Текст книги "Тень Отца"

Автор книги: Ян Добрачиньский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Она стояла молча и ждала, пока он подойдет.

– Я рад, что ты вернулась, – сказал Иосиф.

– Моя помощь тете уже не требовалась.

– Я беспокоился о тебе… скучал…

– Я знаю. Я тоже много думала о тебе, Иосиф.

На мгновение наступила тишина, но потом Иосиф сказал:

– Я говорил с Клеопой. Просил позволить мне взять тебя в свой дом… В наш дом… – поправился он. – Если ты согласна, я хочу окружить тебя заботой… И, наверное, нужно, – Иосиф превозмог робость, – чтобы Тот, кто должен родиться, родился в Своем доме…

Иосифу показалось, что ее лицо внезапно озарилось сиянием солнца: ее глаза засияли в улыбке. Тень, которую вначале он принял за тень тревоги, сразу же исчезла. Радость, словно огонь, охватила все ее существо и поглотила усталость. Она вновь была такой, какой ее видел Иосиф у колодца: по–детски непосредственной, радостной, смеющейся.

– Я верила, – шепнула она, – и Он выполнил мою просьбу… Как Он добр, как милостив! Он сказал тебе обо всем, и ты понял…

– Да, я понял, – ответил Иосиф, – потому что люблю тебя.

Мириам наклонила голову и смотрела на него, ласково улыбаясь.

– И я тебя люблю, Иосиф, – сказала она. – Но понял ты это потому, что нас любит Он… И теперь все уже будет хорошо…

Мириам глубоко вздохнула, словно какой‑то большой груз свалился с ее плеч. Она закрыла лицо руками. Иосиф не знал, что она делает, заслонившись ладонями, – смеется или плачет от счастья, но она тут же убрала руки. Она нежно смотрела на него, и ее глаза были полны слез. Она говорила только взглядом, но благодаря ее взгляду Иосифа покинуло все, что сдерживало его радость. Ее мир по–прежнему не был его миром. Но несмотря на это он чувствовал, что она любит его, любит по–настоящему, как только можно любить… Он не имел права требовать большего. Чего бы это ему ни стоило, но Иосиф знал теперь, что он получил больше, чем кто бы то ни был.

19

Была уже поздняя ночь, и царский дворец в Себасте погрузился в тишину. Но в одной из боковых комнат пировали несколько человек. Трое мужчин возлежали у стола, заставленного изысканными яствами; в кувшинах с высокими горлышками было вино.

Слуги приготовили стол и были высланы вон. В комнате находились две женщины, но они не принадлежали к числу слуг. Обе были богато одеты. Они присели на ложах подле пирующих, доливая им вино, подавая блюда и прислушиваясь к тому, о чем они говорили. Поначалу женщины молчали, затем младшая из них стала вставлять свои замечания. Ее страстные и горячие слова подливали масла в огонь. Ее смуглое красивое тело просвечивало сквозь тонкую ткань платья; белые зубы блестели среди полных, выразительных губ. Говоря, она быстро жестикулировала, и тогда звенели ее золотые серьги и ниспадающие на лицо цветные бусинки диадемы. Глаза женщины блестели сквозь нити бусинок, словно глаза пойманного хищника за решеткой клетки. Мужчины все внимательнее прислушивались к тому, что она говорила.

Женщина постарше по–прежнему молчала. У нее было грустное лицо, полный тревоги взгляд. Это была Дорис, первая жена Ирода, отдаленная, когда он женился на представительнице хасмонейского рода, и возвратившаяся в царский дворец, когда Ирод, приказав убить сыновей Мариамны, сделал своим преемником Антипатра, своего первородного сына. Дорис была простой бедуинкой и знала, что привилегированного положения царской жены она уже никогда не достигнет. Впрочем, у Ирода были другие жены, да еще несколько наложниц помоложе Дорис. Поэтому она теперь держалась возле сына и служила ему. Сейчас она сидела у его ног. На ее лицо также спадали нити бусинок, скрывавших глаза. Но если на мгновение бусинки отодвигались, можно было заметить затаившийся в ее взгляде страх.

