Текст книги "Ёсь, или История о том, как не было, но могло бы быть"

Автор книги: Вячеслав Ворон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Надежда с сотоварищами прибыла в Амстердам ранним июльским утром. Все таверны и торговые лавчонки еще были закрыты, и просторный железнодорожный вокзал казался пустым и безлюдным. Паровоз «Красная стрела» лениво, скрипя рессорами подкатил к перрону. Со всех вагонов посыпались сотни торговцев, груженных тюками с разной утварью и охапками цветов, упакованными в целлофан. Сойдя на перрон, Надежда указала перстом на цветы:

– Смотри, Лева, внимательно смотри. Это наше будущее. Мы будем процветающей страной. И никто не сможет разрушить мою мечту, – произнесла она в сторону Троцкина.

– Я не против, Наденька, я считаю твою теорию цветной революции жизнеспособной, но без оружия нам не обойтись. Надо на обратном пути все ж в Неметчину заглянуть, пороху попросить у их Кайзера, для террору, – ответил Троцкин.

– Однако, ты, Лев, и лиса, мы же договорились с тобой, что террор – не наш путь. Наш путь – бабы и цветы. Хватить мутить воду, Лев.

– Да, да, бабИ и цвИты, нЭ мути, Лев, – вклинился Ёсиф.

– Но позвольте, Ёсиф Виссарионыч вы же, не так давно нетрадиционалистов уничтожали с помощью террора, с помощью пороха, и вот те на, бабы, – сказал Троцкин.

После этих слов Стален поперхнулся, споткнулся о бордюр и, расставляя перед собой руки, плюхнулся наземь. Из карманов его брюк посыпались бумажные купюры достоинством в сто рублей, медяки, ключи и два спичечных коробка, один из которых раскрылся, и из него высыпался порох. Встав на колени, он спешно стал собирать содержимое коробка внутрь, искоса поглядывая на Надю. Но было поздно.

– Ты, что, Ёся, это что, правда, то, что сказал Лев? Ты встал на путь террора, и, и уничтожил нетрадиционалистов? – строго спросила Надежда. – А, я-то, наивная, полагала, что внутренние распри их уничтожили. Какая же я была дура. Ты же моя правая рука. Как же так? Я сама, своими руками, уничтожила их.

– Надя, извинЫ, другого путЫ не бИло, с ними цветами не получалось и бабами тоже, у них же нЭт баб в партии. – оправдался Стален.

– Хм, а ты прав, я об этом никогда не задумывалась, их бабами не возьмешь, да черт с ними, на первый раз я тебя прощаю, но что б больше о терроре я не слышала. Всё, забыли. Вставай с колен, Страна Советов, – и она протянула свою руку Ёсифу. – Да и коробки эти твои выбрось прямо сейчас.

Ёсиф посмотрел на заветные коробочки и со всего размаху бросил их в канал. Все четверо зашагали уверенным шагом в сторону квартала красных фонарей. Ранним утром квартал был абсолютно безлюден. Огромные витрины, завешенные тяжелым бархатом, оставались пусты. Немногочисленные дворники убирали узкие улочки квартала, после ночного гулянья. Одинокие пьяницы, те, которые не в силах были добраться до дома, валялись прямо у входов в рестораны или на прилегающих лавчонках. Изредка попадались попрошайки, но от ночной усталости они забывали свое предназначение и только приветливо кивали головой. Город продолжал спать. Надежда достала из нагрудника узелок, развернула его и прочитала название улицы.

– Нам надо на улицу Дамрак, – объявила она. – Там нас ждут.

– А какой дом? – поинтересовался Джежинский.

– Двадцать восемь Би, – ответила Надя.

– Ну, тогда мы пришли, вот эта улица, – Джежинский указал пальцем на табличку на доме. – Вот этот дом, но только без этой вашей приставки Би.

– Странно, а где же тогда Би, следующий дом тридцать и это четная сторона, там вон дальше тридцать два, где же двадцать восемь Би, – запаниковала Надя.

– НадЭжда не панЫкуй, щаз разберемся, – сказал Стален, подошел к двери и покрутил механический рычажок звонка.

Внутри помещения раздалась глухая трель. Потом послышался скрип не то двери, не то откидной лестницы, и дверь распахнулась. На пороге стоял мальчик лет десяти, глаза его щурились от раннего утреннего света, он был одет в пижаму оранжевой расцветки.

– Чем могу быть полезен? – тихо спросил он на чистославянском диалекте. От неожиданности у Ёсифа пересохло в горле, и он застыл, как монумент на пьедестале.

– Мальчик, – вмешалась Пупская, – а где тут дом за номером двадцать восемь Би.

– Это у нас, тетенька, в подвале, а кто вам нужен, мы тут с мамкой апартаменты сдаем, и народу много проживает, но я всех помню по имени и фамилии. Назовите, вы к кому.

– Мы к Инессе Ван Арманд, уж коль такой смекалистый. Мы верно пришли? – спросила Надя.

– Да, тетенька, верно. Это моя мамка. Только ее сейчас нет, она еще с работы не приехала. Могу вам предложить комнату снять, там ее и подождете.

– Ну, комнату, так комнату, верно, мужики, подождем его мать, – и она вопросительно обвела всех мужчин взглядом.

– Подождем, – дружно ответили они.

– Заводи нас в комнату, сынок, – иронически произнес Троцкин.

Мальчик открыл шире дверь и впустил путников. Внутри дома все было обустроено таким образом, чтобы ничего ни мешало движению постояльцев. Длинный коридор, переходящий в такую же вытянутую вглубь комнату, приводил к винтовой лестнице, уходящей на три этажа вверх. Мальчик осведомился у приезжих о наличии паспортов, собрал их воедино, перемотал красной ленточкой и положил в ячейку большого комода, стоящего под лестницей. Запер ячейку на ключ и повесил его на шею.

– С вас двадцать пять гульденов за комнату в подвале Би, – отрапортовал он.

– Ты чё, малый, совсем сбрендил, как двадцать пять, это ж пятьдесят наших золотых, да за них рабочий класс год целый пашет, – на чисто славянском выпалил Стален.

– А у нас тут капитализм, дяденька, нам тут пахать не приходится, мы все больше по домам. Купил домик, разделил его на комнаты и сдаешь постояльцам, денежки таким образом зарабатываешь, капитал наживаешь. Читали новый роман Маркса Энгельса «Капитал», так вот там все изложено, как нажить капитал, – со знанием дела произнес малыш.

– Я смотрю, тут сплошные вундеркинды от капитализма нас поучают, мы туда попали и на верном ли мы пути стоим, Надежда? – спросил Стален.

– Ладно, не причитай, видишь малец-то подкован, что даже Маркса Энгельса знает и, по всей видимости, читает. Вот и мы будем здесь уму-разуму набираться, чтобы в стране нашей такие вот дети рождались, – ответила Надя.

Она опять залезла в нагрудник, вытащила деньги, отсчитала двадцать пять гульденов и отдала мальчишке.

– Как зовут-то, тебя вундеркинд, – спросила она.

– Дик, Дик Ван Арманд, уроженец Утрехта, – четко ответил он. – Это меня мама научила говорить на славянском, она с Тифлиса.

– Это я знаю. Мы с твоей мамой вместе учились в институте, пока она не встретила твоего папу. Вот она с ним и укатила тогда в Амстердам, а ты уже здесь родился. Вон оно как бывает, Дик, – печально констатировала Надя. – А где же Генрих Арманд-Шверинский.

– А вы разве не знаете? Он как три года назад получил назначение в полк ее величества королевы Вильгемины, так мы его и не видели, только жалованье его приносят офицеры. Мы у них спрашивали, но они только и отвечают, что им о нем не докладывали. Но мы с мамой знаем, что он в больших чинах ходит. Ну, да ладно, вот ключи от комнаты, – он протянул ключи на железном кольце. – Там как выйдете во внутренний двор, справа будет лестница в подвал, на три этажа спуститесь, ваша комната третья по коридору. Только тихо, люди спят, часа два как улеглись.

Вся компания прошла через всю продолговатую комнату и через нее вышла во внутренний дворик странного дома. Сразу справа была каменная лестница, поросшая мхом. Она уходила в подземелье, и далекая лампочка, указывала на то, что углублялась она не меньше, чем этажа на три, а то и больше. Путники осторожно спустились в подземелье, практически на ощупь нашли третью дверь и с трудом открыли замок. Комната была небольших размеров. В потолке горела тусклая лампочка в двенадцать свечей, по периметру комнаты стояли четыре кровати, слева от входной двери был изготовлен умывальник, из ведра и корыта. Табличка над умывальником гласила: «Экономия воды – важнейшая задача века», а под ней другая вторила: «Туалет и душ во дворе».

– Вот это да! – воскликнул Ёсиф. – Да я в Шушенке лучше жил и бесплатно. Мне еще и прокорм давали. А тут четыре койки и параша, да и та во дворе, надо ночью на третий этаж бежать, чтобы посцать, сцуко.

– Не рычи, Ёся. Все будет нормально, дождемся Иннесу и переселимся. А сейчас хватит тараторить, всем спать, – приказала Пупская.

Компания разлеглась по койкам и дружно уснула. Разбудил их стук в дверь. Сколько они проспали, им было не ведомо, так как окон не было и часов настенных тоже. Первым проснулся Троцкин и шаркая пошел открывать дверь. На пороге стоял тот же мальчик, держа в руках зажженную керосинку.

– Матушка просит вас наверх, вы уже шесть часов кряду спите, так вы уж и завтрак проспали. Дело к обеду движется, – произнес он.

– Скажи маме, что мы сейчас придем, Нафаня, – Лев потрепал мальца за волосы, те взъерошились и при свете керосинки Дик стал похож на домового Нафаню, вымышленного героя славянских сказок и знакомого всем с детства рисованного персонажа.

– Нафаня, – съязвил Стален. – Точно Нафаня. И Стален засмеялся, его смех подхватил Джежинский, да и Троцкин стал слегка хихикать.

– Дурак ты, дяденька, я Дик, и никакой я не Нафаня, – оскорблено, ответил малыш.

– Э, ты не хами, ты как, засранец, со взрослыми общаешься, ты кого дураком называть изволишь? – возмутился Ёсиф, для важности раздувая усы.

– Вас дяденька, или тут еще дураки есть?

Джежинский с Троцкиным тут же замолчали и уставились на Ёсифа.

– Я, сцуко, тебе сейчас задницу-то начищу, – Ёсиф одним ловким движением схватил свои портки, вытащил из них ремень, и намотал его на руку. – А ну, гаденыш, поди суда.

– А ты догони! – прокричал малец и скрылся в темноте этажа.

– Да, Ёсиф Виссарионыч, сноровка-то уже не та, – закудахтал Троцкин. – Они вырастают. А мы прорастаем корнями в землю, они ловчее нас, умнее, смекалистее. Нет, Надежда Константиновна, с такой публикой только террор. На мякине их не возьмешь. Сбегут.

– Это же ребенок, о чем вы говорите, Лева, какой террор. Ему сиську покажи, и он даже не вспомнит о войне или революции. Разве сможет такой малец в руки взять гранату или винтовку, он-то и писюн свой удержать толком не может, чтобы не разбрызгать на пол. А ты, Ёся, тоже хорош, зачем над ребенком насмехаешься, какой он тебе Нафаня, у него отец, между прочим, барон местный, в Тифлис приезжал, учить наших мужиков корабельному делу. Умный, коих свет не видывал. Инесса, как столкнулась с ним в городском саду по случаю воскресенья, так и не смогла выбросить из головы. Элегантный тип, его отец, я вам скажу. Красиво ухаживал. И корзины цветов к дому Инессы, и шампанского реки, и браслеты с кольцами. Все к ее ногам, пока она не сдалась и не приняла его предложения. Так они и обручились. Так я лишилась своей лучшей подруги. Увез он ее после окончания института в Голландию, – с сожалением произнесла Надя.

Все четверо поднялись наверх, в вытянутую гостиную, где был накрыт чайный стол.

Инесса стояла во главе стола. Это была яркая, красивая женщина, с черными, как смоль, волосами, темнокарими глазами и большим ртом на лице с припухлыми губами, выкрашенными в ярко-оранжевый цвет. Высокая шея подчеркивала статус баронессы, а тонкая осиная талия придавала фигуре вид искусно выточенной статуэтки древнеэллинской богини. Она была одета в обтягивающую белую блузку и длинную, до пола, оранжевую прямую юбку, прикрывающую ее ноги. В одной руке она держала длинный мундштук, с вставленной в него сигаретой, от которой исходила тонкая струйка дыма, по запаху напоминающего аромат казахских полей, Чуйской долины.

– Подруга! – вскрикнула Надя. – Ты совсем не изменилась. Разве что это, – она указала на сигарету. – И чуточку похудела.

Это был лучший комплимент от подруги.

– Ах, это пустяки, это вместо завтрака, у нас все курят, желаешь? – она протянула подруге мундштук.

– Нет, что ты, ты же знаешь, я только вино, и то чутьчуть, – отстранилась Надя. – Дай-ка я лучше тебя обниму, я так давно тебя не видела. Скучала.

Она прижала к себе подругу и всплакнула.

– Полно тебе, Надя, сантименты разводить. Ты же железная. Я знаю, что ты уже получила важный мандат Председателя партии Большевиковой. Газеты пишут. У нас «Искра» выходит, и я ее читаю, ее вся эмиграция читает.

– Да это я от радости встречи, Инесс, я ж тебя десять, а то и одиннадцать лет не видела. Сынишка, вон какой вымахал и умный, аж донельзя. Смотрю, он совсем капитал освоил, денег с нас взял, аж двадцать пять гульденов, и Маркса Энгельса читает, вундеркинд, не иначе, – констатировала Пупская.

– Взял?! Молодец сынок, у Маркса Энгельса в «Капитале» написано: «Наращивай мускулы капитала детям, и ты не вспомнишь о пенсии». Нам тут приходится вертеться с ночи до утра. Комнаты только под утро могут пустовать. И то одна-две, а так все забито до отказа. Но прошу вас, господа, за стол, почаевничаем, – пригласила Инесс.

Надя смутилась.

Вся компания во главе хозяйки уселась за стол и принялась разливать чай да раскладывать кексы по тарелочкам.

– Слышала я, что ты, Инесс, возглавляешь здесь профсоюз Древнейших профессий, ты могла бы вкратце рассказать моим товарищам и мне, как вы достигаете своих целей. А то у нас тут есть некоторые товарищи, которые предлагают решать все проблемы путем террора, – она искоса посмотрела на Троцкина.

– А что я, я считаю, что только через устрашение и террор возможно совершить переворот. У них, властьпредержащих, есть и пушки, и порох, и ружья, а мы с вами собираемся им противопоставить баб и цветы, – возмутился Троцкин.

– Я бы на вашем месте, Лев Давидович, все же подбирала выражения. Где вы тут баб видите, я и Инесс светские дамы, образованные и воспитанные, и таких у нас в стране большинство, – парировала Надя.

– Господа, не торопите события, выпейте чайку и скушайте по кексику, у нас в стране говорят: «Поспешишь людей рассмешишь», мы, голландцы, никуда, никогда не спешим, – вмешалась в разговор Арманд.

– Я согласен, необходимо попить чаю и сменить тон, – неожиданно вставил до этого молчавший Джежинский. – А кексики у вас – прямо мёд, сладенькие и сдобненькие.

– Это я заказываю у своего давнего приятеля, он пекарню на Роткине держит и при ней кондитерскую, весь квартал у него покупает, и так иногда на посиделки заходит. Вы кушайте, я еще положу, – она по-матерински придвинула тарелку ближе к Филе и тут же добавила: – Дик, принеси еще кексов господам пролетариям.

Дик послушно открыл навесной шкаф, достал кексы, завернутые в обрывок газеты, и выложил содержимое на стол.

– А почему Дик не ест? – осведомился Стален.

– Молод еще, не детские это кексы, товарищ. Их продают с пометкой «Только для взрослых», в них семена канабиса, а они, как известно, действуют возбуждающе и могут навредить развивающейся психике, – ответила Инесс.

– Да, а вы нам об этом не говорили, – беря очередной кекс, сказал Стален.

– Положи на место кекс, Ёсиф, у тебя и так с психикой нелады, глядишь, от кекса совсем кукушка съедет. Мы сюда опытом обмениваться приехали, а не кексы с канабисом лопать, – возразила Надя. Стален послушно отправил кекс обратно на стол и отпил чаю.

