Текст книги "Доклад Генпрокурору"

Автор книги: Вячеслав Денисов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Варанов назвал суммы и даже описал портмоне жертвы. Сказал, куда портмоне выкинул и где закопал портфель.

– Какой портфель? – чуть понизил голос Иван Дмитриевич.

– Я же писал? – удивился Варанов. – Он в машине был, черный такой...

Варанову пришлось рассказывать, как заканчиваются попытки купить бутылку водки за четверть миллиарда.

О портфеле Иван Дмитриевич знал, знал и о векселе. Было бы глупо предполагать, что он не дочитал до конца собственноручно написанные показания Варанова. Портфель попал в сейф Кряжина еще час назад, когда муровцы принесли в кабинет следователя все, что имелось на Варанова. Задержанный сам указал место, где спрятал портфель, и рассказал, что в нем находится. Все запротоколировано, опечатано и заверено подписями понятых. В портфель Кряжин еще не заглядывал и сейчас работал с «чистого листа».

– Значит, вы шли по улице... – раскурив сигарету, следователь предложил и Варанову, – и вдруг увидели джип. Он, кстати, с тонированными стеклами был?.. Вот как... – придвинув к Варанову пепельницу, Кряжин усмехнулся. – Скажите, Варанов, как часто вы ломитесь в джипы, чтобы там поживиться?

Иннокентий понял. Этот проклятый следователь даже не удосужился побывать у того джипа. А должен был, если верить телевизору.

И Кеша понял, как глупо теперь будет выглядеть его рассказ о мойке стекла, о том, как он не заметил, что водитель убит.

«Я пропал», – подумал он.

– В котором часу вы проникли в джип?

– Около половины девятого утра, – пробормотал, стряхивая грязным ногтем пепел, Варанов.

– Скажите, Варанов, у вас есть какое-нибудь заболевание, которое доставляло бы вам массу хлопот?

– Язва.

– Это все?

Тот кивнул и всадил окурок в пепельницу. В кабинете слоями повис туман, и Кряжин встал из-за стола. Кондиционер опять спасет ситуацию. Если бы его не было, следователю пришлось бы туго. Две ежедневно выкуриваемые за сутки пачки заставили бы провонять не только стены этого помещения, но и весь третий этаж.

– Отчего у вас ссадина на переносице?

Варанов обреченно махнул рукой и отвернулся. Ответ лишь убедит следователя в факте его проникновения в машину.

– Варанов, вы употребляете наркотики?

«Конечно, эту злободневную тему не обойти никак!» – злорадно подумал Иннокентий. Раз он убийца, то обязательно должен быть еще и наркоманом. Через пять минут обязательно встанет вопрос о причастности к международной террористической организации.

А Кряжин и без ответа знал, что не употребляет. Во всяком случае тем способом, который его интересовал. На Сахарной шприцев найдено не было, в квартирке Варанова – тоже. Ломку он не испытывал, и, самое главное – он был алкоголиком. А эта категория граждан наркоманами не бывает. Человеческий организм устроен так, что принять в свой дом две беды отказывается. Наркоманы не пьют, как пьет Варанов, так же, как больной раком никогда не заболеет туберкулезом.

Кряжин демонстративно протянул руку к магнитофону и отключил его.

– Вы гомосексуалист пассивный или активный?

– Что??

Глаза, они вот, рядом. Стоит лишь заглянуть в них...

– Я объясню. Если я не предупрежу и вас поселят с обычными арестованными, вам грозит расправа. Если я буду знать, что вы гомосексуалист, тогда вас определят в соответствующую камеру, и расправы вы избежите. Как в дальнейшем определится ваша судьба, я пока не знаю, в любом же случае брать на себя ответственность за вашу жизнь не хочу. Вы понимаете меня?

Рассмотрев в глазах Варанова усмешку, Кряжин снова включил запись.

– Вам свойственен небезопасный секс с лицами из группы риска?

