355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Ян-Филипп Зендкер » Сердце, живущее в согласии » Текст книги (страница 5)
Сердце, живущее в согласии
  • Текст добавлен: 6 октября 2016, 23:02

Текст книги "Сердце, живущее в согласии"


Автор книги: Ян-Филипп Зендкер



сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Пожалуй, таких людей в моей жизни не было.

Когда начинается любовь? Когда она кончается?

У Ба внимательно смотрел на меня. Лишь однажды его взгляд скользнул по моей руке. По пальцу, где он, наверное, рассчитывал увидеть кольцо.

– Сэр Майкл – это длинная история. – Я вздохнула.

Не было у меня любви на всю жизнь. Лишь тоска по ней.

Брат почувствовал, как мне плохо.

– Прости за бестактный вопрос. Что это я сегодня, как кумушка на базаре? Ты едва успела переступить порог, а я уже лезу с расспросами, да еще с необдуманными. Как будто для нас не наступит завтра. Словно нам не принадлежит все время мира, чтобы вдоволь наговориться. Прими мои самые искренние извинения. Должно быть, это от волнения. И от радости, что снова вижу тебя. Конечно, это не извиняет моего поведения. Я лишь надеюсь на твое снисхождение. – У Ба приложил палец к губам. – Больше – ни одного бестактного вопроса.

Его старомодная манера извиняться на каждом шагу невольно меня рассмешила.

– Договорились, – сказала я. – А сейчас хорошо бы завалиться спать.

У Ба вскочил с кушетки:

– Ну вот! Еще одно упущение с моей стороны. Совсем забыл, какой тяжелый путь ты проделала. Немедленно тебе постелю.

Я сказала, что великолепно устроюсь на кушетке. У Ба сопротивлялся. Я шутя напомнила ему, что желание гостя – закон. Брат развел руками и больше не спорил. Он достал из шкафа теплое одеяло, подушку и фонарик. Последний предназначался на случай ночного визита в туалет. У Ба без конца спрашивал, будет ли мне удобно. Я отвечала, что очень устала и готова спать хоть на полу. У Ба нежно погладил меня по щеке и спустился вниз.

Я слышала, как плещется вода во дворе. Наверное, У Ба умывался на ночь. Мне было не до умываний.

Скрипнули ступени. У Ба, кашляя, поднялся, унес свечу к себе в спаленку, где вскоре потушил. Потом несколько раз скрипнула его кровать.

Кушетка оказалась удобнее, чем ожидалось. Я вспомнила, как прекрасно мне спалось на ней десять лет назад. Однако сегодня, невзирая на сильное утомление, заснуть я не могла.

Я думала об отце. Впервые за много лет мне захотелось, чтобы он сидел рядом, держал меня за руку и что-нибудь рассказывал негромким, убаюкивающим голосом. Как же я могла забыть про его любовь и не включить в список любящих меня? Не важно, что отца уже нет. Любовь тех, кто умер, не исчезает, и никто не может отнять ее у нас.

Мысль оказалась как нельзя кстати, мне стало легче, но сон не шел. Я чувствовала, что незримая спутница скоро снова заговорит. Прошло еще несколько минут… Только стрекот сверчков. Может, все-таки не появится?.. Появилась!

Умоляю, немедленно уезжай отсюда.

Она молчала всю дорогу, с самого моего отъезда. Я знала, чего она хочет. Еще в Нью-Йорке она усиленно отговаривала меня от путешествия.

– Я только что приехала и возвращаться не собираюсь.

Не упрямься. Уезжай. Немедленно. Пока не стало слишком поздно.

– Зачем мне это?

Мне знакомы здешние места. Тебя ждут ужасные несчастья.

– Какие же?

Они придут и схватят тебя.

– Глупости.

Это ты так думаешь. Ты их не знаешь.

– Кого?

Черных сапог. Они приходят и днем и ночью. Могут явиться, когда захотят. И увести с собой, кого пожелают.

– Только не меня.

И тебя тоже.

– Брат меня защитит.

От них никто не защитит.

– Я – иностранка.

Их это не волнует. Если им надо, они забирают стариков, женщин, детей.

– И что делают с теми, кого забрали?

Ты услышишь разные истории. Только тех, кто их тебе расскажет, мало. Вернувшиеся изменились.

– Они забирали и тебя?

Не меня.

– Тогда кого?

Моего сына. Это гораздо хуже. Те, кто остались, тоже изменились.

