человеческих силах.

Почему-то голос Гелана действовал противоположным образом – говорил он примерно то же, что и Линн, и остальные мучители, но ему хотелось возражать. С ним хотелось спорить.

– Лени выдержала, – сказал Кельм.

– У неё не выдержало тело. И психика.

– Поэтому её убили.

– Она физически гораздо слабее тебя. Неверно рассчитали дозы воздействия. С тобой будут действовать осторожнее. Такие проколы в атрайде редко допускают.

– То есть её убили, потому что дальше добиваться было бесполезно? Её уже нельзя было восстановить?

– Ты правильно уловил суть, – сказал Гелан, как показалось ему, с лёгкой насмешкой. Кельм почувствовал внутри нарастающую ярость. Даже сквозь приглушённое, под наркотиком, состояние. Это была бессильная ярость – худшее и страшнейшее из чувств.

– Я буду ждать, пока убьют меня, – прошептал он.

– Тебя не убьют. Тебя будут восстанавливать – и снова резать. Мальчик, это может длиться годы. Ты это понимаешь? Нам ведь некуда торопиться.

Кельм молчал.

– Лучше согласиться на сотрудничество сейчас, чем тогда, когда в итоге ты превратишься в развалину. Ты молодой, тебе ещё жить и жить…

Кельм посмотрел на дарайца. Молодой? Он вдруг понял, что последние время ощущает себя глубоким стариком. Даже если он каким-то чудом выйдет отсюда – ему останется только доживать.

Хотя бы потому, что не живут после такого.

Беседы с ним продолжались. Кельм по-прежнему не мог вставать, не мог даже двигаться, но отсюда его больше не уводили. Впрочем, давали иногда поспать – хотя и редко. Ухаживали, даже переодевали в свежее. Психологам, очевидно, не хотелось работать с воняющей развалиной. Кельму это было всё равно – лишь бы поменьше трогали. Ему больше не вводили наркотиков. И хотя боль была не такой острой, как вначале, она терзала постоянно. Потревоженные, воспалённые нервы не давали покоя. Временами допрашивающие усиливали боль, доводили её почти до предела, расковыривая раны, касаясь обнажённых нервов. Но это делали редко. Кельм не мог бы вспомнить, кто, когда и о чём говорил с ним. Часто он приходил в отчаяние. Но чем дальше, тем больше проникался полным безразличием к тому, что с ним происходит, боялся только новой боли.

С ним работала и Вилна. Она была не лучше и не хуже других. Но Кельм ненавидел её больше. В её присутствии не хотелось спать. Он привык на Тверди относиться к женщинам бережно – на Тверди они обычно слабее мужчин. Но Вилну он убил бы сразу, при первой возможности. Её даже не просто убить хотелось, а сделать сначала что-нибудь такое… он не знал точно, что. Но она слишком сильно унизила его. Такое невозможно было простить.

Тем более что она, казалось, точно чувствовала его состояние и говорила именно на эти темы, стараясь растравить ещё сильнее.

– Тебе не нравилось со мной трахаться? Мне кажется, ты меня ненавидишь.

– Правильно кажется.

– Но за что? – голубые глаза Вилны удивлённо распахивались. – Мне казалось, у тебя были такие оргазмы… ты был удовлетворён, разве не так? Ты проявил себя как мужчина. Кельм, ты должен гордиться – у тебя такая потенция. Женщина тебя хвалит!

Кельм отводил глаза. Всё, что он мог сказать на это, прозвучало бы глупо.

Лишь однажды он посмотрел на неё и сказал:

– Я не животное.

– А мы, по-твоему, животные? – поинтересовалась Вилна.

– Вы хуже, – воспоминания нахлынули на него, и он замолчал, сжав зубы. Что тут говорить? Тут стрелять надо.

– Вы… как гнуски, – наконец выговорил он.

– У гнусков, кстати, нет секса в нашем понимании. Партеногенез. Это искусственные существа. А если ты считаешь нас жестокими… Кель, мне это странно слышать от дейтрина! Мне жаль тебя. Жаль, что приходится применять к тебе такие меры. Но ведь в итоге это всё необходимо для твоего исцеления. Искалечили тебя в Дейтросе. Тебя же калечили всё детство… одни только телесные наказания чего стоят.