Было дело... Как без того? А что касается вопроса о лечении самостоятельном и стационарном, то пока бог миловал. Если нищего уложат с язвой в клинику, то там будут долго бороться за его жизнь, и Варанову придется приложить максимум усилий, чтобы эту жизнь спасти. Говорят, в Сибири кто-то трупы бомжей в Германию ихнему хирургу продавал, а тот потом из них выставку пластинатов устраивал. Кеша такой участи не желает, а потому – нет, в больницах не лечился.

Кряжин удовлетворенно подтянул к себе пока еще тощее дело и просмотрел в нем все документы. Реакцию подозреваемого на откровенно предвзятое отношение он видел, причину написания и характер явки с повинной уяснил, мотивацию поведения при выборе дальнейшей судьбы Варанова установил. Для первого разговора достаточно. Осталось выслушать его самого, однако, независимо от того, что задержанный скажет, перед следователем Кряжиным встала огромная проблема.

Версия о заказном убийстве, к которой он изначально склонялся, дала трещину. Если факт причастности Варанова к убийству Оресьева будет доказан, то это не что иное, как убийство с целью наживы. Вот только выглядеть способ его совершения будет весьма странно и загадочно: бродяга забирается в джип к сильному мира сего и причиняет ему смерть. Бомжи, когда забираются в подъезд, молят бога только об одном – чтобы кто-нибудь не вышел из квартиры и не прогнал их прочь. Они ощущают себя обреченными личностями, вяло сопротивляются судьбе и никогда не пойдут на крайние меры. Они трусливы в силу обстоятельств и не в меру рассудительны, когда речь заходит о принципиальных спорах. Увидев субъекта, чей статус выше хотя бы на одну ступень, они переходят на другую сторону дороги. А потому версия убийства Оресьева типом, характер которого так уверенно «пробивал» Кряжин на предмет вспышек ярости и агрессии, выглядит хлипко. Варанов не склонен к крайним мерам, он чересчур интеллектуален для того, чтобы выбросить адреналин с мощью, способной убить человека. Возможно, он хороший артист. Но в этом случае он не пошел бы за бутылкой водки с векселем.

Если же все-таки будет доказано, что Варанов – киллер... Прокрутив в голове эту мысль, Иван Дмитриевич невольно мотнул головой.

Тогда каков интеллект заказчика? Он нанимает бомжа, бывшего литератора, который для совершения преступления, имеющего высокий уровень риска, покупает «самострел», ни разу не пробует его технические характеристики и идет на убийство депутата Государственной думы. После этого обчищает карманы убиенного, прихватывает его личные вещи и через два дня, когда город в состоянии дикого шухера, идет «светить» документацией из портфеля, найденного в джипе. В России порядочные наемные убийцы перевелись, что ли?

«Признаться честно, – думалось Кряжину, – первый вариант с наглой, беспардонной «мокрухой» более убедителен. И только потому, что есть второй вариант. Еще более чумовой».

– Иннокентий Игнатьевич, сегодня у вас будет взята на лабораторный анализ кровь. А сейчас я хочу услышать вашу версию случившегося...

Глава вторая

Через два часа старший следователь Генеральной прокуратуры Российской Федерации Кряжин Иван Дмитриевич подготовил постановление о возбуждении ходатайства об избрании в отношении Варанова Иннокентия Игнатьевича меры пресечения в виде содержания под стражей. Еще через час данное ходатайство судьей Московского городского суда Манеевой было удовлетворено.

В шестнадцать часов сорок минут автомобиль, именуемый в простонародье «автозак», въехал на территорию Бутырской тюрьмы. Внутри находился Варанов. Он сидел, ждал своей очереди выпрыгивать наружу и очень жалел о том, что доводы следователя для суда оказались более весомы, нежели заявления его, Варанова. А разве могло быть иначе? – успокаивал себя Иннокентий. Кто поверит нищему, признавшемуся в том, что он забрал из джипа кошелек и портфель депутата, не убивая его при этом?

Что ждало его впереди? Мрак. Были ли надежды? Они всегда есть. Но какая надежда может быть на следователя, который изначально встал не на сторону объективного отношения, а принял обвинительный уклон?