– И где же, по-твоему, я встречу эти черные сапоги?

Они сами тебя найдут. Когда они явятся, не смотри им в глаза. И на их сапоги не гляди.

– Почему?

У сапог магическая сила. Там отражается все зло и вся жестокость, на какую мы способны.

– «Мы» – это кто? – спросила я.

Люди. В мире, отражение которого ты увидишь в их сапогах, нет ни любви, ни прощения. Только страх и ненависть. Нам не выдержать такого. Они делают нас другими. Ни в коем случае не смотри на их сапоги.

Никогда еще она не говорила так много о себе. Я терпеливо ждала, не расскажет ли еще что-нибудь.

– Кто ты? Откуда родом?

Молчание.

Всегда один и тот же трюк. Как только я пыталась узнать о ее происхождении и жизни, она умолкала. Кто же ты такая? Как тебя звать? Где родилась и жила? Я не раз спрашивала ее, но не получала даже туманных ответов. И все-таки кое-что я сегодня выяснила. Ей знаком Кало. У нее был сын, которого забрали «черные сапоги». Кто же они?

Не говори ему обо мне. Ни слова.

– Кому?

Брату.

– Ты его знаешь?

Молчание.

– Наоборот, я собираюсь все ему рассказать. Затем сюда и приехала. Он поможет тебя найти.

Меня невозможно отыскать. Я мертва.

– Тогда узнать, кем ты была, и причину твоей смерти.

Я запрещаю.

– Почему?

От ваших поисков станет хуже.

– Но почему? Объясни!

Не могу. Это должно остаться тайной. Навсегда.

– Ты решила меня испугать? Не получится.

Нет. Я хочу предостеречь. Ни в коем случае не ищи моих следов. Ты завтра же должна вернуться в Нью-Йорк.

– Тогда сама расскажи про свою смерть.

Никогда.

– Тебя кто-то убил?

Молчание.

– Это сделали черные сапоги? Они тебя убили?

Молчание.

– Произошел несчастный случай? Может, ты была стара и болела? Или покончила с собой?

Упрямое молчание.

– Я все равно узнаю.

Ответа я не ждала.

Постепенно сон сморил меня.

Я проснулась среди ночи от монотонной игры скрипки – концерт Бетховена. Даже в полусне я узнала знакомую музыку.

В дом вернулось электричество.

Потом я услышала кашель и скрип кровати. У Ба перевернулся на другой бок. Музыка ничуть не мешала ему спать.

Глава 10

Меня разбудили непривычные звуки. Щебетание птиц, похрюкивание свиньи, кукареканье петухов, крики детей. Через несколько секунд я вспомнила, что нахожусь далеко от Нью-Йорка. Должно быть, спала я долго. Вовсю светило солнце, а мой желудок урчал от голода.

Внизу подметали двор. Я встала и подошла к окну без стекол – чистоту наводил не кто иной, как У Ба. Увидев меня, он немедленно отложил метлу и поспешил в дом:

– Доброе утро. Хорошо спала?

Я сонно кивнула.

– Должно быть, проголодалась?

Я кивнула снова.

– Мигом приготовлю завтрак. Ду́ша у меня, как ты знаешь, нет, но можешь умыться во дворе, у колодца.

У Ба подал мне лоунджи и старое полотенце, после чего ушел на кухню. Я разделась, закутавшись в материю от колен до подмышек, и спустилась во двор. В роли колодца выступал бетонный резервуар, в который по тонкой трубе стекала вода. Труба была протянута от соседей, через живую изгородь. Возле резервуара я нашла два красных пластмассовых ведра и белый эмалированный таз. Наполнив его, облилась с головой. Вода оказалась холодной как лед, что никак не вязалось с теплым утром. После третьего таза мне даже понравилось, а после пятого я получила истинное удовольствие от «душа по-бирмански».

В доме пахло завтраком. От кружек с горячей водой поднимался пар. Рядом лежал пакет растворимого кофе, кубики сахара и сгущенное молоко. У Ба приготовил яичницу с помидорами и перцем. На другой тарелке меня ждали ломтики поджаренного белого хлеба, покрытые аппетитно тающими кусочками сливочного масла.

– Какое чудо. Спасибо, У Ба. Ты такой заботливый брат. Откуда у тебя сливочное масло?

У Ба довольно улыбнулся:

– Утром сходил к другу. Он работает в отеле.

