Текст книги "Остаться в живых…"

Автор книги: Ян Валетов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Губатый по-прежнему не мог понять, есть ли на борту Ленка – рев бури заглушал звуки на палубе, а здесь, на штормтрапе, Леха еще и отчетливо слышал двигатели «Тайны», бубнящие в тесном моторном отсеке, и ощущал вибрации от дизеля. Каждый удар волны заставлял бот биться в конвульсиях, и сопровождался пронзительным скрежетом якорных цепей. Одно было хорошо – направление ветра не менялось и от буйства стихии «Тайну» прикрывала скала.

На секунду вокруг стало белым-бело: очередная молния, еще большая, чем те, что сверкали прежде, полыхнула в небе, оставив на сетчатке Губатого красный след. Она ударила в береговую линию, почти в основание скалы, совсем недалеко от того места, где нашел вечный покой Чердынцев, и на мгновения Пименов увидел панораму в негативе – на белых скалах прилепились черные, кривоватые сосны. Белые волны, окаймленные черной пеной, били в пятнистый берег. Сосна на обрыве догорала, чадя белым дымом и рассыпая черные искры. Потом сверху упал громовой раскат такой чудовищной силы, что Губатый закричал от боли в ушах, но крика своего не услышал.

Он собрался с силами и начал карабкаться по штормтрапу, и этот короткий путь показался ему длиной в целую милю. Он перевалился через планшир и рухнул на палубу, не чувствуя боли от падения, потому что эта боль терялась среди многих. Болели натруженные легкие, и ободранное горло, болели суставы, голова, руки и раненая нога. Болело и все остальное, но в меньшей степени. Он попытался встать, но сумел только перевернуться на живот. На противоположном борту что-то зазвякало, и Губатый подумал, что Ленка, скорее всего, на борту, а, значит, жива.

И эта мысль сделала его счастливым.

Он прополз несколько метров на четвереньках, как раз до того места, где фальшборт становился ниже, и там, ухватившись здоровой рукой за мокрый планшир, с трудом встал.

Опять сверкнуло, и Губатый увидел через стекла штурманской рубки Ленку, возившуюся с кран-балкой у противоположного борта. Раскат грома бросил Пименова на одно колено, но он упрямо встал и вышел на корму, где качкой болтало привязанное к лееру тело Изотова, и вода с шумом убегала в шпигаты. Теперь он видел Ленку в пелене дождя. Конечно, не в деталях – черный неопреновый костюм делал ее малозаметной на темно-сером фоне, но, наблюдая мельтешение теней, он знал, что Изотова там – вот мелькнула рука, силуэт со знакомым разворотом плеч, светлое пятно лица.

Губатый шагнул к борту, поднимая руку в приветствии, но не успел и рта открыть, как верхушка волны, перелетевшая через спину «медведя» сбила его на доски палубы и проволокла до леера. Когда он вновь поднялся на ноги, Ленки у кран-балки уже не было. Неуклюже, двигаясь, как раненый краб, Пименов проковылял вдоль борта, рискуя вылететь в море во время очередного кульбита судна. Где-то невдалеке завыла корабельная сирена – звук был слабым, нечетким, но Леха не мог ошибиться – какой-то корабль был в беде. Это могло случиться и в миле отсюда, и в нескольких милях – ветер, заглушавший все звуки вблизи, вполне мог принести крик корабельного ревуна с большого расстояния.

Пименов развернулся, чтобы пройти обратно на корму, и как раз вовремя: новая волна окатила его с головы до ног, и он смог устоять только потому, что успел вцепиться в планшир двумя руками. «Тайна» присела под тяжестью вала, но опять выдержала удар. Заскрежетали цепи, и Пименов подумал, что если одна из них лопнет или не выдержит крепление кабестанов, то бот зашвырнет на скалы повыше, чем «Ласточку».

Ленки не было ни на юте, ни на баке. Она исчезла, словно привидение, но Губатый, будучи в здравом уме, понимал, что ошибиться не мог – в свете молнии он видел Изотову у кран-балки, и если ее, не дай Бог, не смыло волной, то она оставалась на судне.