Теперь говорил Антипатр, бодро жестикулируя. Он был рассержен и возбужден. Его ноздри раздувались, как у лошади перед забегом на ипподроме. Тот факт, что он стал наследником, не примирил его с отцом. Он очень хорошо помнил, что долгие годы был отдален от трона. Он знал о непостоянстве Ирода и поэтому не доверял ему. По линии идумейских правителей он унаследовал вспыльчивость, а также любовь к распутству – две склонности, которые легко заглушали рассудок.

– Вы знаете, что он с необыкновенной нежностью занялся сыновьями Александра и Аристовула. Что это означает? Легко догадаться. Он убил их отцов и заботится о детях. Мне написали из Рима, чтобы я был начеку. Говорят, что цезарь, узнав о смерти сыновей Мариамны, сказал, что лучше быть свиньей, чем сыном.

– И был прав, – засмеялся Ферор.

– Он не берет в рот свинины, чтобы понравиться иудеям. Наверняка, для того же он теперь воспитывает этих щенков. А ведь это ты, – Антипатр указал пальцем на своего дядю, – стал заботиться о них!

Голос Антипатра сорвался на крик, но царь Переи остался спокоен. В то время как один метал громы и молнии, другой медленно цедил слова, поглаживая при этом свою подкрашенную в черный цвет бороду. Будучи намного младше Ирода, Ферор все же уже не был молод. Теперь он скрывал свой возраст, подкрашивая и завивая волосы. У ног его сидела его жена Роксана. Именно она была той женщиной, которая вставляла в разговор свои пылкие слова. Когда‑то она была простой невольницей, но Ферор ее так безумно полюбил, что сделал своей законной женой. Ради нее он отверг предложение Ирода жениться на его дочери Кипрос. Это вызвало вспышку ярости у Ирода. Но, несмотря на требования брата, Ферор не отдалил Роксану. При дворе говорили, что старый царь пытался сам заполучить Роксану, но она отвергла его ухаживания. Отношения между братьями стали портиться. Ферор теперь все больше и больше подпадал под влияние жены, ее матери и сестры. Из этих трех женщин при нем образовался настоящий совет, без согласия которого он не мог ничего предпринять. Женщины были в ссоре с Саломеей, ее дочерьми и дочерьми Ирода. Зато они считали необходимым найти общий язык с Дорис. Она сама их не интересовала: они заботились о сближении Ферора с Антипатром.

– Дело обстоит так, как ты сказал, – произнес Ферор.

– Ты выращиваешь змеенышей! – воскликнул Антипатр.

– Спокойно, спокойно… – старался унять его Ферор. – Не надо так громко кричать. Одно дело – то, чего я хочу, а другое – то, что я вынужден делать. Ирод навязал мне заботу о них. За этим кроется хитрость. Ирод не хочет, чтобы иудеи обвиняли его в убийстве внуков Мариамны. Он хочет убить их тогда, когда они уже не будут находиться под его опекой. Но я их буду хорошо охранять.

– Как только они вырастут и наберутся сил, они сразу же расправятся с нами!

– У этих щенков зубы вырастут не так быстро. До того времени многое может и должно измениться.

– О чем ты говоришь?

Ферор улегся удобнее и с любовью посмотрел на сидевшую у его ног женщину. Роксана ответила ему заискивающей улыбкой, но, как только царь отвернулся, она взглянула на Антипатра. Многозначительный блеск промелькнул в глазах наследника Ирода и бедуинки, когда их взгляды встретились. Ферор не мог этого видеть, зато обмен взглядами не остался без внимания Дорис. Женщина быстро опустила голову, так как не хотела, чтобы они знали, что их тайные отношения раскрыты. Дорис знала Роксану и боялась ее.

– Твой отец, – медленно говорил Ферор, поглаживая бороду, – повелел, чтобы все население царства принесло присягу цезарю. Меня интересует цель этого распоряжения.

– Боишься, как бы он не забрал у тебя Перею?

– Меня заботят разные дела, которые касаются нас обоих. Поэтому мы здесь. Ирод стареет. Он еще делает вид, что у него есть силы, но я‑то знаю, что его отравляет смертельная болезнь. Он назначил тебя своим преемником… Но ты знаешь, как коротка бывает его милость. Ты переживаешь о судьбе внуков Мариамны – предоставь это мне, а сам помни, что у тебя есть братья, каждый из которых мечтает о власти…

– Ферор расположен к тебе, Антипатр, – сказала Роксана.