Мы сели. Яичница была объедение. Даже кофе оказался приличным. Я умяла ломтик поджаренного хлеба, взялась за второй и только сейчас заметила, что У Ба ничего не ест.

– Подожду, пока ты закончишь.

– Зачем?

– У нас не принято есть с гостями. Полагается ждать, пока они не насытятся. Таков наш обычай. А в Штатах по-другому?

Я засмеялась:

– У нас бы это считалось очень невежливым. За столом едят все. И потом, я же не гостья, а близкая родственница.

Похоже, я убедила его. У Ба улыбнулся, деликатно положил себе порцию яичницы и взял ломтик хлеба.

Теперь мы ели вместе. Молча. Тишина ничуть не тяготила брата, а вот я к ней не привыкла.

– А как ты жил эти годы? – спросила я, когда безмолвие сделалось невыносимым.

У Ба задумался. Видимо, он считал, что должен дать мне обстоятельный ответ. Я уже начинала жалеть, что спросила.

– Я жил… хорошо, – наконец ответил брат.

– Хорошо?

– Да. Будда говорил: «Здоровье – величайший дар, удовлетворенность – величайшее богатство, верность – лучший способ общения с окружающими». Я здоров и доволен. Моя вера непоколебима. И, как видишь, – он обвел рукой гостиную, – у меня полный достаток. Разве есть причины для недовольства?

Я тоже оглядела жилище:

– Знаешь, я бы добавила еще кое-что.

Сказано это было, скорее, в шутку, но У Ба воспринял слова всерьез и даже удивился:

– И что же?

– Например, душ. Водонагреватель. Электрическую плитку или газовую плиту с баллонами.

– Ты права. Эти вещи сделали бы жизнь удобнее. Но так ли они мне необходимы? – Левой рукой У Ба почесал затылок справа. Знакомый жест. Так делал отец, когда задумывался. – Сомневаюсь, – сказал У Ба, закрывая тему бытовых удобств. Он снова закашлялся.

– Ты давно простужен?

– Наверное, недели две. Может, и дольше. Не знаю.

– А температура повышалась?

– Нет.

– Из носу текло? В горле першило?

– Нет.

– Что-нибудь болело?

– Ничего.

Мне вспомнилась Карен – женщина чуть старше меня, единственная дама среди ассоциированных партнеров фирмы «Саймон и Кунс». Несколько недель подряд она не переставая кашляла. Кашель был сухой, надрывный, очень похожий на тот, что у У Ба. При этом не было никаких симптомов простуды, гриппа или ангины. Решив, что у нее обыкновенная аллергия, Карен не пошла к врачу, а когда все же обратилась, рентгенолог обнаружил затемнение в легком и заподозрил рак. Через полгода она умерла.

– Ты показывался доктору?

У Ба покачал головой и улыбнулся:

– Такие состояния приходят и уходят.

– И все равно обследование не помешает. Для большей уверенности.

– Боюсь, это будет напрасной тратой времени. Его у меня предостаточно, но все равно не люблю зря транжирить. В нашей больнице нет специалиста по сухому кашлю. Это даже не больница, а фельдшерский пункт, где оказывают лишь первую помощь. Есть еще армейский госпиталь, но туда принимают только военных. Ты не волнуйся, ничего серьезного у меня нет. Через несколько дней все пройдет. Лучше скажи, могу ли я тебе помочь?

– Почему ты думаешь, что мне нужна помощь?

– Увидел по твоим глазам. По твоей улыбке. Услышал в голосе. Наш отец наверняка сказал бы, что услышал по биению твоего сердца.

Я молча кивнула.

Вспомнила все, о чем невидимая женщина рассказала ночью. Вдруг она была права? Что, если поиски истины действительно опасны? Может, обстоятельства ее жизни и смерти таковы, что их нельзя раскрывать. Кто защитит меня, если запахнет жареным? Уж ясно, что не У Ба. Американское посольство далеко, в Рангуне. К тому же я не знала ни одного их номера. Тогда зачем ехала сюда с другого континента? Чтобы поддаться чужим страхам? Нет, я должна узнать о женщине, чья душа поселилась во мне и чей голос не оставляет меня в покое.

– Ты прав. Мне действительно нужна помощь.

Я на одном дыхании рассказала У Ба все. Он на одном дыхании меня выслушал.