И сейчас жалел Кеша, что сразу отказался от адвоката. Когда понял, было поздно. Уже в суде пришел какой-то очкарик, по внешнему виду которого сразу стало ясно – он здесь лишний. Его рожа, сморщенная от недовольства, выражала сомнение в том, что в его услугах действительно нуждаются. Но Иннокентий Игнатьевич понимал и его. Кто станет работать за бесплатно?

Пробормотал очкарик какую-то ересь относительно гуманности и отсутствия прямых доказательств и после оглашения постановления выскочил из зала первым. Торопился куда-то, не иначе.

А Кешу, прижимающего кусочек ваты к безымянному пальцу на одной руке и попутно – на вене другой кусочек, повели. Надели в клетке наручники, потом открыли клетку и повели.

И показался тот путь Варанову дорогой, у которой нет конца. Бывает так – тянется проселочная дорожка по полю, тянется, сужается понемногу, а потом вдруг обрывается. Как жизнь. И не успеешь подумать – а стоило ли по ней идти?

– Это бесчеловечно!.. – сорвался Иннокентий Игнатьевич, разворачиваясь через плечи конвоя к уже пустующему креслу председательствующего.

Так что слышал его один Кряжин. И конвой. Но тем было все равно, потому как и не таких выводили.

– Что думаете делать? – обычно Смагин обращался к Ивану Дмитриевичу на «ты», но избирать такой способ общения на совещании, затеянном начальником следственного управления, было невозможно. – Исходя из услышанного, я делаю вывод, что уверенность в причастности Варанова к убийству Оресьева строится исключительно на косвенных доказательствах. У него была замечена необоснованно крупная сумма денег; он не отрицает, что в джипе побывал; он предъявил в винном магазине вексель из портфеля депутата и на «проводке» указал место нахождения самого портфеля. Это все косвенно и прямо не указывает на то, что выстрел был произведен им. Нужны свидетели, Иван Дмитриевич.

Кряжин крутнул крепкой шеей – любой галстук казался ему ярмом, а форменный – в большей степени. «Селедки» он ненавидел с первого момента облачения в форму прокурорского работника.

– Свидетельские показания есть, – подтвердил он. – Но они мне не нравятся.

Заявление чересчур смелое, и сидящие по обе стороны «важняки» невольно обратили к нему свои взоры. Свидетельские показания могут либо существовать, либо отсутствовать, а любы они следователю или нет – вопрос из другой области взаимоотношений следователя с доказательствами. В данном же случае речь шла именно о наличии людей, которые что-то видели или что-то говорили.

– Есть гражданин преклонных лет, утверждающий, как в момент его выхода на улицу от джипа удалился человек с предметом, похожим на портфель. Описание фигуранта по ряду признаков совпадает с визуальным обликом Варанова, – Кряжин покусал губу, выискивая в папке следующий документ. – Есть показания женщины из сороковой квартиры того же восемнадцатого дома по улице Резниковской, которая слышала звук выстрела и видела человека, удаляющегося от джипа. Ее описание фигуранта совпадает с внешним видом Варанова по цветовой гамме, но не совпадает по обозначению предметов одежды.

Смагин развел руками.

– Цветовая гамма, Иван Дмитриевич, вещь постоянная. Константа, так сказать. Перепутать цвета может лишь дальтоник, а их, если верить статистике, один на двадцать пять тысяч граждан. Свидетели – явно не заинтересованные в исходе дела лица, находящиеся, как я понял по докладу, в состоянии конфликта, отсюда и разница в элементах одеяния. Не могут же бытовые склочники, не идущие на компромисс ни при каких обстоятельствах, соглашаться во всем? Но лгать очевидно, желая насолить спорной стороне, они не могут. Серый верх, черный низ, темная обувь – основное, что присутствует в их пояснениях. А это важно тем паче, что именно так и одет Варанов. Чем же вам не нравятся показания? – после последней фразы Смагин просительно, мол, перестань снова упираться, посмотрел на следователя. И без того, мол, дел хватает. Однако во взгляде крохотной искоркой светилось и предупреждение – «Помнишь нашу игру в вопросы и ответы?».