– Она говорит правду, – царь улыбнулся. – Я расположен к тебе. У меня в руках внуки Мариамны, ты же должен следить за братьями… Мне представляется, что своим распоряжением Ирод вновь вызовет недовольство иудеев. Что ты думаешь по этому поводу, Боаргас?

Третий из пирующих мужчин говорил мало. У него было белое и жирное тело. Маленькие, прищуренные глазки были едва видны за толстыми щеками. Завитые волосы, подвязанные золотой тесьмой, спадали на округлые, похожие на женские, плечи. Толстая цепь с дорогим медальоном колыхалась на безволосой груди.

– Ты прав, царь, – произнес он тонким, писклявым голосом, – это не понравится иудеям. Известие о приказе распространилось среди них, и враждебные настроения набирают силу. Фарисеи подбивают народ к бунту.

– Зачем он это сделал? – спросил Антипатр.

– Ферора это тоже беспокоит, – вставила Роксана.

– Боаргас, мы ждем от тебя объяснений, – Ферор обратился к евнуху.

Боаргас провел толстыми пальцами по своей голой груди.

– Царь, – сказал он, – хочет расправиться с фарисеями.

– Как ты себе это представляешь? – спросил Ферор.

– Царь, – медленно, как бы в раздумье, продолжал Боаргас, – многое делает для иудеев. Строит для них храм… У него среди иудеев много искренних друзей…

– Среди священников, саддукеев, богатых купцов, придворных… – перечислила Роксана.

– Царица правильно сказала, – подтвердил Боаргас. – Но фарисеи не являются друзьями царя. Когда‑то они уже бунтовали против царя и были за это жестоко наказаны.

– Но в последнее время, – сказал Антипатр, – царь разговаривает доброжелательно и с фарисеями.

– С некоторыми! – вставила Роксана.

– Да, с некоторыми, – подтвердил Боаргас. – Других же он ненавидит, как прежде. Если они будут бунтовать, то уже приготовлено бревен на тысячу крестов.

Произнося последние слова, Боаргас засмеялся, но смех прозвучал, словно скрип.

Роксана вытянулась рядом с мужем, облокотившись о накрытый стол. Ее пальцы с ногтями, выкрашенными в красный цвет, словно смоченными в крови, согнулись, как когти.

– Я думаю, мы не будем печалиться о фарисеях, – бросил Антипатр.

– Разговор не о том, переживать о них или нет, – сказала Роксана. – Мы должны помнить, что на толпы амхаарцев они оказывают большое влияние. В сущности, они умные люди и вовсе не являются ни твоими врагами, Антипатр, ни врагами Ферора…

– Откуда ты это знаешь? – спросил Антипатр, удивленно глядя на женщину.

– Знаю, – ответила Роксана, придавая своему лицу таинственное выражение. – Я разговаривала с ними.

– Я слышал, что они не говорят с женщинами.

Она пожала плечами.

– С другими, может, и не говорят, а со мной говорят.

– И что они тебе сказали?

– Много интересного. Например, что они ненавидят Ирода, что ждут прихода Мессии…

– Кто такой Мессия? – спросили все трое.

Роксана разразилась смехом – отчасти издевательским.

– Хотите управлять иудеями и не знаете! – она почти навалилась на стол. – А я вам скажу. В иудейских книгах написано, что родится Мессия. Это будет великий вождь, царь иудейский, который поведет иудеев на битву со всеми. Он будет всегда побеждать и сделает иудеев самым великим народом на земле…

– Вздор! – Антипатр пожал плечами. – Иудеи – самый многочисленный народ в мире?.. Мы знаем, как обстоят дела с предсказаниями: одни исполняются, другие нет. Это не исполнится наверняка.

– Но они верят в своего Мессию, – продолжала Роксана. – Ожидают его уже сотни лет. Фарисеи говорят, что Его пришествие уже близко. Некоторые утверждают, что Он уже родился…

Роксана произнесла последние слова особенно значительно.

– Что ты хочешь этим сказать? – спросил Антипатр. – Ты думаешь, что кто‑нибудь из внуков Мариамны мог бы стать этим Мессией?

Загадочно улыбаясь, она покачала головой.