Брат наморщил лоб, поскреб затылок и закрыл глаза. Его худощавое тело утонуло в кожаном кресле. Я смотрела на его морщинистые щеки, на глубоко посаженные глаза. На худые руки, обманчиво слабые, но способные нести тяжелый груз. Сейчас они безвольно свешивались с подлокотников кресла. У Ба выглядел тщедушным стариком. Чем он мне поможет, кроме слов сочувствия?

– Думаю, я смогу помочь, – вдруг сказал он, глядя без тени улыбки.

– Ты знаешь, чей это голос? – удивилась я.

– Нет.

– Тогда, может, тебе известно, что это за «черные сапоги»?

У Ба задумался, потом очень медленно, не сводя с меня глаз, покачал головой.

Возможно, он чего-то не хотел мне говорить.

– Но я знаю, откуда начнутся наши поиски.

Часть вторая

Глава 1

У Ба куда-то меня вел. Брат целиком погрузился в раздумья, утратив былую легкость походки, однако двигался очень быстро. Настолько, что со стороны могло показаться, будто за ним гонятся. С ним часто здоровались, У Ба рассеянно кивал. На мои вопросы отвечал с предельной неохотой, и я перестала спрашивать.

Мы миновали вчерашнее чайное заведение, прошли мимо мусульманской мечети и буддистского монастыря, в котором наш отец когда-то был послушником. У раскидистого баньяна свернули влево и шли по грунтовой дороге, пока та не сменилась исхоженной тропой. Эта тропа привела нас на вершину холма, а затем и на другой конец города.

У Ба остановился у полусгнившей садовой калитки, едва различимой в буйных зарослях. Брат раздвинул ветви, и мы очутились во дворе, где росли ореховые и банановые деревья, папайя и несколько пальм. Тут же на бамбуковых сваях (высотой не более трех футов) стояла маленькая хижина. Как и у многих «соседок», ее стены были сплетены из сухой травы. Ступени вели на крылечко, где под солнцем сохли красная лоунджи и белая блузка.

У Ба произнес имя. Мы ждали, но из домика никто не выходил. Тогда брат позвал снова.

Хозяйку звали Кхин Кхин. Я бы не решилась определять ее возраст. Ей могло быть лет пятьдесят, а могло – и все восемьдесят. Она смотрела на нас узкими глазками, лоб и щеки были изрезаны морщинами, шрам делил подбородок на две неравные части.

Вся жизнь этой женщины была написана на лице.

Ее волосы скрывала ярко-розовая косынка. В руках Кхин Кхин держала дымящуюся сигару.

Зачем брат привел меня сюда? Какая связь между судьбой этой женщины и моей?

Кхин Кхин тепло поздоровалась с У Ба и радушным жестом пригласила нас войти. В хижине была всего одна комната. В углу дремала стопка аккуратно свернутых одеял и одежды. Над ними возвышался небольшой алтарь с фигуркой лежащего Будды, горсткой риса и вазой, где стоял увядший цветок. Напротив располагался очаг с тлеющими древесными углями, над которыми кипел чайник. Мы уселись на соломенную циновку. Кхин Кхин достала три чашки и налила нам чая из термоса. Наверное, она задавала себе схожий вопрос: зачем У Ба привел к ней иностранку?

Мой брат начал рассказывать. Скорее всего, мою историю. На бирманском она звучала удивительно певуче. Мы с Кхин Кхин внимательно слушали, но она все понимала, а я могла лишь наслаждаться мелодией речи. В словах У Ба я улавливала страстную, точно выверенную мольбу. Иногда его голос звучал настойчиво и даже требовательно, но в следующую секунду снова делался просящим. Я даже отмечала нотки ликования, хотя не понимала, чему тут радоваться.

Иногда Кхин Кхин недоверчиво мотала головой, не забывая затягиваться сигарой. Она что-то говорила У Ба, улыбалась и с изумлением поглядывала на меня. Когда У Ба закончил рассказ, Кхин Кхин важно покивала и вдруг засмеялась.

Ее реакция не обескуражила моего брата. Он, словно музыкант, исполнил первую часть (допустим, это было адажио) и перешел к основной. Теперь говорил тише и спокойнее, порой переходя на шепот. Их с Кхин Кхин взгляды часто встречались, и никто не торопился отвернуться первым.

Затем Кхин Кхин погрузилась в размышления, ее сигара догорела и погасла. Женщина долго и пристально смотрела на меня, потягивая чай. Сделав несколько глотков, она взглянула на У Ба, затем – в мою сторону и кивнула.

Брат наклонился ко мне.

– Кхин Кхин готова рассказать нам об умершей сестре, – тихо сказал он по-английски. – Я буду переводить.