Ивану Дмитриевичу, о чем он заявил незамедлительно, не нравилось то, что мужчина видел «серый верх, темный низ» в половине девятого утра, а женщина – в половине второго ночи.

– Который час указывает в явке с повинной Варанов?

Кряжин этот вопрос ждал.

– Два часа ночи.

– Странное совпадение, верно? – не выдержал присутствующий Любомиров. Его это дело, равно и как остальных, не касалось, но факты ему показались столь очевидными, что «важняк» не сдержался.

– Никакого совпадения, если учесть, что МУРу час смерти Оресьева стал известен задолго до того, как я узнал о задержании им Варанова.

Начальник управления сжал губы и выдохнул. Подозревать уголовный розыск – неблагодарное, конечно, дело, ибо речь идет об обвинительной практике, а не об адвокатской, однако следствие на то и создано, чтобы агнцев отделять от козлищ. Кряжин относится к той породе «важняков», которые делают все не спеша, но везде успевают. Иногда мажут мимо цели, но на фоне общей работы эти промахи выглядят сознательным лукавством. Сознательным, потому что никто не совершенен, и из этого ряда мало кому хочется выделяться. Как Москва не терпит своих покорителей, так и следственное дело не выносит всегда правых. То есть – святых.

– Работай, Иван Дмитриевич, – на «ты» Егор Викторович все-таки сорвался, чем выдал понимание вышеописанной истины. – Ты что-то говорил о командировке в Тернов?

Услышав название незнакомого города, Любомиров заинтересованно посмотрел на Кряжина. Кряжин знает все города. Если он согласен на командировку, то, судя по произношению, Иван Дмитриевич явно навострил лыжи в Чехию. Везет.

– После того, как передопрошу свидетелей.

– Кстати, – встрепенулся Смагин. – А что с кровью Варанова?

Кряжин решительно кивнул головой:

– И когда дождусь экспертизы. Документацию в портфеле Оресьева пока не исследовал, думаю, делать это будет целесообразно вкупе с изучением обстановки в центре финансового оплота «Отчизны», в уже упомянутом Тернове.

– Я там подсказал кое-что... – посчитал необходимым заметить Любомиров, но желаемого результата это заявление не достигло.

Любой следователь на месте Кряжина посчитал бы свое положение достаточно уверенным. Редко выпадает такая возможность на четвертые сутки после громкого убийства мчаться на передопрос свидетелей, зная, что в активе имеется подозреваемый, чьи отпечатки пальцев прямо указывают на то, что тот побывал на месте преступления. Мало того, в активе имеется еще и заявление самого подозреваемого. Он был на том месте – согласен, крал вещи – согласен, видел труп – согласен, и то, что он не согласен с причинением трупу еще при жизни увечий, уже не так важно. Редкий следователь видел человека, который бы сразу сознался в убийстве. В основном за свободу такие типы, как Варанов, сражаются ожесточенно и осознанно. Понимают, что мосты сожжены и цепляться нужно за то, что есть.

Кряжин же, направляясь в «Волге» к восемнадцатому дому по улице Резниковской, размышлял над тем, что на сегодняшний момент у него есть лишь одно прямое доказательство совершения Варановым убийства. Это кровь на локтевой части пиджака Оресьева, ему не принадлежащая. Была борьба, Оресьев был еще жив. Потом депутат умер, и труп его пролежал без внимания окружающих более шести часов. Варанов утверждает, что подошел к машине в половине девятого утра, то есть после смерти сопредседателя «Отчизны». Если окажется, что кровь на рукаве пиджака не Варанова, то версия о причастности его к гибели депутата Государственной думы летит к черту.

Старика Иван Дмитриевич нашел быстро. Собственно, и не искал даже. Просто вышел из машины и подошел к лавочке у второго подъезда. На ней, разомлев от дневного солнца, располагались две старушки в пестром и искомый свидетель. «Михеич», как назвала его лжесвидетельница из сороковой квартиры с пластиковыми окнами.