– Ты все время думаешь только об этих мальчишках. Ни один из фарисейских учителей не утверждает, что Мессия родится в хасмонейском роде. В предсказании что‑то говорится о роде Давида…

– Род Давида пришел в упадок, – заметил Боаргас. – Царь ими интересовался. Но они обычные амхаарцы.

– Фарисеи считают, что слова о роде Давида ничего не значат. Они утверждают, что Он может быть из другого рода и даже совсем чужим…

Вновь она сделала ударение на последнем слове.

– Чужим? – одновременно спросили Антипатр и Ферор.

– Чужим! – повторила она триумфально. Затем понизила голос: – Правитель, который пообещал бы величие иудеям, мог бы быть признан Мессией.

– Если Ирод об этом узнает… – сказал Ферор.

– Даже если бы и узнал, ничего ему уже не поможет! – бросила Роксана. – Он оскорбляет иудейскую религию. Он взял золото из гробницы их царя. Фарисеи наложили на него проклятье. Но кто‑то из вас… Ты, Ферор, или ты, Антипатр…

Она не договорила своих слов, только указала пальцем на мужа, а затем на его племянника. Наступило молчание. Двое мужчин посмотрели друг на друга, но тут же опустили глаза. Тишина затянулась. Ее прервал Ферор:

– Кто‑то из нас двоих… – начал он.

– Так они сказали, – быстро произнесла Роксана. – Они не будут защищать права внуков Мариамны.

– Но кто из нас? – твердо спросил Антипатр, будто бросил камнем.

– Ферор старше, – ответила Роксана.

Царь Переи выпрямился. Важным жестом он погладил свою бороду. Над его головой взгляд Роксаны отыскал глаза Антипатра. Женщина посмотрела в них многозначительно. Дорис снова это заметила, но, как и в первый раз, быстро опустила глаза.

– Это правда, Ферор, ты старше, – Антипатр говорил медленно. Он сдерживал свою вспыльчивость, словно бег четверки лошадей, запряженных в колесницу.

– Ты не пожалеешь о своем согласии, – на лице Ферора выразилось удовлетворение. – У меня нет сына. Если ты теперь признаешь меня первым, то будешь первым после моей смерти. Но, – обратился он к Роксане, – действительно ли они поддержат меня?

– Они обещали. Они сказали, что будут молиться о благословении для тебя.

Вновь наступило молчание. Оба правителя предались раздумью.

Боаргас придвинулся поближе к Роксане и шепотом спросил:

– Ты говорила им обо мне, царица?

Она утвердительно кивнула головой.

– Они обещали вымолить благословение и для тебя. Тебе чудесным образом будет возвращена способность иметь сыновей. Однако ты должен быть с нами… – добавила она предостерегающим тоном.

Антипатр поднял голову.

– А что мы должны будем сделать, если Ирод уничтожит фарисеев? – спросил Антипатр.

– Сначала он сам должен скончаться, – процедила сквозь зубы Роксана.

Лампады, в которые не доливали масла, горели все слабее. Мужчины выпили еще вина и тяжело поднялись на ноги. Первым комнату покинул Ферор, опираясь на Роксану. Потом ушел Антипатр, а за ним, как тень, последовала Дорис. Последним вышел Боаргас. На его жирном лице было выражение восторга.

Огоньки лампад гасли один за другим, и постепенно комната заполнялась лунным светом.

Только когда утихло последнее эхо удаляющихся шагов, из тайного укрытия под боковым столом выбрался невысокий человек. Слегка размяв плечи и ноги, онемевшие в тесном укрытии, он несколько раз присел. Затем подошел к столу и принялся быстро и жадно есть то, что оставалось на расставленных блюдах. Он налил себе в кубок вина, выпил его и вытер губы тыльной стороной ладони. Потом он тихо, на цыпочках, приблизился к двери, приоткрыл ее и прислушался. Ни один звук не нарушал тишины заснувшего дворца. Человек быстро побежал в сторону крыла, где находились покои Саломеи.

20

Из‑за верстака, над которым возвышалась соха, Иосиф то и дело бросал взгляды на хлопотавшую в доме Мириам. Она наконец‑то была у него – от этого он ощущал большую радость. Переезд невесты в дом жениха прошел скромно, но согласно обычаю. Вечером накануне этого дня Иосиф в сопровождении двух молодых людей – все были одеты в праздничные наряды – прибыл в дом Клеопы за Мириам. Ее вывели к нему. Волосы Мириам ниспадали на плечи, лицо было закрыто вуалью, над которой были видны только большие черные, широко раскрытые глаза. Ее лоб был украшен золотыми пластинками, а сама она была одета в длинное жесткое платье, в котором едва могла двигаться.

Шествие со светильниками и факелами отправилось в дом Иосифа. По дороге пели свадебную песнь:

О царь, введи меня в свои покои -

Мы будем радоваться и веселиться вместе.

И буду я восхвалять твою любовь,

Которая пьянит сильнее, чем вино…

Над ними простиралось небо, усеянное звездами. Взор терялся в сумеречном пространстве. Дорога от дома до дома была короткой, поэтому ее прошли несколько раз, чтобы можно было спеть побольше песен. Потом пели, стоя перед домом. Мириам вместе со своими подружками вошла внутрь.

Рассвет озарил город, а они все пели и водили хоровод. Веселье только начиналось и должно было длиться весь день и всю следующую ночь. Перед домом были установлены столы для веселящихся гостей. Угощение не было роскошным, еды и вина подавали не слишком много. Мириам, знавшая о материальных затруднениях Клеопы, просила его не тратить много денег на угощение. Впрочем, круг друзей был небольшим.

Иосиф, согласно обычаю, привел жену в дом, а сам ушел. Целый день он провел на лугу над городом: размышлял и молился. Союз с Мириам приносил ему много радости, но он понимал, что с радостью будет соединяться и беспокойство. Пока Мириам была вдалеке, он тосковал по ней. Тоска создавала те миражи, которыми он жил, которые помогали его жертвенному ожиданию. Близость могла пробудить в нем естественные человеческие желания. Он слишком хорошо себя знал, чтобы обманываться на этот счет; он знал, что ему понадобится огромная сила воли и помощь Всевышнего, Который желал этой жертвы и должен был помочь ему.

Напрасно Иосиф искал в траве белый цветок: не было таинственного гостя, который спросил его, согласен ли он стать тенью настоящего Отца. К нему вернулись сомнения. Он осознавал, что ему будет недостаточно лишь раз утвердить себя в своем намерении. Обычное человеческое желание счастья будет вновь и вновь заявлять о себе и стараться подорвать уверенность в принятом решении.

Иосиф боролся с собой и молился. Только сейчас, когда он чуть было не потерял Мириам, он в полной мере осознал, насколько ее любит. С первого взгляда он был словно ослеплен ею. Как известно, затмения в человеческом сознании проходят, а у Иосифа любовь к Мириам и по прошествии многих дней была полна восхищения и поклонения.

Как повлияет на их отношения Младенец, Который родится? Может быть, связав их судьбы, Он одновременно отдалит их друг от друга? Может, сокровенный мир Мириам закроется перед ним бесповоротно? Иосиф и с этим внутренне был согласен. И тем не менее в нем прорастали зерна надежды. Должен был родиться Младенец, Который станет кем‑то необыкновенным: Спасителем человечества, как предсказывали пророки, или Победителем всего мира, как говорили о Нем книжники… Его величие выходит за пределы любви двух людей. Что останется на лугу, истоптанном копытами Его боевого коня? Может быть, наступит время, когда родители перестанут быть нужны Ему, и тогда они смогут направить свою заботу друг на друга? Возможно, тогда они останутся дома вдвоем, а Он удалится к Своим великим делам…

Но сможет ли Мириам одновременно любить ниспосланного чудесным образом Сына и того, кто является всего лишь тенью? Любовь матери к сыну вырастает из любви к его отцу. Только это не будет мой Сын. У Него будет Свой, настоящий Отец, который раскинет над Ним и Его матерью покров могучей опеки. Я же навсегда останусь только тенью, а тени исчезают, когда восходит солнце…

И вновь в его сердце нахлынула волна печали. Впрочем, одновременно с ней откуда‑то из глубины поднималось сопротивление его зависти к Сыну из‑за отношения к Нему Его матери. Это правда, что от него, Иосифа, требуется быть только тенью. Но Тот, Кто должен родиться, не был, не мог быть Тем, Кого он будет воспринимать равнодушно. Не только желание быть послушным Богу заставляло Иосифа отречься от прав на самую чудесную женщину на свете. Не только ее он ждал столько времени. Он ждал также и Того, Кто должен был родиться как его Сын. Одна мечта велела уступить место другой. Он не мог бороться за любовь. Впрочем, он и не выиграл бы этой битвы, потому что ее любовь к нему не может соперничать с любовью к Сыну. Надо примириться с этим, уступить. Такая любовь выше: не будь она столь великой, Мириам не стала бы избранной. Точно так же, как он поверил в то, что произошло, он должен с доверием отдаться в ее руки. Не заботиться о том, что останется для него. Предоставить ей думать об их жизни. Радоваться тому, чт° будет дано ему. Вокруг происходит иначе: мужья выбирают, принимают решение, жены обязаны их слушать и служить им.

В их супружестве он будет подчиненным, он будет ждать своего удела в их любви…

С наступлением сумерек он услышал призывы шаферов, пришедших за ним, чтобы увести на последнее действо торжества. Втроем они пошли вниз. Ни о чем не говоря, шли в тишине, в которой Иосиф, как ему казалось, слышал биение своего сердца.

Уже издали были видны огни многочисленных светильников, зажженных перед домом. От них отделилось несколько светящихся огоньков и стали приближаться к ним. Это подружки невесты шли навстречу жениху. Вот они уже были рядом. Одни лампады горели длинной иглой пламени, другие слабо мерцали. Когда налетал ветер, девушки прикрывали пламя ладонями. Их пальцы, подсвеченные сиянием огня, были похожи на морские раковины. Подружки невесты окружили Иосифа и повели к гостям. По дороге они пели.

Участники свадьбы ожидали их возле дома. В центре Иосиф увидел Мириам все в том же жестком свадебном наряде. Одни подружки невесты вели жениха, в то время как другие с пением подводили к нему невесту. Гости осыпЈли их, идущих навстречу друг другу, горстями зерен. Потом в огонь бросили ладан, и их окутали клубы благовонного дыма. Наконец жених и невеста встретились. Иосиф медленно, с благоговением, снял с лица Мириам вуаль. В мерцающем свете огней он смотрел на ее побледневшее, усталое, взволнованное лицо. Несмотря на тени под глазами она никогда не казалась ему столь прекрасной, столь желанной и одновременно столь же недосягаемой. Если бы Иосиф не думал, что надо соблюдать традиции, он встал бы сейчас перед девушкой на колени. Он ощущал себя сошедшим с гор пастухом, которому дали в жены царевну, а вместе с ней и все царство… В его сознании возник вопрос: что он может ей дать, если она и так получила всё? Прикрытие в глазах людей на несколько месяцев? Когда родится Дитя, все изменится. Прекрасный Сын окружит мать могущественной заботой. Что же останется ему?.. Но Иосиф тут же отбросил эти мысли. Даже если бы вся его жизнь должна была замкнуться в этих нескольких месяцах служения – его любовь готова была довольствоваться этим. Глядя ей в глаза, он мысленно говорил: «Если я нужен тебе на столь короткий срок, прими меня». В ее глазах было столько сердечности. Они не говорили ему ни о каких сроках, а лишь о том, что любят… За этот взгляд ему хотелось отдать всё, всего себя – без меры…

А потом побежали дни. Теперь Мириам всегда была при нем. Она с удивительной легкостью освоилась с кругом своих обязанностей. Иосиф сразу ощутил на себе ее заботу. С неутомимым желанием помочь ему во всем Мириам спешила оказать ему малейшую услугу. Ему даже думать не надо было о какой‑то работе по дому, потому что все было вовремя сделано. Мириам убирала в доме, в мастерской, стирала белье, чинила одежду, готовила еду, ухаживала за ослом, носила воду из колодца и не позволяла себе прибегать к его помощи. «Нет, Иосиф, нет, – говорила она, – только женщины носят воду. Не нужно, чтобы мы обращали на себя внимание. К тому же я хорошо себя чувствую, и мне это не повредит».

Он уступал ей, как уступал во всем, в чем она выражала свое желание, а каждая капля воды приобретала для него особую ценность. Иосиф не принимал ни одного решения, не спросив ее мнения. Он преодолевал в себе каждый импульс мужского честолюбия. Его любовь пылала жаждой самопожертвования. Ею он заглушал все просыпавшиеся желания.

Однажды Иосифу нужно было сообщить Мириам новость и спросить ее мнение. Исподлобья он следил за нею: он видел ее плавные движения и все более заметную беременность. Мириам спокойно ее переносила, без единой жалобы. Как же она отличалась от тех женщин, которые непрерывно ныли и жаловались!

– Мириам… – начал он неуверенно.

Она оторвалась от своего занятия и подошла к верстаку.

– Чего ты хочешь, Иосиф?

– Не знаю, слышала ли ты… Сегодня утром посыльный читал в городе распоряжение царя…

– Я слышала звук трубы, но не спускалась в город. О чем он говорил?

– Он огласил указ, что все до конца этого месяца должны отправиться в места своего рождения и записаться в родовые книги.

– Зачем они должны записываться?

– Это будет означать принесение присяги на верность римскому цезарю.

– Что ты об этом думаешь?

– Я думаю, нам не стоит возмущаться по этому поводу, как некоторым. Наши собственные цари попросили Рим о защите. Римляне – язычники, но своих богов они нам не навязывают. Они позволяют нам жить в своей вере и согласно своим обычаям. Благодаря им прекратились войны.

– Если они оберегают нас от войны, то уже сделали многое.

– Они поддерживают Ирода, и тот в знак благодарности распорядился принести присягу цезарю. Царя Ирода все ненавидят у нас.

– Как же ему должно быть больно, если он знает, что его окружает такая ненависть! Человек, которого другие ненавидят, часто становится злым только из‑за этой ненависти.

– Но он велел поместить орла на стене храма, он взял золото из гробницы Давида, приказал убить царицу Мариамну, а затем и ее сыновей…

– Если он совершил так много плохого, необходимо много молиться о нем…

Иосиф не ответил. Он много раз слышал призывы к молитве о том, чтобы Всевышний покарал Ирода за его преступления. Но желание Мириам молиться о злом царе показалось ему ближе. Только он не сказал бы этого первым. Иосиф вновь испытал ощущение, что это именно она ведет его по какому‑то пути, одновременно дерзкому и захватывающему.

– Так значит, ты считаешь, мне следует идти в Вифлеем? – спросил он.

– Раз этого требует царский указ…

– Но помнишь, я тебе рассказывал о том, как приходил мой брат Савей и как он советовал мне не возвращаться в Вифлеем. Они все еще боятся.

– У них есть для этого причины?

– Мне кажется, что это напрасные опасения.

– Ты следовал их совету, пока не было этого указа. Но если ты не пойдешь в Вифлеем, то подвергнешься гонениям со стороны царских чиновников. Тогда ты еще больше обратишь на себя внимание.

– Я думаю так же. Но я не могу оставить тебя без опеки!

– Без опеки я не останусь: у меня есть сестра. Хотя, я думаю, правильнее мне поехать вместе с тобой…

– Тебе? Со мной? Это невозможно! Такая долгая дорога, да и время не подходящее для путешествия. А что, если в пути встретятся какие‑либо неприятности? Люди бунтуют, сопротивляются, выкрикивают оскорбления в адрес Ирода. А если прозвучит призыв к восстанию?

– От слов до поступков далеко. Я сильная и не боюсь трудностей пути. Полагаю, что, раз ты идешь в свой родной город, ты должен взять меня с собой и представить меня своим родным.

– Но твое положение, Мириам!

Когда у них заходил об этом разговор, они вели его так, будто речь шла о находившемся в доме сокровище, о котором, принимая во внимание его ценность, не следовало громко говорить.

– Я не боюсь, – повторила Мириам.

– А если Он родится прямо в пути?

– Может быть, Ему необходимо, – сказала она, – родиться на земле Своих отцов?

Это прозвучало как вопрос, но в ее голосе было столько убежденности, что Иосиф уже не сопротивлялся, а принял ее слова за решение, которому готов был подчиниться. Он ощутил волнение от того, что она с таким доверием хочет отдать Младенца, Который должен родиться, на попечение его рода.

– Ну, если ты так считаешь, – сказал Иосиф, – тогда отправимся вместе. Надо выехать как можно скорее. Послезавтра. Завтра ты сможешь подготовить провизию на время пути, а я закончу заказанную мне работу. Мне не хочется оставлять ее незавершенной.