– Но с чего ты решил, что ее сестра имеет отношение к голосу внутри меня?

– Когда услышишь историю, сама поймешь.

Глава 2

Жена крестьянина. Маленькая женщина с большим сердцем, в котором почти не осталось места. Однако сердце было ее единственным богатством.

Два юноши и их мать. Крепкая любовь, не принесшая никому из троих счастья. Но любовь была их единственным богатством.

Наверное, история эта началась гораздо раньше. Скорее всего, в неделю, когда Ну Ну впервые столкнулась со смертью. Ее отец проснулся с жуткой головной болью, все тело горело, как в лихорадке. Незадолго до этого у него был легкий понос. Местный знахарь дал травы, из которых мать Ну Ну готовила вонючий отвар. Снадобье действия не возымело. Не помогли и нагретые в очаге камни. Ими мать Ну Ну обкладывала живот мужа. Бесполезной оказалась и настойка, которую женщина неутомимо втирала супругу в ступни и икры.

Жар только усиливался. Ни пища, ни вода не держались в слабеющем теле отца. Вместе с коричневой жижей из него уходила жизнь. Когда понос прекратился, не стало и папы.

Второй раз Ну Ну столкнулась со смертью всего через две недели, когда от такого же расстройства желудка умерла мать.

Соседи рассказывали, что девочка три дня и три ночи просидела, держа ее за руку. Все это время она молчала. Когда соседи пришли, чтобы вынести тело матери из хижины, Ну Ну показалась им каменной статуей. Худенькая, застывшая, с широко открытыми глазами и отсутствующим взглядом. Она не сразу пошла за взрослыми на кладбище, а возле могилы стояла, не уронив ни слезинки.

Обо всем этом Ну Ну знала по чужим рассказам, ее воспоминания о двух смертях почти стерлись. Она помнила, что вокруг становилось все тише и тише, угасал огонь в очаге. С тех пор ей было тяжело смотреть на умирающее пламя.

Еще девочка помнила теплую руку, которая постепенно холодела.

Ей было всего два года.

Братья и сестры отца не хотели брать Ну Ну в свои семьи. Считалось, что дитя, осиротевшее в раннем детстве, несет в себе плохую карму. Более того, такой ребенок – предвестник несчастий для тех, кто его приютит. И потом, в каждой семье хватало своих голодных ртов.

Ее взял к себе дядя, брат матери. Он был молод, жил в той же деревне, женился совсем недавно и еще не успел обзавестись собственными чадами. Дядя был усердным работником и умелым крестьянином, у него всегда хорошо росли овощи. А еще он отличался на редкость невозмутимым характером и беспредельным терпением.

Ну Ну с ранних лет удивлялась дядиной выдержке. Как можно оставаться спокойным, когда крысы вновь разорили семейные запасы риса? А с чего улыбаться, когда небеса запаздывали с дождем, земля трескалась от зноя и засуха грозила погубить урожай?

Или взять его жену, вошедшую в азарт и проигравшую далеко не лишние в семейном бюджете деньги. На празднестве в честь дня пагоды[3]3
  Празднество по случаю дня закладки данной пагоды. Первоначально имело чисто религиозный смысл, но затем стало обычным праздником, которое устраивается в сухой сезон (с ноября по март).


[Закрыть]
, среди прочих развлечений, устроили лотерею. Тетка Ну Ну упорно ставила на слона, но выпадали мышь, тигр и обезьяна. Когда же она проиграла последний кьят, слон выпал три раза подряд. Другой муж не только бы рассердился, но и поколотил жену-мотовку. А этот лишь пожал плечами, словно денег у него было как песка во дворе.

Дядина безмятежность была немыслимой для Ну Ну, и она решила, что у того было счастливое детство. Казалось, что ее собственная душа уже очень старая, успевшая многое узнать о жизни и смерти. О том, как быстро холодеет любимая рука в твоей ладони.

Настроение самой Ну Ну менялось, как погода в сезон дождей. То она беспричинно упрямилась, то становилась покладистой и сама не понимала, с чего вдруг ее охватывает беспокойство и страх.