Кельма пороли в школе три раза за всю жизнь. И один раз влетело от отца. И только один из этих случаев – как раз в вирсене, когда на него наговорили, – он воспринимал как обиду и несправедливость. По правде говоря, эта проблема никогда особенно его не занимала, и всё это не казалось чем-то ужасным или даже заслуживающим внимания.

– Тебя с двенадцати лет заставляли воевать. Хорошо, пусть с четырнадцати. Но военное училище с двенадцати. У тебя сломана психика. Промывание мозгов. Жёсткая психическая обработка церкви и государства. Сейчас мы делаем то же самое, потому что нет другого выхода – иначе тебя не вылечить. Ты больной, несчастный человек, понимаешь? Ты даже не представляешь, что такое норма. Как можно быть счастливым. Вся твоя жизнь была беспросветным серым существованием с мелкими радостями мазохиста.

– Кого-кого? – не понял Кельм.

– Есть психосексуальное извращение – когда человек получает физическое наслаждение от собственных страданий и унижения. Другая сторона – садизм, получение удовольствия вплоть до оргазма от чужих страданий, – пояснила психолог.

Кельм подумал. Да, вроде он что-то слышал – никогда всерьёз не занимался психологией, в квенсене давали только самые основы. Насчёт удовольствия от чужих страданий – пожалуй, он мог припомнить пару таких знакомых.

– По-моему, мне никакие страдания никогда удовольствия не доставляли, – сказал он. Почему-то эта мысль была крайне унизительной. Вилна уловила это.

– Поскольку сексуально ты не развит абсолютно, у тебя это извращение не выражается в возбуждении и оргазме. Но у тебя развилось соответствующее психическое нарушение. Это часто бывает на почве христианства, религии, которая ломает людей, – поэтому, из соображений гуманизма, христианство у нас запрещено. Ты уверен, что не имеешь права на комфорт, покой и удовольствия. Тебе кажется, что ты отвечаешь за всё, что происходит в мире. И да, в определённой степени ты стремишься к страданиям, потому что тебе кажется, что ты обязан страдать, работать и воевать и что за это ты будешь каким-то – пусть духовным – образом вознаграждён. Ты чувствуешь удовлетворение, когда, по твоему мнению, ведёшь себя правильно. И всё это тебе нравится.

Кельм ошеломлённо смотрел на неё. Невозможно было не признать – она права. Всё, что она говорит, – правда. Но он привык думать, что это хорошо, что к этому надо стремиться..

– Вот и сейчас ты сопротивляешься потому, что считаешь низким и неправильным думать о себе. Мы заставляем тебя думать о себе. Вплоть до боли, потому что боль любого альтруиста заставит сосредоточиться на себе самом. Ты никогда не рефлексировал – а вот теперь начал. Ты всё ещё мыслишь в категориях войны – предательство, враги, свои. А что произошло фактически? Ты обрёк на муки и смерть любимую девушку. Предал её. Теперь остался один и наслаждаешься сознанием своей правильности. Разве не так?

– Не так, – ответил Кельм, но из чистого упрямства. Потом он подумал, что давно перешагнул границу, о которой предупреждали, – начал прислушиваться к тому, что говорит эта сука, и даже возражать ей мысленно. Его действительно ослабили так сильно?

– Я не буду убивать дейтринов, – сказал он.

– Да? Но ты убивал дарайцев. Разве для Бога твоего есть разница между людьми? Разве ваш же Христос призывал делить людей на своих и чужих?

Кельм замолчал, сбитый с толку. Вообще-то она права. Наверное. Он знал, что – неправа, но не представлял, как можно это доказать и объяснить. Хотя бы самому себе.

– Наш мир, в отличие от вашего, предоставляет возможность каждому человеку жить и развиваться в счастье и довольстве. У нас просто другой принцип существования. Каждый – абсолютно каждый – должен думать прежде всего о самом себе, о своих желаниях, затем о близких людей. Человечество или какие-то идеи – это вообще несущественно. Это забота философов. Отдельного человека это не должно касаться. Знаешь, как работают муравьи? Когда они тащат добычу в муравейник, каждое насекомое толкает в собственном направлении – а в результате добыча движется вперёд. Когда каждый думает о себе и, может быть, о своей семье – в итоге мы получаем правильное, гармоничное развитие всего общества. Поэтому лучшее, что ты можешь сделать для мира, – стать счастливым. Таковы законы природы, Кельм. Ты можешь что-то придумывать сверх них, но ты не можешь их изменить.