Он дважды падал, оступаясь на раненую ногу, но терпеливо вставал. Подойдя к туго натянутому тросу, уходящему на глубину, Губатый перевесился через планшир, ухватившись рукой за холодный металл фермы крана, и попробовал натяжение стальной нити. Трос был гружен значительным весом, раскачивался тяжело, значит, до кранового крюка Изотова сейф добуксировала. Дальше все было просто: отпустить тормоз и покрутить лебедку. Молния ударила в глаза белым светом, вонзилась в кипящую воду бухты. Пименов повернулся к барабану лебедки и увидел рядом темный силуэт, причудливо изогнутый, словно исполняющий па из фламенко, белое лицо Ленки с темными провалами глазниц, и лишь спустя миг сообразил, что Изотова вовсе не танцует, а замахивается. Так можно замахиваться двуручным мечом. Или бейсбольной битой – в свое время среди новороссийской братвы был чрезвычайно популярен этот спортивный снаряд.

Губатый еще успел сообразить, что хоть замахивается Ленка неуклюже, но промахнуться в такой тесноте невозможно и удар придется ему в голову или в плечо, а в руках у нее не бита и тем более не меч, а короткий багор, которым он давеча грозил покойному ныне Кущенко…

Свет грозового разряда был похож на вспышки клубного стробоскопа или на работу флэш-лампы фотоаппарата, он словно разрывал движение на последовательные стоп-кадры, и время текло медленно. И цвета были искажены, будто бы весь мир состоял из черного и белого, и не было в нем ни оттенков, ни других звуков, кроме рева ветра, шума дождевых струй и лязга цепей, и никакой возможности остановить кадр насовсем тоже не было, и быть не могло…

Багор скользнул по голове Губатого, сорвав кожу над виском, и грубо выкованный крюк, пройдя насквозь под ключицей, с хрустом пробил лопаточную кость и доски переборки, намертво, словно мотылька к картонке, приколов Пименова к рубке. Изотову по инерции бросило вперед, и они оказались так близко, что лица их буквально соприкоснулись, будто они готовились поцеловать друг друга или слиться в страстном объятии. Только на этот раз объятия не получилось бы – между ними наискосок проходило древко багра. Губатому даже не было больно. Левая сторона омертвела, словно гуманный анестезиолог впрыснул в его жилы наркотик. Теперь он мог не бояться упасть, железный крюк держал его намертво.

– Зачем ты вернулся? – спросила Изотова, горячо дыша ему в лицо, и в первый раз ее дыхание не показалось ему благоуханным. Оно пахло сигаретами и тленом. – Я же попрощалась с тобой там? Зачем ты выплыл, Пима? Ты что, хочешь приходить ко мне по ночам? Да? Так забудь об этом! Ты должен был остаться там, в глубине, тогда бы я вспоминала о тебе иногда. С легкой грустью и сожалением.

Пименов молчал. Неопрен, облегавший тело, давил на него, сковывая дыхание, но при этом он, слава Богу, не чувствовал вкуса крови во рту. Тогда, в ту давнюю осень, когда он умирал на дороге, пуская кровавые пузыри из пробитой ребрами груди, во рту было солоно, и каждый раз, когда он отрывал голову от асфальта, с губ скатывались крупные черные капли. И, вообще, тогда было гораздо больнее телу.

А сейчас…

Соленая вода хлестнула Пименова по лицу, приводя в чувство.

Никакой дороги не было.

Не было больничной койки.

Не было бьющего в лицо света бестеневых ламп и лиц, закрытых зеленоватыми марлевыми масками.

И осенней ночи за мокрыми стеклами тоже не было.

Ничего не было. Не пели соловьи у озера, не плыла луна по черной воде, и не билось на сохранивших жар дня, выгоревших до белого пайолах гребной шлюпки, гибкое загорелое тело, пахнущее молодостью и желаниями.

И не было бессмысленного, банального, как набивший оскому марш Мендельсона, вопроса: «Зачем?».

– Мне никто не нужен, слышишь? – сказала она. – Никто! Я ничего ни с кем не хочу делить. Ни деньги, ни кровать, ни воспоминания. Я хочу начать с чистого листа, с первой страницы…

Он услышал, как она со свистом набирает воздух в легкие, а потом она заорала так, что Губатый чуть не оглох:

– А ты, урод, мне мешаешь!

Она рванула багор за древко, но крюк засел мощно, и Изотова чуть не вырвала себе плечевые суставы.

– Почему ты не сдох, Леша! Зачем ты заставляешь меня убивать тебя дважды!

– Я бы отдал тебе все, – произнес Пименов, с трудом выдавливая из себя членораздельные звуки. В плече родилась тупая, как ржавый нож, боль, и начала растекаться в стороны, словно масляное пятно по воде. – Я бы и так отдал тебе все, Лена…

Изотова отшатнулась и с размаха ударила его по лицу, так, что треснула верхняя губа, и от удара Губатый пришел в себя, словно в старом ламповом телевизоре покрутили ручку «Резкость».

С моря опять донесся звук корабельной сирены – долгий, страшный и тоскливый, но его съели волны, с ревом накрывшие «Тайну», словно с небес обрушился водопад.

– Я все беру сама! – прокричала Изотова срывающимся голосом. – Мне не надо ничего отдавать. Оно мое! Я заслужила, слышишь, это мой, МОЙ, шанс! И больше ничей! А ты – сдохнешь здесь, раз не захотел там!

Бот ударило волной так, что затрещали крепления кабестанов, и бубнящие двигатели, казалось, захлебнулись на мгновение. Корпус судна заныл громадным колоколом, так, что у Губатого зачесались зубы. Кран-балка заскрипела, трос пошел к борту «Тайны», потом побежал прочь.

Изотова рванула древко багра еще раз, зарычала от бессилия и, оставив попытки вытащить металл из переборки, кинулась к лебедке.

Барабан вращался тяжело, Изотова вскрикивала, как штангист, поднимающий рекордный вес, и налегала на рукоять всем телом. Трос наматывался медленно, бот качало, и стрела крана то склонялась к воде, то устремлялась вверх. Новый разряд ударил с небес и вонзился в обрыв, и от удара грома ветер взревел с новой силой, будто бы то, что раньше называлось легким бризом. Пименов увидел, как над спиной «медведя» атакующей коброй встает прибойная волна, и даже не испугался.

Вид бородатого вала, надвигающегося из тьмы, был прекрасен! Он был наполнен силой, величием неизбежности и таким превосходством, что Губатый подумал, что именно так должно выглядеть олицетворение судьбы – волна, сметающая на пути все – скалы, корабли и человеков.

Гребень перелетел через скалу и рухнул вниз тоннами воды, но сила и высота волны были настолько велики, что пенный шквал прошел над «Тайной» и обрушился в бухту уже за ее бортом, обдав бот ливнем из струй морской воды.

Обомлевшая за секунду до этого Ленка расхохоталась хриплым, каркающим смехом, должным означать радость. Сейф показался из воды. Он неуклюже, боком, висел на крюке, вращаясь вокруг своей оси. Тут, на поверхности, он показался маленьким, этакая коробчонка подвешенная на веревочках. Изотова заработала рычагом, приводящим в движение поворотный круг, стрела пошла вправо, «Тайну» качнуло, и сейф с треском врезался в фальшборт, отколол кусок планшира и угрожающе заплясал на подвесе, в полной готовности рухнуть в глубины, из которых его едва извлекли…

Изотова кошкой прыгнула на расколотые перила леерного ограждения, ловко, словно монтажник-высотник, ухватилась за решетчатую ферму кран-балки одной рукой, второй поймала трос, на котором болтался железный улов, и, использовав инерцию волны, качнувшей судно в очередной раз, направила сейф в сторону палубы «Тайны», в сантиметрах над лопнувшим планширом. Сейф пересек линию ограждения, пошел обратно, но не успел разогнаться настолько, чтобы пробить фальшборт, ударил в него и замер, уже лишенный возможности рухнуть вниз, в бурлящие волны.

Ленка, растянувшись в воздухе, как гимнаст Тибул из «Трех Толстяков», полоснула по фалиням неизвестно откуда взявшимся ножом, и тяжелый ящик с грохотом обрушился на палубу вслед за очередной волной, перепрыгнувшей через бот.

«Тайну» завалило набок, освобожденная стрела с держащейся за нее Изотовой указала на невидимый зенит, из которого ударила молния – огромная, ветвистая молния, упирающаяся головой в нависшие небеса, а одной из ног в металлическую ферму крана. Волосы на голове у Изотовой вспыхнули, окружив ее ореолом легкого сиренево-алого пламени, и на эти мгновения, которые растянулись в вечность, она стала похожа на святую, нарисованную кистью сюрреалиста.

Губатый с фотографической точностью запечатлел детали, которые могли бы свести с ума любого человека, которому довелось бы это увидеть. И он бы с удовольствием сошел с ума, только чтобы забыть это, но Бог не подарил ему такого счастья – Пименов не успел даже отвернуться. Времени не хватило даже на то, чтобы мигнуть. Но его хватило на то, чтобы увидеть, как взорвались Ленкины глаза, потек чернилом неопрен, и обуглилась и взлетела хлопьями сажи кожа ее лица. Нож в руках Изотовой рассыпался искрами сварки, а она все еще стояла в белом свете разряда, соединившего «Тайну» и небеса.

Пименов почувствовал, что кожа у него сухая и горячая, а на голове с треском, словно подожженный тополиный пух, догорают остатки волос. В воздухе, перебивая озонную свежесть и запах штормового моря, отвратительно запахло горелой плотью и бойней.

Губатого затрясло, неопрен костюма начал обжигать тело, взвыл и умолк дизель, и в этот момент молния с чудовищным грохотом ушла в небо, словно змея, притаившаяся за тучами, втянула свой раздвоенный язык в раззявленную пасть.

То, что было Ленкой застыло на планшире, закачалось…

«Если она упадет мне под ноги, я сойду с ума! – подумал Пименов отрешенно. – Я этого не выдержу!»

Но Бог сжалился над ним, может быть потому, что Губатый заслуживал жалости.

Тело упало за борт, и вместе с ним исчез запах, от которого выворачивало внутренности. Губатый медленно закрыл лишенные ресниц, обожженные веки.

Ее губы пахли табачным дымом, а плоть морем. Она была горьковатой и соленой на вкус. Ее поцелуи жалили, как укусы пчел.

Отчаянно заскрипели доски палубы, стараясь удержать кабестан массивными рым-болтами. Зазвенели, натянувшись, уставшие якорные цепи. Крик корабельной сирены раздался прямо над головой.

Пименов открыл глаза и увидел нависающий над ним борт огромного судна, которое несло на скалы боком. В свете яркой, как пограничные прожектора, молнии Губатый рассмотрел силуэт сухогруза – беспомощного, скорее всего, лишенного двигателей из-за поломки – волны катили его перед собой, как детскую игрушку. Корабль был обречен, и именно его предсмертный крик слышался издалека все это время.

До того, как судно вылетит на скалы, словно кит, кончающий жизнь самоубийством, оставались считанные секунды.

Заскрежетал рвущийся металл, торжествующе заухала вода, врываясь во вспоротые внутренности сухогруза. Внутри исполинского корпуса что-то защелкало, загрохотало, лопнуло с надсадным звенящим звуком – корабль с маху ударился бортом об основание «медведя», спускающееся к шельфу. Сухогруз лопнул от киля до палубы, переломился, словно хрустящие палочки «Твикс» в рекламном ролике, и начал заваливаться на бок. Исполинская кормовая надстройка зависла над маленькой, словно рыбацкий ялик, «Тайной». Что-то с грохотом обрушилось на скалу, справа от бота, и, просвистев над рубкой бесформенной, смятой массой, обрушилось в воду за ее кормой. Пименов с ужасом узнал в упавшем предмете сорокафутовый контейнер, напряг последние силы и, теряя сознания от боли в искалеченной плоти, навалился телом на древко багра, выворачивая его из досок и собственного плеча.

Еще один контейнер спикировал вниз и влетел в воду между бортом «Тайны» и скалой. Другой запрыгал по спине «медведя» и чудом свалился на обратную сторону гряды. Потом на рубку обрушилось человеческое тело – треснула крыша и разлетелись стекла. Второй человек, наверное бросившийся в волны с тонущего корабля, вошел в воду в нескольких метрах от форштевня бота и сразу за ним на то же место рухнул следующий многотонный ящик. В свете нового разряда Пименов увидел, как нависшая над ним корма медленно разворачивается вокруг своей оси, и, скрежеща листами обшивки по камню, надвигается на его судно. Он рванулся еще раз, и древко поддалось, крюк заворочался в плоти и выскочил из досок и из плеча. Губатый рухнул на палубу, обливаясь кровью.

Корма сухогруза ударила «Тайну» в скулу, цепи лопнули, со свистом вырвало кормовой кабестан, и суда, сплетясь в смертельном объятии, понеслись к близкому берегу. Пименов приготовился умереть в третий раз за этот длинный день.

Киль сухогруза заскрежетал по скалам, застонали листы обшивки, внутри опять что-то с грохотом обрушилось. «Тайна» плясала на низкой стремительной волне, которая гнала ее к пляжу впереди оторванной кормы тонущего гиганта. Громовой удар, от которого все внутренности Губатого сжались в комок не более перепелиного яйца, прозвучал в тот момент, когда «мини-медведь», подставив каменную холку, заставил корму остановиться. Это случилось в один миг – так автомобиль с размаху въезжает в бетонный блок. Бот продолжал свое движение к берегу, а остатки сухогруза заваливались на бок, пытаясь накрыть «Тайну» и раздавить ее, как орех.

Пименов зажмурился и стиснул зубы, чтоб не заорать. Он знал, что никто не услышит его крика, но почему-то не мог позволить страху вырваться из него.

«Тайна», оседлав волну, вылетела на мель боком, вода развернула ее, ют ударил в скальную стену, и Пименов с размаху врезался лбом в переборку, отметив угасающим сознанием, что прямо над ним, подобно гигантской пушке, висит жерло пароходной трубы.

С неба, похожего на серую клочковатую вату, сыпался мелкий, похожий на пыль, дождь. У Деда Мороза, которого к маленькому Леше приглашали родители, была такая борода. Тот далекий Новый год был бесснежным, дождило и от красного мокрого кафтана на ватине, пахло сыростью, прелым и нафталином. Дед Мороз протягивал к Губатому руки в рукавицах и совал в лицо приоткрытый мешок, а Губатый пронзительно, по-детски плакал и прятался в юбке у мамы. Пименов слышал свой плач, но потом разобрал в нем и шум прибоя, и визгливые крики чаек, и свист ветра.

Он медленно приходил в себя.

Морем не пахло. Пахло мазутом, мокрым металлом и дизтопливом. Облака, в которые Пименов упирался взглядом, уже не неслись, как испуганные лошади, а висели на низком небе плесенью. Губатый попытался сесть и у него это получилось. Левая рука не поднималась – под ключицей, из-под неопреновой оболочки лезло что-то красное, запекшееся и там жила тупая, непроходящая боль.

Он повернул голову и обомлел.

Корма сухогруза, закрывшая «Тайну» от смертоносного шторма этой ночью, висела над ботом, как дамоклов меч. Только глубокая осадка помешала ей раздавить бот вдребезги, просто дальше не было куда падать. Исполинские останки корабля лежали с дифферентом на левый борт, и с разгромленной палубы свисал на тросах контейнер с распахнутыми створками. Контейнер раскачивался, дверцы хлопали с неприятным жестяным звуком.

Пименов дотянулся до планшира и медленно встал, стараясь не опираться на порезанную ногу. Ферма кран-балки была оплавлена, как будто бы ее пытались резать сваркой. Сейф стоял рядом, вверх ногами, упираясь краем в планшир.

Он был уродлив. Металлический ящик, ржавый, заросший какой-то коричневой дрянью, длинные нити которой прилипли к палубе, покрытый слизью и мхом. От удара в источенном водой и временем механизме что-то сломалось, и Пименов сумел одной рукой повернуть запорное колесо. Он подобрал с палубы багорик и, засунув острие под деформированный уголок, отодрал дверцу от уплотнителя.

Коробка лежала внутри. Та самая коробка – 14 на 8 и на 5 дюймов, деформированная влагой, со сдвижной крышкой, вросшей в узкие пазы. Губатый осторожно расколол крышку тем же багром и вынул по частям. Ткань, прикрывавшая жемчужную россыпь, истлела за эти годы и рассыпалась у него в руках паутиной, а вот рисовая бумага потемнела, стала хрупкой, но осталась цела. Пименов осторожно развернул первый комочек. Потом второй. Потом зачерпнул из ящичка горстью.

Падающий с неба дождь смывал с его ладоней белые и темные потеки.

Жемчуга не было. Он был мертв, таинственный жемчуг найденный экспедицией Чердынцева на сгоревшей джонке. Жемчуг не вечен. Он стареет и умирает так же, как и люди, превращаясь в известь, из которой когда-то родился. Как человек, родившийся из праха, превращается в прах по прошествию времени. Жемчуг любит свет и тепло женского тела, и погибает во мраке. Он становится пеплом, потому, что не может жить без любви.

Пименов растер пальцами остатки черной жемчужины и отложил коробку в сторону.

На нос «Тайны» спикировала мокрая, нахохлившаяся чайка и уставилась на него внимательным мрачным взглядом. Берег был залит вытекшим из лопнувших цистерн мазутом, усыпан обломками. Прибой уныло пережевывал черную, масляную грязь и трепал о гальку тело, одетое в синюю джинсовую рубашку.

Оценить повреждения «Тайны» было тяжело, но Пименову хотелось думать, что они не очень велики, ведь кроме удара о скалы, отправившего его в нокаут, он не помнил других ударов. Он огляделся. Корма была пуста. Глеб Изотов покинул борт бывшего водолазного судна, чтобы вернуться назад, в море, к которому он привык за проведенные на дне десятилетия.

Хромая, Губатый прошел в штурманскую рубку. Крыша была проломлена, но мертвого тела внутри не было. Скорее всего, погибшего смыло за борт еще ночью. Внизу, в каюте, стояла гладкая, маслянистая вода. По ней плыла смятая пачка сигарет. Ленкиных сигарет. Сигарет, которые курила Изотова.

Кожа которой была бархатиста на ощупь.

Голос которой касался нервов в позвоночнике.

Тело которой было сладкой ловушкой.

Он отвернулся, чтобы не вспоминать о том, как взорвались ее глазные яблоки.

Корпус «Моторолы» висел на одном креплении, но, когда Губатый включил рацию, зеленый огонек индикатора ожил, как проснувшийся светлячок. Пименов уже поднес микрофон к губам, когда увидел лежащий в углу мешок с содержимым экспедиционного сейфа, которой он зашвырнул туда вчера днем.

В мешке по-прежнему лежали ржавый револьвер, дорожный сейф из тонкого металла, и небольшая шкатулка. Пименов достал из рундука нож, и вскрыл шкатулку, замочек которой жалобно всхлипнул под напором нержавеющей стали. На дне лежали четыре золотых монеты, возможно, те самые остатки казны, о которых было написано в бумагах Ельцова, и пирамидка длиной со средний палец руки. Под налетом, покрывавшим ее грани, обнаружилась металлическая поверхность, покрытая значками иероглифов. Пименов отложил ее в сторону и принялся вскрывать дорожный сейф. Он весил не менее десяти килограмм, а может и на пару килограмм больше, Пименов вспомнил, как Изотова доставала его двумя руками.

Изотова, которая…

Замок уступил силе. Крышка распахнулась.

От долгого пребывания в воде золотые монеты потускнели, но когда Губатый потер одну из них пальцами, профиль Николая Второго проявился и заблестел на желтом боку. Вторая монета оказалась иностранной, Пименову неизвестной. Третья – опять золотым червонцем. Монет было много. Не одна и не две сотни штук. История, которую они с Ельцовым и Изотовой сочиняли для Кущенко, обрела плоть и кровь.

Губатый рассмеялся, и от этого, а, может быть и от приложенных усилий, рана под ключицей открылась, и по костюму скатились алые капли.

Денег было достаточно, чтобы восстановить «Тайну». Или купить «Ласточку». Или восстановить «Тайну» и купить «Ласточку». На них можно было купить многое, но ничего нельзя было вернуть.

«Ты – лучшее, что случилось со мной в жизни!» – сказал Губатый, прощаясь.

Но жизнь ждала впереди, и он это знал. Просто он не мог попрощаться иначе.

Эфир был наполнен шорохами и треском – где-то неподалеку еще шла гроза, и электрические разряды мешали наладить связь.

– Мэйдэй! – сказал Пименов в микрофон, вдавив клавишу передачи. Голос у него был слабый, чужой, и он сам бы не узнал бы себя услышав со стороны. – Мэйдэй! Говорит прогулочное судно «Тайна», порт приписки Новороссийск. Кто-нибудь слышит меня? Кто-нибудь слышит меня?