Поздоровавшись, Кряжин отвлек ветерана от злободневной дискуссии на тему повышения тарифов и сравнения их со среднестатистическими по России (мотивацию грабительской политики Мосгордумы Михеич извлекал из свежего номера «Отчизны») и предложил подняться «для серьезного разговора».

Нет лучше способа заставить пожилого человека бросить все дела, кроме как заявить ему о том, что он необходим для важного дела. Люди, рожденные сразу после революции, надышавшиеся порохом Великой Отечественной и глотнувшие свежего воздуха Соловков, на фразу «важное дело» реагируют, как на главное. Так кошка, занимающаяся сексом, завидев мышь, бросает все остальные дела. Важный разговор со следователем из Генеральной прокуратуры (у пожилых хорошая память, фамилию «Вышинский» они не забудут уже никогда) заставил Михеича тут же нашарить в отвисшем кармане кримпленового пиджака связку ключей и засеменить в подъезд.

– Срам, – вполголоса заметила одна из старушек, едва две фигуры скрылись за дверью. – Михеич... Кто бы мог подумать? Теперь точно возьмут.

– Думаешь, за убийство?

– Куда там. Митинг у памятника Ленину помнишь? Напился первача и пошел на горсовет.

– Один? – уточнила собеседница.

– А кто за дураком пойдет?

Первым делом Михеич поставил чайник. Собственно, не совсем Михеичем он был. Гаврилов Макар Макарович – его звали, и так он представился, заслышав первый вопрос следователя под развернутый протокол. А что не по отчеству и не по имени кличут, так привык уже.

– Эх, скатерки нет никакой, – сокрушался он, стыдливо опуская два подстаканника с темным чаем.

Старики, стыдящиеся своей нищеты, всегда вызывали у Ивана Дмитриевича жалость. Это племя, считал он, получило чужое сполна, и теперь за чужое же продолжает рассчитываться. Были бы деньги на папиросы, чай, хлеб и молоко – и не было бы проблем в их жизни. Но нужно платить за квартиру, ремонт дома, который не ремонтируется вот уже пятьдесят лет, и... не хватает. Некоторые возмущаются, другие ворчат, а этот, вишь, стыдится. Неловко старику, что нет скатерти, не нажил, оттого и неловко. Из толстой папки Кряжина появилось несколько протоколов осмотра, и они тут же покрыли всю поверхность стола.

– Еще раз, Макар Макарович, – попросил Кряжин, прихлебывая из стакана невкусный чай. – Вспомни, как тем утром дело было. А то получается, как в том анекдоте, про двух глухих: ты в баню? – Нет, я в баню. – А я думал, что ты в баню. Расскажи, Макарыч, дело государственное, сам понимаешь, правды ни у кого не найдешь. Дай, думаю, у тебя поищу.

Раз такое дело, Михеич готов. Он государственным делам помогал и в тридцатых, когда на соседей в НКВД бумаги писал, и в пятидесятых, когда на тех же соседей, к тому сроку вышедших, писал снова. Сейчас хуже. Зрение не то, издали не разберешь, на кого писать, слух подводит, сквозь стены уже не так слова слышатся. Все более голоса. Мол, «в трубу вынести, а дальше видно будет»... Особенно хорошо бесов слыхать после второй. Кажется, еще чуть-чуть, и увидит. Но... не хватает. Пенсия не та.

– Слушай, гражданин следователь, – старик наконец-то присел и поставил между собой и гостем пепельницу. – Слушай, запоминай и записывай. Память у меня уже не та, а потому сейчас скажу, а через час забуду. Пиши быстро, на ходики не отвлекайся.

Кряжину такой расклад не понравился. Сразу как-то возникли сомнения, что он выбрал нужного для следствия человека. Но вскоре Макар Макарович его сомнения рассеял, так как слово в слово повторял то, о чем говорил несколько дней назад у рокового джипа. Кряжин писал, представлял себе картину происходящего и ни разу не усомнился в том, что какой-то эпизод логически выпадает из цепи событий.

Серый верх, черный низ... Кроссовки черные...

– Точно кроссовки?