Дети часто то смеются, то плачут, однако Ну Ну и здесь превосходила сверстников. О ее горестях и радостях знали не только в дядиной семье, но и в окрестных домах. Перевернув миску с рисом, Ну Ну горько рыдала. Услышав от соседских детей какую-нибудь глупость, ложное суждение или просто обидное слово, она могла думать о нем несколько дней. Перепады настроения сказывались и на ее теле. От малейшего волнения руки и ноги покрывались красными пятнами, такие же пятна часто высыпали на животе и груди. Они жглись и чесались, словно Ну Ну искусали все комары, обитающие в провинции Шан. Старшие велели ей не трогать пятна, но она не могла удержаться и расчесывала их даже во сне, а утром смывала кровь. Местные знахари лишь головами качали. Ну Ну не помогали ни припарки, ни заклинания. Через какое-то время пятна исчезали сами собой.

Бывало, она играла с детьми в лесу, и вдруг на нее накатывала мощная волна печали, совершенно беспричинной. На ближайшие несколько часов портилось настроение. Грустила она гораздо чаще, чем радовалась, до слез ее могла довести любая мелочь, например мертвая бабочка на обочине дороги. В такие моменты Ну Ну больше всего хотелось остаться одной, лечь на тонкий соломенный матрас, закрыть глаза и ни с кем не разговаривать. Только бы ее не трогали, никуда не звали и ни о чем не просили.

На следующее утро ее душевный небосклон столь же быстро очищался от туч, давая дорогу солнцу.

Иногда ее охватывало беззаботное веселье, и Ну Ну с радостью бралась за самую тяжелую работу, неутомимо полола огород и таскала воду в большом ведре.

Даже ее невозмутимый, терпеливый дядя порой называл Ну Ну мятущейся душой. Однажды она спросила о значении этих слов, дядя подумал и сказал без тени улыбки:

– Мается твоя душа чем-то. А чем – сам не знаю.

Может, поэтому в дядиной семье она всегда чувствовала себя не на своем месте? Нет, ее не притесняли, не говорили, что мешает. Просто Ну Ну ощущала себя… иной. Жила среди близких людей, но они не были ей родными.

Ну Ну часто не спалось. Закрыв глаза, она лежала, прислушиваясь к уютному потрескиванию дров в очаге и приглушенным голосам дяди и тетки. Потом они засыпали, и до нее доносилось их ровное дыхание. Ну Ну знала: ее любят. О ней заботились и никогда не требовали больше того, на что она способна. Ее никогда не ругали, не кричали, дядя и тетка давно заменили ей отца и мать.

И тем не менее…

Ну Ну постоянно ощущала невидимую стену, разделявшую ее с ними.

Время от времени ей снился сон. В нем Ну Ну видела себя девушкой у реки. Она знала, что на другом берегу ее ждут родители. Настоящие. Здесь ей было страшно и одиноко и очень хотелось поскорее переплыть реку. Но она боялась, что не справится с течением. Еще ужаснее были притаившиеся в воде крокодилы. Ну Ну бегала по берегу, настойчиво ища брод. Она звала родителей, махала им, но те не обращали внимания. Потом и вовсе поворачивались к реке спиной, собираясь уйти. И тогда Ну Ну, позабыв все страхи, прыгала в воду и сразу же чувствовала, как неведомая злая сила тянет ее на дно. Ну Ну сопротивлялась и гребла дальше. Она сможет, она умеет. Дядя научил ее плавать саженками, раздвигая волны сильными взмахами рук. Где-то на середине реки появлялись крокодилы. Ну Ну плыла все быстрее, но хищные твари не отставали. Еще пять взмахов – и она будет в безопасности. Четыре. Три… Аллигатор разевал пасть, готовясь проглотить ее. Ну Ну просыпалась в поту, охваченная страхом.

Ну Ну только раз рассказала дяде и тетке этот сон. Они подняли ее на смех: «Глупая девчонка! В реках провинции Шан давно нет крокодилов». Больше она никому не говорила про кошмар, хотя он продолжал ей сниться и одно время донимал ее так часто, что она боялась спать.

Дядина семья не стала ей ближе и после появления двоюродных братьев и сестры. Все они унаследовали спокойный характер родителей.

Пять безмятежных душ и одна мятущаяся. С красными пятнами.

Возможно, поэтому Ну Ну с ранних лет мечтала о собственной семье. Она не хотела жить в каменном доме с прочной крышей. Ее не прельщала жизнь в столице провинции. Единственным желанием Ну Ну было найти мужа и родить ребенка. Ее ребенка. Девять месяцев она будет носить его во чреве. Потом выпустит в мир, будет его кормить и оберегать. Ребенок и после рождения останется ее частью. Родственной душой.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю