Текст книги "Увертливый"
Автор книги: Вячеслав Морочко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
– Хотите взять его вместо нас? Тогда уж я точно его пристрелю!
– Только попробуй! Убью, как предателя! И вообще, если хочешь жить, береги его пуще глаза! Ты меня понял?
– Понял.
В дверь постучали. Донесся голос портье: «Синьор Барков, к вам – карабинер!» «Исчезни быстро!» – приказал Барклай. А когда телохранитель скрылся у себя в комнате, приоткрыл наружную дверь и пригласил: «Энтрате, синьори» (входите, господа). Вошел карабинер (полицейский) старший портье (администратор) и женщина, пострадавшая от электрошокера. Женщина начала тараторить, указывая ушибленные места, порванные колготки, испачканный плащ. Она «кудахтала», словно квочка: «Ки, ки э ки!» (Здесь, здесь и здесь!). Игорь Николаевич в такт словам ее склонял голову, приговаривая: «Ми диспаче! Ми молто диспаче!» (Мне жаль! Мне очень жаль!) Переведя дыхание, женщина прямо сказала: «Волно и солди» (Я хочу денег). «Куанто, ин тутто, синьора?» – спросил Барков. – (Сколько, за все синьора?). Женщина замялась. «Как синьорину зовут?» – поинтересовался шеф. «Мария». – отвечала она. Извинившись перед остальными, он отвел даму в гостиную, а через несколько минут привел обратно. Довольная, она улыбалась и благодарила: «Грацие, синьор! Милле грацие!» (Спасибо, синьор! Большое спасибо!). А карабинер протянул Баркову официальный счет. Очевидно решив, что к такому богатому не ловко обращаться по итальянски, он сказал по английски: «You mast pay the fine, signore.» (Вы должны заплатить штраф, господин.) «No problem», – согласился Игорь Николаевич, принимая счет.
7.
Когда гости покидали апартаменты, с ними вышел и Галкин. Выходя, он забрал со стола свою фотографию. На сегодня наметил еще пару дел. Первое дело было у стойки портье. За спиною администратора висела доска с ключами от номеров. Не так уж и много – всего сто ключей. Пете нужно было узнать, где хранится второй комплект. Он ломал себе голову, где искать: заходил со стороны, залезал под стойку, выдвигал ящики, один раз даже толкнул портье. Вежливый служака никого не заметив, все же, на всякий случай, извинился. Найдя, что искал, Петя про себя расхохотался. Оказалось все просто: доска поворачивалась на вертикальной оси. С одной стороны – основной комплект, с другой – запасной.
Потом Галкин должен был не на долго заехать к себе и снова вернуться в «Мажестик».
Теперь он ехал в метро до вокзала. Там пересел и вышел на станции «Площадь Витторио Эммануэле». Площадь представляла собой довольно большой сквер. Но этот зеленый клочок его мало интересовал. Он свернул направо, к железной дороге, не доходя до нее, еще раз свернул направо, потом – налево, еще раз – направо и неожиданно оказался перед пандусом, ведущим в гостиницу. До метро здесь, казалось, подать рукой, хотя пришлось сделать несколько поворотов.
Петя хотел незамеченным прошмыгнуть к себе в номер, но в коридоре столкнулся со старшей группы. «Вы вселились?» – спросила она.
– Давно уже.
– Ну и прекрасно! Имейте в виду, завтра, будет пешая обзорная экскурсия. Сбор в девять утра у гостиницы. Вы придете?
– Постараюсь.
– Постарайтесь. Если все разбредутся, неудобно будет перед экскурсоводом. О нас, русских, и так бог знает, что говорят.
– Спасибо, что предупредили!
«А-а, наш молодой друг появился! – в коридоре возник Виталий (седовласый сосед по лайнеру). Я уж подумал, вы в самолете остались ждать, когда полетит обратно», «Вы еще спали в кресле, а я был уже в Риме», – парировал Галкин.
Зайдя в номер, Петя открыл чемодан, нашел коробочку с гримом, привычно изменил внешность, выбрав образ с усами, на голову натянул парик, надел перчатки потоньше, бросил в карман два «подарочка» для Игоря Николаевича и покинул гостиницу. С неба глядели большие южные звезды. Было прохладно и весело. Он еще раз продумал план действий: намечался небольшой тарарам. Галкин, вдруг, ощутил себя всесильным карающим ангелом. И почти сразу же весь сжался: показалось, за ним кто-то следует. Он оглянулся, но никого не заметил, хотя ощущение, что за ним наблюдают, осталось. Потом он спустился в метро, а минут через тридцать опять подходил к отелю «Мажестик».
Петя не «дернулся» сразу в парадную дверь. Сначала надо было узнать обстановку. Обойдя здание, он снова почувствовал, что кто-то идет по пятам. Тогда он нырнул под арку во двор и огляделся. Во всех комнатах апартаментов Баркова горел свет. В глубине двора за деревьями светился фонарь, кромсая пространство трещинками ветвей.