21

Иосиф закрыл дверь на засов. Затем в сопровождении Клеопы стал спускаться вниз, ведя за собой навьюченного осла. За ними шли Мириам с сестрой. До мужчин долетали их голоса. Старшая давала советы младшей…

– Не знаю, правильно ли ты поступаешь, что идешь в Вифлеем, – сказал Клеопа, – да еще берешь с собой Мириам. Я не хотел бы тебя осуждать, но мне это представляется легкомыслием…

Держа руку на спине осла, Иосиф ответил:

– Я знаю, что ты желаешь нам добра. Признаюсь тебе откровенно: я иду с тревогой… Однако мы с Мириам обсудили этот вопрос. Она тоже считает, что будет правильным выполнить царский приказ. Кроме того, я старший в роду и должен быть записан в книгу. И мой Сын, когда Он родится… Он ведь должен быть наследником.

– Они оставили тебе что‑нибудь? – в голосе Клеопы слышалось сомнение.

– Отец оставил мне поле Давида. Это небольшой клочок земли.

– Только бы они не обидели тебя. Извини, что я так говорю, но люди твоего рода…

– Ты говоришь сгоряча. К тому же ни один род не свободен от порока…

– Но ты не останешься в Вифлееме?

– Сейчас нет. Раз они боятся… Но, думаю, спустя какое‑то время мы отправимся туда и поселимся там навсегда.

– Поступай, как считаешь нужным. Ты мудр, и благословение Всевышнего пребывает с тобой. Значит, скоро увидимся?

– Думаю, что да…

– Почему ты не взяла ни одной простыни для младенца? – Иосиф услышал, как спрашивала у Мириам жена Клеопы.

– Мы едем в семью Иосифа. Если возникнет надобность, то наверняка мне дадут что‑нибудь на пеленки. Я не хотела чрезмерно нагружать ослика. Иосиф взял с собой кое–какие инструменты; бедному животному придется и меня выдерживать…

Клеопа с женой проводили их до самой дороги. Затем Мириам села на осла, а Иосиф взял в руки поводья. Они еще раз обернулись и помахали на прощание. Им тоже помахали в ответ.

Когда они были уже за поворотом, Иосифу в сердце проникла тревога. Ему припомнилось его последнее путешествие: жара и тяготы пути, пустынные места, по которым шла дорога, переправа через реку, нападение разбойников… Воспоминания обо всем этом наполняли его тревогой в течение долгих дней и еще более долгих ночей, когда Мириам ходила к Елизавете. Все это снова было впереди – и сейчас он пустился в путь не один. Ранней весной по ночам наступал пронизывающий холод. Целыми днями шли проливные дожди, приносимые на крыльях веющего в эту пору порывистого ветра, называемого кадим. Мириам ни на что не жаловалась, но все указывало на то, что время родов уже близко. Быстро идти они не могли. Они должны были избегать ночлега под открытым небом. Иосиф знал, что придется сворачивать, чтобы искать убежища в ближайших селениях. Если ночью придет для Мириам время родить, рядом обязательно должна быть какая‑нибудь женщина.

Разбойников Иосиф опасался меньше. После царского указа все дороги были заполнены людьми. Выйдя на дорогу, которая, минуя Самарию, вела в Иудею, они оказались среди огромной толпы идущих людей. В Галилею и за ее пределы переселились многие иудеи. Теперь они возвращались в свои родные места. В путь отправились целые толпы людей. В дороге все возмущались Иродом, проклинали его. Но сразу становилось тихо, как только мимо проходил патруль из царских солдат. Чтобы не допустить волнений, Ирод распорядился охранять дороги. Солдаты ехали верхом на лошадях. Это были высокие светловолосые воины – германские, фракийские или греческие наемники, которые после службы в римских войсках переходили на службу к иудейскому царю. Когда они проезжали мимо, все опускали головы и шли молча. Как только солдаты исчезали, проклятья и ругательства раздавались с новой силой. Кричали: «Смерь Ироду! Смерть идумейцам! Смерть нечистым!» Эти выкрики распаляли людей. Впрочем, жители Галилеи были известны своей запальчивостью. Находясь среди язычников, они должны были скрывать свои чувства. Но здесь, на дороге, где шли одни только иудеи, потаенные чувства вспыхивали со всей силой.