– Слово! Сейчас в таких молодежь гарцует. Выбрался он, значит, из трактора и стал вытягивать портфель.

– А что значит – «выбрался», Макарыч? Он в джип полностью проник?

– Зачем – полностью? Ноги торчали. Вытянул портфель, прихватил его одной рукой с пакетом, постоял с минуту («Карманы чистил», – догадался Иван Дмитриевич) и быстро прочь пошел. Так и скрылся за углом – одной рукой держась за барахло, второй за нос.

– Не понял, – признался следователь. – Зачем он за нос держался?

– А я знаю? – возмутился старик. – Я, гражданин следователь, про что не знаю, про то не говорю. Это удел Верки Париж-Дакар.

– Кого?.. – не на шутку опешил Кряжин. Хотел прихлебнуть из стакана, но удержался, поставил на место.

– Из сороковой, – дед шмыгнул носом и полез в карман. Через секунду извлек синий клетчатый носовой платок размером с развернутый бланк протокола допроса и стал искать место почище. Нашел, проскрипел, убрал и лишь потом добавил: – Стерва, я те скажу, конченая. Первый враг следствию. Все события видит под разным углом, потому вводит сыск в заблуждение.

– Каждый человек имеет право на свою точку зрения, – Кряжин стал играть в игру, которую они любили со Смагиным. – И право ее высказывать.

– Дело не в точке. Дело в угле.

– Каком угле?.. – Кряжин поморщился и украдкой взглянул на часы. – Старик, ты попроще давай, поразборчивей. Сейчас уголь приплел, потом дрова рубить начнешь.

– Не уголь, а угол. Угол, под которым рассматривать события. Точка тут ни при чем, товарищ Кряжин, и зря вы на меня сердитесь, право. Геометрию я знаю. Вот, выгляни во двор...

Иван Дмитриевич подошел к окну и бросил взгляд на тротуар.

– Что видишь?

– «Жигули» вижу, старик, восьмой модели. Водителя не разгляжу, крыша мешает, но вот через заднее стекло наблюдаю женщину со светлыми волосами.

Михеич похвалил и ткнул пальцем вверх.

– Там, на четвертом, сороковая квартира. Левее моей. В ней Верка Париж-Дакар живет. Как думаешь, Дмитрий, что она видит?

– А ничего она не видит. Крышу автомобильную зеленого цвета. И обе автомобильные панели: заднюю и переднюю.

– Истина! – обрадовался дед. – А в последнем подъезде, на первом этаже, живет товарищ Тимофеев, старший по дому. Скажи, товарищ Корягин, что Тимофеев видит?

«Товарищ Корягин» вынужден был признать, что Тимофеев, гляди он сейчас в окно, увидел бы водителя и то, что происходит в машине.

– Вот об этом угле зрения я и говорю. Так что Верка все правильно говорила, только возраст мужика попутала и одежду. Но ей немудрено, в ее-то положении с возраста любого мужика по пять-десять годин скидывать начнешь.

– А при чем здесь Верка и ее положение? – Кряжин стал ощущать, что у него начинает ломить затылок. – И почему она вдруг «Париж-Дакар»?

Макар Макарович с видом старого кобеля почесал щеку, отчего скрежет щетины заглушил ходики, на которые он же просил не обращать внимания, и выдал:

– А потому, что она сегодня здесь, а завтра – там, и никто догнать не может, где она новым утром просыпается. То в сороковой, у себя, то у товарища Тимофеева, то у Коли Мартинсона на втором этаже. С мужем как рассталась в эпоху девальвации, так места себе найти и не может. Так что, если она видела, что в машине происходило, то, скорее всего, в ночь с одиннадцатого на двенадцатое июня она у товарища Тимофеева допоздна засиделась. Угол мне подсказывает, Дмитрий Иванович.

– А ты не фантазируешь, старик? – подозрительно прищурясь, поинтересовался Кряжин. – Насчет управдома с Веркой?

Цыкнув, Михеич распахнул руки, словно для объятий, и окинул Ивана Дмитриевича снисходительным взглядом.

– Я-то фантазирую? Я-то? Вот, расскажу одну историю («Только быстро», – предупредил Кряжин)... Минуту займет, не больше. Обещаю. Иногда я, Иваныч, тару по подъездам высматриваю. Вот, одиннадцатого утром, как сейчас помню, зашел я в соседний – пусто. В следующий – то же самое. А в последнем, где Тимофеев управляется делами дома, стоит четвертинка от «Фронтовой». Я прихватил ее, зырк! – а в замочной скважине у товарища Тимофеева бумажка торчит. Вообще-то, я, Дмитрий, такими делами не занимаюсь – противно. Но тут не удержался. Разворачиваю писулю, а там – «Буду вечером. На работу не звони, я на базе». И подпись – «В». Понял?

– Где записка? – вяло зевнул Кряжин.

– Снова в скважину вставил. Куды же ее еще? Товарища Тимофеева жалко. Он-то завсегда будет, а вот Париж-Дакар с ним, как уже точно установлено, нет. Вишь, вечером одиннадцатого она – будет. А когда она опять захочет, неизвестно.

Ничего нового из повторного допроса, помимо указаний старика о том, что вышедший из джипа держался рукой за нос, Кряжин для себя не извлек. Тем не менее остался доволен. Кое-что ему подсказывало, что, помимо сороковой квартиры, у него появился новый объект для исследования.

Квартира товарища Тимофеева представляла собой жилище старого холостяка, заполненное предметами первой, второй, третьей необходимости, а также вещами, в категорию необходимых не включаемых. Просторное трехкомнатное жилище, в котором спокойно умещались рояль, по два ковра в каждой комнате на стенах, два телевизора и мини-пилорама. У Кряжина, едва он переступил порог этого дома, мгновенно сформировалось мнение о том, что каждый, съезжая из этого ветхого дома, оставлял товарищу Тимофееву то, что увезти с собой не мог, либо не видел в этом необходимости. Но все это Иван Дмитриевич рассмотрел потом, а сейчас в дверях его встретил упитанный мужчина лет пятидесяти, от которого пахло котлетами, лосьоном после бритья и сигаретным дымом. Возможно, дымом и съестным пахло не от него, а из квартиры, но вышел он так неожиданно, после первого же стука, что предстал именно таким.

Короткое знакомство, минута на изучение удостоверения, еще минута на торги, вопросы о повестках, и – Кряжин внутри.

Минут десять ушло на объяснение причин визита. Собственно, Иван-то Дмитриевич все разъяснил быстро и уложился в тридцать секунд, а проблема возникла с товарищем Тимофеевым. Он то не понимал, под каким углом расположены его окна по отношению ко второму подъезду, то никак не мог вспомнить, что несколько дней назад практически под его окнами прибили депутата Государственной думы, то признавался, что даму по имени Вера знает недостаточно хорошо, а о тетке с прозвищем Париж-Дакар вообще впервые слышит.

Это как раз та группа свидетелей, которая следователя понимает хорошо, информацией владеет, но в силу ряда причин отказывается ею делиться. Ситуацию осложнял тот факт, что товарищ Тимофеев свой статус старшего по дому ощущал реально, считал его государственной должностью и на контакт идти решительно отказывался.

Тактика допроса в конфликтной ситуации для следователя становится самым трудным способом получения истинной информации. Проблема в том, что интересы сторон полярны вплоть до знака, которым они заряжены. Если брать конкретный пример, то товарищу Тимофееву категорически не хочется, чтобы о его сексуальной жизни, напоминающей спаривание в мире животных, узнал весь дом. И, хотя весь дом об этом знает, товарищу Тимофееву очень не хочется, чтобы этот двор узнал еще и о том, что об этом знает Генеральная прокуратура Российской Федерации.

Ивану Дмитриевичу, наоборот, очень хочется узнать, чем занимался товарищ Тимофеев в ночь на двенадцатое июня. Чем и с кем, ибо от ответов на эти вопросы зависит очень многое. За долгие годы и даже века существования следственного дела, как института правосудия, общество познало два способа, посредством которых достигается истина. Убеждение и принуждение.

Если коротко, то этот словесный отстой, напоминающий философский бред находящегося в глубокой коме нобелевского лауреата, именуется «психологической вербовкой», и старшему следователю по особо важным делам, не владеющим этим приемом, в Генеральной прокуратуре делать нечего.

Но сейчас применять его не было никакой необходимости. Иван Дмитриевич находился в другой квартире, с совершенно другим по своему идейному складу человеком и уже через пять минут разговора стал понимать, что вышеописанный способ получения информации достичь необходимого результата не в состоянии. Для любого обывателя, кто не знаком с работой следователя-профессионала, выражение «принуждение» звучит как основание для написания жалобы в вышестоящую инстанцию. Но истина заключается в том, что не любой поймет, что его, простите, поимели. Этим и отличается следователь-профессионал от следователя, чьи дела рассыпаются в суде, как переваренные пельмени. Подходящий способ принуждения из тысяч имеющихся в голове бывалого следователя возникает практически сразу, едва тот начинает понимать, что метод убеждения бессилен. Еще несколько минут на определение круга интересов собеседника, мотивации его поведения, интеллектуального уровня, и сознание следователя выдает самый подходящий способ вытянуть все, что нужно, не теряя при этом нервов и лишних калорий.

– Вы успокойтесь, гражданин Тимофеев, – перетаптываясь с ноги на ногу, попросил Кряжин. – Пригласите присесть следователя Генеральной...

– Вызывайте повесткой! Моя квартира не следственный изолятор.

– ... прокуратуры, спросите, в чем, собственно, дело. Чаю не прошу, меня в пяти предыдущих квартирах так опоили, что садиться даже не хочется. Я и не сел бы в любом случае, но предложить-то можно было? Или вас действительно лучше повесткой вызывать?

– Обязательно, – подтвердил товарищ Тимофеев. – О-фи-ци-ально. С присутствием адвоката. А сейчас я никаких показаний давать не стану. Понимаю, что Генеральная, но и вы поймите: старший по дому, как-никак...

– Это мы понимаем, – поджав губы, глупо буркнул Кряжин и стал вытаскивать из кармана сотовый телефон. – Старший по дому, это вам не... Васильев! Сейчас бери машину и езжай на Резниковскую, восемнадцать. Я в шестьдесят первой квартире. Захвати с собой постановление... – В трубке по-прежнему висела тишина, и Иван Дмитриевич добавил: – Да, тот самый бланк, в соответствии с «девяносто первой».

Захлопнул на серебристом «samsung» крышку и виновато развел руками:

– Сейчас будет такой официоз, какого свет не видывал. И повестка, и следователь Генеральной прокуратуры, и машина с мигалкой, и наручники, и вы, в эту машину усаживаемый. Если хотите акцент усилить, я сейчас еще в СОБР позвоню, оттуда автобус с парой десятков крепышей пригонят. Я по вашему условному сигналу выйду, а они, типа, опасно, зайдут через окна, двери и подвал. Двор очумеет.

Товарищ Тимофеев почему-то сделал шаг назад, освобождая проход в комнату.

– Представляю, сколько будет разговоров, – добавил Кряжин, делая маленький шажок вперед. – Двенадцатого джип с мертвым депутатом обнаружили у подъезда. Шестнадцатого управдома выметают. А был, будут говорить, нормальный с виду человек. Если не считать компрометирующих контактов с Париж-Дакар.

Управдом вспыхнул, как зарево над Манежем, но тут же погас.

– Вы, товарищ следователь, напраслину наговариваете, право дело. Зачем тут Васильев, спрашивается? Протокол какой-то... Что за «девяносто первая»?

– А это статья, по которой у меня есть все основания задержать вас на сорок восемь часов. Поскольку вы со мной разговаривать не желаете, а обстоятельства дела требуют того незамедлительно, я вас, простите за арго, «лотошу». Постановление окончательное и обжалованию подлежит лишь в Бутырке. А за это время я назначу почерковедческую экспертизу, установлю факт вашей причастности к событиям двенадцатого июня...