Через некоторое время компания заметно повеселела. И общий шум превысил все допустимые децибелы. Разговор из политики плавно перетек к философии. И больше всех удивлял Джежинский, который сначала изложил общую теорию эволюции, перешел к космологии и в довершение закончил свой рассказ приготовлением абсента в домашних условиях. Инессу удивило кустарное изготовление абсента: дескать, зачем его варить, ежели можно просто пойти и прикупить. На что Филя ответил, что это, возможно, будет не настоящий продукт из полыньи, а подделка алхимиков. Но после согласился с Арманд, что в такой стране, как Голландия, подделка невозможна, т. к. никто не думает взять и нарушить закон. Голландцы очень законопослушные в своей среде граждане, и только эмигранты, изредка нарушающие привычный устой страны, периодически высылаются обратно в страны, из которых они прибыли. Ему все больше нравилась эта женщина. Ее манера держаться, говорить и умение убеждать завораживали. Отдаленно она напоминала Филе его маму. Такая же стройная, высокая леди, с родовыми корнями и светскими манерами.

– Инесса, вас не затруднит провести нас по городу, показать все красоты и достопримечательности Амстердама? – вежливо поинтересовался Джежинский.

Инесса моментально уловила вербальные вибрации, исходящие от Джежинского. Девушка, возглавляющая профсоюз Древнейших профессий, легко понимала язык мужчин, возжелавших женщину. И, чтобы не терять равновесия, с удовольствием подыграла Джежинскому:

– Отчего же, Фил, очень своевременно и, я бы сказала, необходимо. Уже вечереет, и Амстердам предстанет во всей своей красе. Дик, убери со стола и приготовь ужин для постояльцев, а мы с товарищами Большевиками прогуляемся по городу, – приказала Инесс.

– Хорошо, мам! Я все сделаю, не беспокойся, к вашему возвращению будет и ужин готов, и стол накрыт, – посолдатски ответил Дик.

– Хороший у тебя мальчик, Ин, просто замечательный, – подметила Надя.

– Не перехвали. Ладно, господа товарищи Большевики, пойдемте, пройдемся, верно, Фил? – она заговорщически подмигнула Джежинскому одним глазом.

– Верно, – ответил Джежинский.Дружная компания вывалила на улицу. Вечерняя прохлада окатила лица товарищей легким бризом с водного канала. Улица красных фонарей утопала в ярких вывесках увеселительных заведений. Налево и направо по улице расположились огромные витрины, в которых восседали девушки в одеждах Евы. Причинные места их были прикрыты небольшим кусочком ткани с нашитыми на нее кристаллами Скварцовски и придающими еще более магическое влечение за счет постоянного привлечения внимания поблескиванием. Девушки попадали сюда из разных континентов и потому имели любой цвет кожи и разрез глаз, а также бедер и талии. При виде такого разнообразия и открытости тел Ёсиф немедленно завис. Зрачки заметно расширились, а мускулы сжались в пружину. Подойдя к нему, Надя громко прокричала, чтобы тот немедленно развис, но это не возымело должного действия, и тогда она применила шоковую терапию, к которой прибегала в крайних случаях. Последний раз по дороге из Шушенки. Она из зо всей силы закричала:

– Ёся-я-я-я-я-я-я, грабя-я-ят!

Стален резко выбросил правую руку вперед, сжатую в кулак, и прямиком угодил Джежинскому в подбородок. От молниеносного удара механической руки гегемона долговязая фигура Джежинского зашаталась, издала звук, отдаленно напоминающий слово «мам», и рухнула наземь без сознания. Надежда схватила Ёсифа за грудки и что было силы встряхнула его.

– Ты что, балбес, делаешь, ты зачем Филю убил, посмотри скотина, что ты наделал, – запричитала она.

В этот момент Инесса уже делала Джежинскому искусственное дыхание, и ее потуги начали давать первые результаты. Руки Джежинского слегка задрожали, а ноги согнулись в коленях. Ёсиф по-прежнему стоял в неадеквате. И все попытки Нади вернуть ему естественное состояние были тщетны. Стален был непоколебим. Джежинский подал первые признаки жизни, с дрожанием век приоткрывая глаза и жадно набирая воздух в легкие.

Увидев перед собой Инессу, он, не задумываясь, страстно впился в ее губы, обнимая своей рукой ее шею. Вырвавшись из пут революционера, Инесса возмутилась:

– Что вы себе позволяете, товарищ Филя, находясь в таком положении, вы находите в себе силы прелюбодействовать. Не стыдно вам?

– Нет, мне нисколечки не стыдно, – продолжая лежать на земле, ответил Джежинский. – Я, Инесс, в вас влюблён. С первого взгляда.

– Вот те на, смотрите на этого Дон Жуана, только что умирал, а теперь в любви признается. Ай да Стален. Ай да Ёська. Вбил все-таки клин любви в столп революции, – громогласно вскричал Троцкин.

Ёсиф медленно стал приходить в себя, зрачки его глаз сузились, мышцы пришли в обычное состояние здорового человека.

– Ёсиф, ты в себе или отсутствуешь? – поинтересовалась Надя.

– В сЭбЭ, Надя. А что? Что случилось, почему Фил на земле. А ты, Троцкин, чему радуешься? Что происходит и где мы, – он обвел взглядом улицу.

– Ты что, совсем ничего не помнишь? Это ж ты его наземь уложил одним ударом, а Троцкин тебе дифирамб спел за это, – ответила Надя.

– Я, надо же, – он взялся обеими руками за голову. – А мне показалось, что мы едем в паровозе, и ты, Надя, кричишь, что тебя грабят, а я спасаю, а тут вон, – он опять обвел улицу взглядом.

– Хватит башкой вертеть, а то опять в паровоз попадешь. Все так, я кричала, но после того, как ты завис при виде баб в витринах, – жестко сказала Надя.

– Вы, Инесс, погуляйте тут втроем, а мы с Ёсифом домой пойдем, Дику поможем, – добавила она, обращаясь к Инессе. – Верно, милый, тебе не заграницу ездить на экскурсии надо, а сидеть тихонько в Стране Советов и сопеть в две дырочки, – перевела разговор на Сталена. Джежинский окончательно восстановился и поднялся на ноги. Инесса взяла его под руку.

– Прости, Филя, я не хотел. А вы смотритесь вместе. Не теряйся, друг, Инесса женщина красивая и умная под стать тебе. Пойдем и впрямь домой, милая, а то что-то голова разболелась, – виновато произнес Стален.

Надя также учтиво взяла под руку своего кавалера, и, распрощавшись, отправилась вместе с ним в апартаменты. Инесса, Джежинский и Троцкин двинулись вглубь квартала красных фонарей.

Роза Ивановна

Выспавшись после убаюкивающего рассказа Хвощова, портье открыл глаза в номере гегемона. Хвощов по-прежнему лепетал о своих заслугах перед наукой и отечеством. А Стален пребывал в неподвижной позе роденовского мыслителя, сидящего перед столом с водой. Он встал, отпил «Боржо». Откланялся и вышел из комнаты. Оглядевшись по сторонам, украинец, по лестнице, спустился в фойе и занял свое рабочее место у парадного. «Да уж, – подумал он, – приплыл, так приплыл. В прямом и переносном смысле». Он оглядел свои штаны и заметил на них темное пятно чуть выше колен. «Не сдержался», – прокрутилось в воспаленной голове украинца. В этот момент в двери вошла дама лет пятидесяти с маленькой собачкой на руках, мексиканской породы. За ней следовал лакей, неся неподъемную ношу ее вещей. Дама подошла к портье, оглядела его снизу доверху и, тоже заметив пятнышко, хихикнув вставила:

– А что, молодой человек, уборная в отеле отсутствует, и отель не соответствует международным стандартам, или вас энурез замучил?

– Никак нет, мадам, я потею от жары, и это проявляется в самых непристойных местах, сейчас все исправлю. Разрешите отлучиться, – отчеканил портье.

– Нет уж, миленок, постой пока тут и подержи мою собачонку, пока я сама схожу в уборную. Приведу себя в порядок после дороги. Мигель оставь здесь мой багаж, – она отдала кобеля украинцу, открыла сумочку, достала пять песо и протянула лакею. Тот услужливо поставил чемоданы, взял чаевые и удалился за двери отеля. – Держитесь, молодой человек, – добавила дама, похлопав по щеке портье, и скрылась в уборной.