– Ты зря стараешься, Виль, – сказал он, – я всё равно не буду на вас работать.

Туун больше, чем другим, удавалось разговорить Кельма. Он реагировал на неё. Он иногда начинал ей отвечать, даже спорить с ней.

– Пойми, Кельмин, ты искалечен психически. На войне невозможно остаться нормальным человеком. Именно поэтому в нашем обществе… у нас есть очень небольшое число профессиональных офицеров, и они редко принимают непосредственное участие в боях. Это штабисты. А в качестве бойцов используются роботы и вообще техника, в Медиане же – вангалы. Ты имел с ними дело?

– Да.

– Возможно, ты заметил, что их умственное развитие несколько заторможено, усилена агрессия. Они абсолютно нечувствительны. У них высокий порог и болевой чувствительности, и эмоциональной. Ну и физическое развитие. Только их мы используем в боях. Конечно, вынужденно. Это тоже не слишком гуманно, но у нас нет иного выхода, мы воюем против вас, и… По крайней мере, обычные люди не должны страдать. А у вас…

– А у нас всё наоборот, – сказал Кельм, – мы используем в боевых действиях даже не обычных людей… Самых чувствительных. Эмоциональных. Психически неустойчивых. У нас полквенсена было таких.

– И это преступление, – заметила Туун, – заставлять творческую личность воевать…

Кельм усмехнулся. В тоорсене он был одним из лучших учеников. Ярко выраженные способности к лингвистике. Вот и дарайский он знал прекрасно. И два триманских языка. Однажды победил в краевом конкурсе по лингвистике. Уже делал самостоятельные художественные переводы. Наверное, он стал бы блестящим филологом…

Он никогда не жалел о назначении в квенсен. И никогда – даже сейчас – не захотел бы вернуться обратно и всё переиграть. Стать кем-то другим.

Впрочем, он стал отличным солдатом, как в Медиане, так и на Тверди. Ему вообще всё удавалось.

Жалко бывало Лени и таких, как она. Не очень-то приспособленных и сильных. В квенсене им приходилось тяжело. Но Кельм знал точно – и Лени никогда не хотела другой судьбы.

Постепенно боль уменьшалась, в спокойном состоянии он то ли её уже не чувствовал, то ли просто привык. Раны заживали, видимо. Тогда Линн отдал очередное распоряжение – больше Кельму не давали пить. И есть тоже.

Беседовали с ним почти непрерывно, давая лишь короткие передышки на сон. Сам Линн, Вилна, ещё двое психологов или Бог весть, кем они там были, изредка появлялся и Гелан. Кельм уже не замечал особой разницы между ними. Он почти не слышал того, что ему говорили, временами прорезалось что-то острое и болезненное – и всё. На пятый день он понял, что значит умирать от жажды. Язык стал огромным и сухим и с трудом ворочался во рту. В глазах висел огненно-белый шар, заслоняя окружающее… Где-то на периферии маячило сухое зеленоглазое лицо. Кто это? А, Гелан.

– Кельм, если ты не согласишься сейчас, следующим этапом будет новая операция. Ты ведь не хочешь этого? Другая операция. Ты думаешь, это всё, что есть в арсенале атрайда? Нет, далеко не всё.

Гелан говорил вяло, его слова доносились словно сквозь туман. И лицо было далеко, за сияющим в глазах, нестерпимо слепящим светом.

– Тебе не страшно, гэйн?

– Пить, – сказал Кельм, тупо глядя на своего мучителя.

– Ты получишь пить, когда согласишься работать, – спокойно ответил Гелан. Кельм отвёл взгляд. Смотреть было больно. А глаза закрыть он уже боялся, опять начнётся крик, удары, попытки разбудить. Ему вдруг захотелось помолиться. Матерь Божья, сказал он, молись о нас грешных. Вдруг он понял, что говорит вслух. Ныне и в час нашей смерти. И это – «в час смерти» – вдруг резануло остротой, ведь скоро уже настанет этот час, и скорее бы он настал. Он вдруг увидел, что лицо Гелана нависает над ним. Свет исчез, и теперь Кельм видел лицо ясно и чётко. Глаза. Светлые и блестящие. Блестящие. Влажные. Вода. Вдруг ему пришла странная фантазия – он уже умер, и на него смотрит Господь, и в этом взгляде – невозможная, неземная любовь и нестерпимое страдание – страдание и сочувствие ему. Ничего? – как будто спросили эти глаза. – Ты ещё можешь терпеть?

– Ничего, – прошептал Кельм, – ты ведь тоже… и Лени… я смогу. Только забери меня потом.

Лицо исчезло, и Кельм сообразил вдруг, что совсем свихнулся, что не было тут никакого Господа, а была эта сволочь, кадровик из центра виртуального оружия.

– Я надеюсь, вы понимаете, что делаете, – говорил кадровик скучающим голосом, – у него галлюцинации. Линн, мне не нужен мёртвый работник. Или безнадёжно искалеченный. Девочку вы уже довели… Если это будет продолжаться, я свяжусь с министром. Поставлю вопрос о вашей компетентности.

– Сядьте, пожалуйста, – пригласил Линн, – выпить хотите?

– Нет, спасибо, – отказался Гелан.

– Видите ли, вир-гарт, – психолог был сама любезность, – мне бы хотелось посвятить вас в некоторые подробности нашей работы. Вы сами вызвались присутствовать на терапевтических беседах и даже вести их иногда в качестве дежурного наблюдателя. Но на неподготовленного человека наши методы могут произвести слишком сильное эмоциональное впечатление. Я бы даже сказал, они похожи на пытки…

– Я бы даже сказал, это и есть пытки, – заметил Гелан.

– Вот именно что нет. Наши методы имеют совершенно другую цель. А именно – помочь человеку измениться, стать другим. Попутно, конечно, мы решаем задачу для вас. Но вас гэйн интересует как работник, а нас – как личность. Мы хотим помочь ему раскрыться и преодолеть внушённые стереотипы. Я бы сказал, в случае с Кельмином мы имеем дело с тяжёлым и сложным сопротивлением. Но теоретически, при правильной методике, изменить можно любого человека. Ведь это основная цель атрайда – сделать человека пригодным для существования в дарайском обществе высокого благосостояния.

– Ну да, нужно быть сумасшедшим, чтобы не желать жить так, как мы, – согласился Гелан, – это явно психические проблемы. Но разве психические заболевания поддаются лечению?

– Это не заболевание, – с готовностью ответил Линн, – это неправильные установки, следствие воспитания. Их можно изменить!

– Вы думаете?

– Я бы сказал, вам нужно знать основы. Если хотите, я дам вам список литературы. Вкратце – вначале нам нужно любой ценой сделать так, чтобы человек стал слабым и дезориентированным. Ощутил себя ребёнком. Мы это так и называем – «стадия младенца». Я смотрел записи ваших бесед с гэйном. Вы пытались логически доказать ему, что сотрудничество выгодно. На этом этапе безразлично, что говорить, хотя мы как психологи пытались ещё и вербально воздействовать на его психику. Но физическое состояние очень важно. Мы сводим его к состоянию инвалида, это расслабляет психику сильнее, чем наркотики, гипноз или любые вербальные методы. Достаточно длительное ощущение полной пассивности: физической, ментальной, душевной – и нужное состояние достигнуто. Конечно, мы составляем вначале психопрофиль. Мы действуем разными методами. Работа с этим гэйном идёт успешно, именно так, как предполагалось. Потребуется не менее десятка циклов временно калечащих операций, прежде чем мы начнём достигать нужного состояния.

– А если он умрёт раньше? – спокойно спросил Гелан.

– Мы ведём постоянный медицинский контроль.

…На этот раз ему стали пилить палец на ноге. Продолжалось это долго. Кельм терял сознание. Ему капали что-то. Давали отдохнуть. Открывали ранку и продолжали пилить.

Голосовые связки ему не резали. Он просто не мог больше кричать, голос был сорван от крика. Всё, что у него вырывалось, – тихий шёпот или сипение.

Потом Кельму отрезали поэтапно две фаланги пальцев на левой руке.

Потом перепилили локтевую кость и оставили рану открытой.

Медсестра молча обработала ему пересохший рот какой-то жгучей гадостью. Кельму не давали пить. Только капали и капали жидкость внутривенно. Слизистые трескались, пересыхали, и это было мелочью по сравнению с остальными мучениями. Дополнительной досадной мелочью. Медсестра возилась там где-то с судном, он почти не понимал, что с ним делают. Он вообще уже привык к тому, что тела как бы и не существует. Это была спасительная мысль. Он – только мозг. Ассоциировал себя с мозгом. Руки, ноги – это всё ему как бы не принадлежит. Медсестра стала менять повязку на ступне. Пальцы – теперь отсутствующие – нестерпимо болели. Медсестра не очень-то церемонилась, дёргала наклейки, отчего всю ногу пронзало болью. Но ведь нога ему и не принадлежит. Это что-то другое болит, отдельное от него.

Конечно, от настоящей боли это не спасало. Когда тебе начинают пилить кость или раздражать нерв, да что там, просто пропускают ток через приложенный электрод – уже невозможно дистанцироваться от больного места, потому что болит всё тело, болит сам мозг, сама душа, горит буквально всё, что только составляет личность. Тогда уже деваться некуда. Тогда сам превращаешься в боль. Но к мелким досадным неприятностям он привык.

Линн уселся рядом с ним. Положил руку на его левое предплечье поверх бинта. Просто положил. Но Кельм напрягся. Сломанную кость зафиксировали не гипсом, простой повязкой. Достаточно слегка нажать на бинт. Совсем чуть-чуть…

Линн с интересом наблюдал за его лицом.

– Зачем вы это делаете? – спросил Кельм. Голос начинал восстанавливаться. Выходил уже не тихий шёпот, а охриплость, как при сильном ларингите. Иногда почему-то голос срывался, как в подростковом возрасте, в петушиные нотки. Как будто Кельм снова проходил мутацию.

– Что делаем? – уточнил Линн.

– Всё… это… зачем? Если я соглашусь… я всё равно после этого… не смогу работать. Зачем вам… такое?

– Сможешь, – уверенно сказал Линн, – мы не предпринимаем необратимых шагов. Не калечим. Ни физически, ни психически. Или делаем это минимально.

– Вы же ничего от меня не добьётесь… если не добились до сих пор… вы не понимаете?

– Ты всё ещё так уверен в себе, дейтрин? Ты считаешь, что вытерпел достаточно много и что мы вот-вот сдадимся? Зря. Работа с тобой, серьёзная работа, только начинается.

Линн надавил на бинт. Лицо Кельма исказилось, он захрипел, из глаз обильно побежали слёзы. Сквозь назойливый шум и зудение в ушах доносился голос психолога.

– Мне достаточно шевельнуть пальцем, чтобы ты начал корчиться от боли. Постепенно ты усвоишь этот урок. Ты уже научился очень многому. Ты стал другим. Гораздо мягче, податливее. Ты охотнее разговариваешь. Оправдываешься. Отвечаешь на вопросы. Это неизбежно, и так будет.

Кельм закрыл глаза. Боль постепенно отпускала, пройдя самый пик.

– Мы приучим тебя к тому, что ты пассивен и слаб. Ты во всём зависишь от меня, Кельмин. Во всём. Хуже, чем грудной младенец – от матери. Ты не можешь двинуться, потому что любое движение вызывает боль. Мы кормим тебя, поим – а можем перестать это делать. Тебе подтирают зад и убирают за тобой дерьмо. В любую минуту я могу изменить твоё положение так, как посчитаю нужным. Ты должен понять, что никакой независимости у тебя давно нет. Ты полностью зависишь от меня. От нас. В этом состоянии мы будем держать тебя столько, сколько понадобится…

– Я не завишу от тебя, – Кельм открыл глаза. Сжал зубы, приготовившись к наказанию за эти слова. Но боли не последовало. Линн рассмеялся.

– Вот как? И где же у нас смелый и независимый дейтрин? Где сохраняется твоё мужество? Кельмин, у нас есть записи всех бесед. И операций тоже. Ты хочешь послушать себя?

– Нет, – буркнул он. Кельм и так хорошо помнил это состояние, почти постоянное – когда он умолял, просил, рыдал, унижался как только мог, чтобы заработать минуту, полминуты передышки. Он много раз говорил, что согласен на всё – просто поняв, что в этом случае его на какое-то время оставляют в покое. Но потом всё начиналось заново, потому что согласен он, конечно, не был.

Кельм помнил, каково ему было… и куда-то действительно исчезало всё его мужество, и вообще он сам исчезал как личность, растворялся в боли, оставалась только дрожащая жалкая тварь, готовая на всё, лишь бы боль на несколько секунд прекратилась.

– Пора признать реальность, Кельм. Героев не бывает. Героев не существует вообще. Нельзя терпеть до бесконечности.

Может, и существуют, вяло подумал Кельм, но это не про меня. Я точно не герой. Они бы вели себя иначе.

– Ради чего ты мучаешь себя, дейтрин? – спросил Линн. – Кому ты служишь?

– Богу, – хрипло ответил Кельм. Линн удивлённо посмотрел на него.

– Вот смотрю я на тебя… И вот такой человек, как ты, уверяет, что служит Богу… чего-то я, видимо, не понимаю…

Кельм молчал, ощущая глубокое унижение. Действительно – зачем он это сказал? Нужны Богу такие служители… омерзительные. Жалкие. Боящиеся даже прикосновения к ранам. Ни о чём другом не думающие, кроме своей боли. Христос на кресте прощал врагов – а он, Кельм, хоть раз подумал о ком-то, кроме самого себя (и Лени, да – но Лени просто часть его боли)?

– Боюсь, Кельмин, у тебя развилась неадекватная самооценка. Придётся её исправить…

Кельм напрягся. Но ничего страшного не произошло. Кресло поехало вверх, так что теперь он сидел почти прямо. Линн развернул кресло. И Кельм увидел себя – в большом настенном зеркале.

Шок был настолько сильным, что он вздрогнул, невзирая на боль. Он даже сначала не понял, что именно видит.

Перед ним было скрюченное в медицинском кресле иссохшее уродливое существо. Похожее на столетнего старика. Почти лысая голова – ему сбрили волосы, это он помнил – казалась уродливо большой, как у гидроцефала. Висела сморщенная кожа, под ней болтались длинные тяжи высохших мышц. Щёки ввалились, водянисто-серые глаза, окружённые жёлто-чёрными кругами, казались огромными и выпученными, нос напоминал орлиный клюв. Во рту не хватало зубов. Существо было голым, и внизу живота отвратительно выделялся несоразмерно большой, красный и распухший член, слева только прикрытый повязкой – там тоже что-то резали. Рёбра торчали наружу. Торчали все кости, резко выделялись суставы, обтянутые пергаментной сухой кожей, круглые коленки на тонких бёдрах и голенях. По всему телу были наклеены белые толстые нашлёпки, клеевые повязки, кое-где кожа покрыта разводами высохшей крови.

Медленно, очень медленно Кельм начинал осознавать, что видит себя самого.

– Ну что? – поинтересовался Линн. – Похоже на мужественного гэйна, который служит Богу и готов перенести любые испытания?

Кельм не отвечал. По иссохшей щеке медленно катилась слеза.

Впервые за долгое время он не заснул, оставленный в одиночестве. Шок от виденного был таким сильным, что Кельм не мог спать.

Оказывается, это было для него очень важно. Он привык быть красивым. На какой чепухе иной раз построена наша уверенность в себе… Его всегда любили девчонки. С этим просто не было проблем. В него влюблялись. Писали записочки. Уже с несколькими ему случалось целоваться, хотя до помолвки ещё и не доходило – он ждал, искал необыкновенную, не такую, как все, только ему предназначенную. Он привык нравиться, привык, что его общество приятно любой из девчонок, по крайней мере поначалу – иногда они почему-то на него обижались потом.

Он всегда тщательно следил за собой. Это было внутренней потребностью, а не выработанной в квенсене привычкой. Ему были неприятны расхлябанные, не следящие за собой, неаккуратные люди, сам он не был таким ни в коей мере. Он любил дома скинуть майку и чуть-чуть постоять перед зеркалом, поиграть отлично развитыми крепкими мышцами торса под смугловатой чистой кожей. Мельком глянуть в зеркало, провести расчёской по волосам, аккуратно подстриженным, полюбоваться собственным лицом, идеально правильным, узким, но мужественным, с крепкой челюстью, с блестящим цепким взглядом. Тщательно выбритым и ухоженным лицом. Это поднимало настроение.

Его даже мама в детстве называла чистюлей.

Оказывается, всё это время – он ведь практически не видел себя – Кельм продолжал сохранять внутренний образ себя-прежнего. Красивого, сильного молодого мужчины. Его прекрасное тело мучили, но он не сдавался. Ему было неимоверно тяжело, но где-то в уголке сознания сохранялись памятные с детства портреты героев-гэйнов, таких же красивых и сильных на фотографиях, попадавших в похожую ситуацию и умиравших с честью. Он помнил их биографии, их лица. Ассоциировал себя, оказывается, с ними.

Да чем он похож на этих героев? Он, такой, как есть сейчас.

А может быть, их тоже доводили до такого состояния? Впрочем, о попавших в атрайд он почти не слышал. О них как-то не говорили. Вангалы же доводили свою жертву до смерти гораздо быстрее.

Кельм плакал от унижения. Чем быть таким – лучше не жить вообще.

Он хотел быть сильным. Он был сильным. Но такое существо сильным быть не может.

«Мы приучим тебя к тому, что ты пассивен и слаб. Ты во всём зависишь от меня, Кельмин. Во всём. Хуже, чем грудной младенец – от матери. Ты не можешь двинуться, потому что любое движение вызывает боль».

Я сам виноват, медленно осознал Кельм. Я позволил им сделать меня таким.

Но ведь это не навсегда. Искалеченный человек не может быть красивым. Но ведь его давно уже почти не кормят и дают очень мало воды. Достаточно будет нормально питаться – и он придёт в норму. Раны заживут. Волосы… ну конечно, вряд ли будут прежними, но всё равно отрастут. Зубы можно вставить.

Хуже то, что он и внутри стал таким же. Они практически добились своей цели. Он стал пассивным, боится каждого движения, боится звука открываемой двери. Не решается напрячь хоть одну мышцу – недели нестерпимой нервной боли сделали своё. Раньше ведь он постоянно между делом не упускал случая немного потренироваться, поиграть мышцами. Тело, наполненное энергией, в постоянном тонусе. И попав в плен, Кельм каждую секунду искал шанса – нельзя ли сейчас вот рвануться, с боем прорваться к облачному телу и уйти.

Теперь он этот шанс искать перестал. Абсолютная, полная пассивность. Его даже не привязали сейчас, даже руки не зафиксировали – незачем. Он и так не встанет.

Кельм осторожно напряг и распустил мышцы. Боль, конечно, была, но не такая, как раньше. Не связанная с обнажёнными нервами. Боль в основном в тех местах, где резали последний раз. Кельм подумал и решил, что это можно перетерпеть.

Он был совершенно один в этом помещении, сверкающем белым кафелем. Дверь? Есть шанс, что она не заперта.

Кельм напрягся почти до предела, уцепился относительно здоровой правой рукой за подлокотник и сел прямо. Сцепил зубы, пережидая сильное головокружение. Это пройдёт. Это должно пройти. Его давно не били по голове, это не сотрясение, просто что-то с сосудами. И головокружение медленно отпустило, остались только саднящая слабость и боль. Кельм спустил с кресла одну ногу.

Через ещё одну вечность он смог подняться. Встать на ноги.

Оказывается, без пальцев ходить почти невозможно. Да и стоять тоже. Может, он бы приспособился, если бы не боль, раны ещё относительно свежие, и при каждом прикосновении волны боли прокатывались по телу. Он потоптался на месте, приспосабливаясь к стоянию на искалеченных ступнях. Кажется, что-то от пальцев всё же осталось, ампутировали только часть фаланг, но сейчас это было всё равно, боль не позволяла опираться на переднюю часть ступни. Кельм обливался потом, дышал тяжело. На мгновение мелькнула мысль, как было бы хорошо снова свалиться в кресло и заснуть, уже не двигаясь, не мучая себя. Но, конечно, он не сделал этого. Он наконец утвердился на ногах, казалось, затянутых в раскалённые железные колодки. Опираясь правой рукой, сделал несколько шагов. Теперь надо было преодолеть пространство до двери, не держась уже ни за что. Кельм зажмурился, сжал зубы и шагнул вперёд. Он едва не упал, но в конце концов зацепился рукой за косяк. Подёргал за ручку двери – и она подалась.

Дверь оказалась открытой.

– Ну, что стряслось? – Линн подошёл к пульту охраны. Старший по смене виновато глянул на него.

– Фел психолог, я не стал сразу останавливать. Думаю, вам будет это интересно.

– Молодец, – похвалил Линн. Старший охранник был не вангал, обычный человек. Наверное, поэтому и сообразил позвать его, прежде чем принимать меры.