Маленькая собачка, унюхав посторонний запах самца, исходящий от пятна портье, уловчилась и, символично приподняв ножку, пометила пятно. На одежде портье проявилась карта мира. Украинец посмотрел на собачку, на штаны и засмеялся, от всей души. Громко и по-детски естественно. Смех эхом пролетел по фойе. Собачка, испугавшись раскатистого шума, дернулась и выпрыгнула на пол из рук портье. Упав на четыре лапы, она с визгом бросилась в сторону выхода. Проскользнув в образовавшуюся из-за сквозняка щель в дверях, она выбежала на улицу и убежала в неизвестном направлении. Украинец, продолжая всхлипывать от остаточного смеха, вдруг ясно осознал нелепость ситуации и сложность ее разрешения. Тем временем дама выпорхнула из уборной и застыла в изумлении. Пятно на штанах юноши увеличилось в размерах и представляло собой вытянутую Японию, раскинувшуюся от груди до лодыжки. И, что самое важное, в руках портье она не наблюдала своего любимца.

– Мадам, прошу прощения, но ваша собака сбежала и, перед тем как сбежать, испортила мой камзол со штанами.

– К-к-как э-э-это с-с-сбежала, – заикаясь, возмутилась она. – Где мо-о-ой Пусик, г-г-где мой мальчик?

– Сбежал ваш пусик. Ваш мальчик, – сказал раздраженно украинец. – И вообще. Что за день-то такой.

Он сорвал с себя нагрудный знак с именем и со всего размаху бросил его в сторону рецепции, спешно снял фирменную одежду и, оказавшись в красных по колено трусах и черных лаковых туфлях бросился наутек вслед за собакой. Пробежав два квартала, бывший портье остановился и отдышался. Оглядевшись вокруг, украинец заметил, что находится на окраине города в американском гетто. Это было мрачное место даже днем. Преступность не щадила ни детей ни стариков. Последние продавали в квартале кактус и листья коки, дети же торговали более дешевыми продуктами, вроде пятновыводителя, клея и их производных. Переселение американцев совпало с началом Великой депрессии. Часть белого населения Северной Америки в поисках лучшей доли двинулась на юг континента и дальше – в Мексику. Но и там, не найдя должной работы, пополняла ряды криминала и безработных. Так образовался американский квартал, куда даже жандармы опасались входить, а местный шериф слыл главным бандюгой и рэкетиром района. Украинца пронзила молния осознания сущности положения. Он медленно развернулся на сто восемьдесят градусов и уперся взглядом в немногочисленную компанию парней, которые были одеты в свободного кроя брюки-трубы и майки-алкоголички. На жарком, палящем солнце накачанные бицепсы парней играли медным переливом южного загара, головы были выбриты налысо, а ноги босы.

– La niña bonita. Se perdió [13] , – грубо произнес один из банды.

– Cuando esa chica de belleza [14] , – добавил другой. Все дружно рассмеялись. В глазах украинца пробежал холодок.

– Ты кого тут назвал милашкой, скотина неотесанная, – сжимая кулаки, выпалил украинец на славянском. – Я тебя, сцуко, в порошок сотру. Мускулы его напряглись, на скулах заиграли желваки.

– Хлопцы та це ж наш хлопэць, я його не прыйзнав зараз, а ось слышу по-нашому балакае, бачу, точно наш, вин в «Ледорубе» працуе, – сказал худощавого телосложения третий.

– Тю, ля. А мы чуть було режики не дисталы, думали кромсать як сало придэться тэбэ, – сказал, тот, что начинал говорить первым.

– Фу-х, парни! Напугали вы меня, я подумал, шо вы американские ушлепки из рейнджеров, подумав, а шо мени робыты, коли я одын. А вас пьять. Так от ж, думаю, хай будэ, як будэ. Ну и попер на вас, – оправдался украинец.

– А чому ты в труселях красных, та башмаках атласных тут прохожуешься? – поинтересовался второй.

– Бросил я «Ледоруб» и одежду там бросил свою, оставил. Связался с двумя умалишенными из Советов, кактуса с ними нажрался, и покатилось все по наклонной, – ответил украинец.

– Знаем мы этих товарищей, наш-то шериф тоже из Советов будет, хотя он и скрывает это, но от нас ничего не утаишь. Только больно лютый он по характеру, чего не так – сразу в подвал, а оттуда, говорят, еще никто не выходил, – ответил худощавый на строго славянском наречии.

– Да, цэ так, тильки вин сам худющ, як хворобый, алэ злюка знатная, – сказал второй.

– А коли так, то айда к нам в банду, мы тэбэ скарб справим, та хату знайдэм, з дивчиной гарной, – продолжил первый.– Ну, мэни нема чого втрачаты, пийдэм парни, я з вамы, – согласился украинец и направился вместе с бандитами.

* * *

Стален вернулся из мира грез и строго посмотрел на Хвощова. Тот продолжал без умолку распыляться в хвастовстве.

– Остановись, Хвощов. Я уже и так понял, что ты самый умный агроном. В молодости я встречался с агрономами Голландии, тоже великие селекционеры, но столько дифирамбов себе не пели. А ты остановиться не можешь. Хватит, баста. Ты мне вот что скажи, будет ли расти эта кактусовая кукуруза у нас в Стране Советов и принесет ли она нам пользу, не уплывем ли мы все на «Титанике» бороздить просторы неизведанного нами сознания? – задумчиво спросил Стален.

– Я полагаю, Ёсиф Виссарионыч, что навредит, мы не умеем контролировать наши эмоции и мысли, а куда это может приводить, не мне вам рассказывать, – ответил Хвощов.

– Вот и я думаю, что навредит, – Стален достал из ящика секретера трубку. Набил в нее табачку и закурил, откинувшись на кресле.

– Я думаю, товарищ Хвощов, что растить кактусовую кукурузу нужно. Но исключительно в малых дозах и сугубо для нужд правящей верхушки партии. Так что плыви-ка ты, Никишка, домой и будь здоров. Ты говорил, что Джежинский в Ё-бург подался. А чё ему там делать? – поинтересовался Стален.

– Я этого не говорил, я говорил, что он меня к вам отослал, для селекции.

– Да, странно, а откуда мне это известно, все это очень странно, я же четко помню: Джежинский – в Ё-бурге, я – в Мексике, Надя – в Столице. Ты – вот тут, со мной. Хмм. Да, о нашем посещении «Титаника» никому ни слова, иначе уедешь выращивать свою кукурузу на Северный полюс, при минус шестидесяти, я лично Чкалова попрошу совершить перелет из столицы на полюс. Осознал, Никишка? – пригрозил Стален. – Знаешь пословицу «Ленин не Никишка, он все видит»? – Тот закивал головой. – Так вот, Стален Никишку уже давно приметил.

– Я, Ёсиф Виссарионыч, как сейф, в меня положи, и я закрылся.

– Смотри, что б не взломали, сейф, – иронически подметил Стален. – Ладно, устал я, – очищая трубку от пепла, продолжил Ёсиф. – Поспать, не мешало бы. Ты когда на «Титаник»?

– Я только с него, Ёсиф Виссарионыч, – пошутил Хвощов и сразу ретировался: – Завтра и поплыву, чего мне засиживаться.

– Вот и верно, плыви, Никишка, и помни: Чкалов начеку. – Ёсиф встал, похрустел позвонками, расправляя плечи, дошел до спальни, обернулся к Хвощову, заговорщицки подмигнул ему и добавил: – Начеку, – и закрыл за собой дверь.

Хвощов почесал затылок, налил себе «Боржо» и жадно отпил. В его голове роились мысли, разрывая ее на мелкие кукурузинки. Ему срочно требовалось собрать их воедино, в початок. Он встал и нервно зашагал по комнате взад-вперед. Проделав путь длиною в милю и измерив всю комнату тысячей шагов, Хвощов устало опустился на стул и почти мгновенно задремал. Сказалась усталость. Сколько он продремал, Никита не знал, его разбудил громкий стук в дверь и непонятная возня за ней. Он резко встал, и в голове Хвощова завертелись потолок, стул, стол, двери, и он рухнул на пол. Кровь бурным потоком ворвалась в его сознание, которое он потерял. Однако стук был настолько сильным, что через секунду он пришел в себя, с трудом приподнялся, и, опираясь на стул, направился к двери. Отворив дверь, Хвощов увидел перед собой даму, бессвязно лопочущую себе под нос непонятную ересь и постоянно утирающую слезы.

– Мадам, прошу вас, успокойтесь и объясните мне наконец, в чем дело, – учтиво, со свойственной ему интеллигентной интонацией произнес Хвощов.