Галкин двинулся дальше, пересекая двор. Он завернул за угол и, резко «перейдя в пропеллер», понесся обратно, едва не сбив с ног соглядатая. Это был человек в черной куртке. На голове – вязаная шапочка, надвинутая на уши и брови, из тех черных шапочек что, надвинутые глубже, превращаются в маску с прорезями для глаз. Хотя овал лица сейчас был открыт, сумрачный свет и сетка теней искажали черты. Петя смог зафиксировать в памяти только неясный образ, который мало что ему говорил, и подумал: «А может быть, это был вовсе не соглядатай. Ладно, кто бы ты ни был, теперь лови!»
Он проник в парадную дверь с первым, кто выходил и приблизился к стойке портье. На доске основного комплекта на третьем этаже висело лишь три ключа. Он «подлетел на пропеллере» и один из них снял. А через минуту уже отпирал незнакомый номер. Включив свет и окинув глазами апартаменты, Галкин направился к телефону. Нашел список внутренних номеров и набрал телефон портье.
«Это номер (он назвал номер Баркова). Здесь случилось несчастье! Скорее!» – он говорил по английский.
– Что случилось?
– Не спрашивайте! Скорее!
На проводе кто-то по-итальянски ругался: «Опять этот русский!»
Петя запер апартаменты и «отвибрировал» за угол. Лифт мелодично просигналил о своем прибытии. Два служащих отеля подбежали к двери Баркова, прислушались, потом стали стучать. Петя, встал за их спинами.
Дверь открыл телохранитель по кличке Серый. Стучали так сильно, что не могли не вызвать беспокойства. Охранник, конечно, держал наготове электрошокер. Служащие затараторили что-то на «англо-итальянском». Несколько расслабившись, Серый недоуменно пожимал плечами. Галкин, как будто этого ждал. Он врезался между итальянцами, ударив телохранителя головою в живот. Тот отскочил, выронив предмет. Петя поймал его на лету и замер на миг, чтобы телохранитель зафиксировал его измененный облик. «Ужаленный» собственным электрошокером громила по женски взвизгнул и свалился на пол. «На пропеллере» Петя ворвался в гостиную и опять замер, чтобы его зафиксировали. Сидевшие за столом Барков, Мария и еще одна брюнетка вскочили с мест. «На пропеллере» Галкин подлетел к Баркову и всунул в нагрудный карман нарядного пиджака «подарочек». Потом подлетев к шкафу и, выбрав знакомый повседневный пиджак, вложил «подарочек» и туда. Затем Галкин покинул честную компанию, спустился на первый этаж, повесил на место ключ от номера, из которого вызвал портье и «вылетел» из «Мажестика».
С неба все так же глядели звезды, но стало прохладнее, и уже не было весело. Петя больше не чувствовал себя всесильным карающим ангелом. Теперь он казался себе просто мстительным, злобным ничтожеством, не ведающим, что творит.
Для одного дня было чересчур много впечатлений, и он не выдержал, сорвался, проявив себя, слабаком. Вместо того, чтобы выжидать, терпеливо добывать информацию и обдумывать каждый очередной шаг, он стал делать резкие движения и откровенно хулиганить. Даже в Москве с дилерами он действовал хладнокровнее. Сказались необъяснимая ситуация с Тарасом и неожиданно обнаружившаяся слежка. И хотя похоже, что ни Бульбе, ни ему самому, пока еще ничего не угрожало, теперь не известно было к каким последствиям приведет сегодняшняя сумасбродная выходка. По существу, он отвел душу. Но со стороны это могло выглядеть, как агрессия или дерзкая провокация, требующая ответного хода. Нет, он не чувствовал страха. Просто, когда он вернулся в свой номер и лег, ему было одновременно и стыдно, и грустно.
8.
Утром после завтрака Галкин подошел к старшей группы с раскрытой картой Рима и попросил ее показать, хотя бы приблизительно, маршрут ожидаемой обзорной экскурсии. «Не примерно, а точно! – сказала она и указала на карте восемь объектов. – Если в больших мегаполисах, таких, как Париж или Лондон практикуют автобусные экскурсии, то центр Рима не так уж велик. По нему лучше гулять ножками. Маршрут стабильный, можно сказать традиционный, протяженностью в три километра. Проходит он с юга на север от Колизея до площади святого Петра. Обычный порядок: день прибытия – самостоятельное ознакомление с городом, второй день – обзорная пешеходная экскурсия по давно разработанному классическому маршруту».
– А как добраться до начала осмотра?
– Своим ходом. Можно на метро. Вот на карте станция «Колизей». Но нам удобнее на трамвае. Садимся тут рядом, на площади.
Слова женщины заставили Галкина призадуматься. После вчерашнего вечера можно ждать, что угодно. Барков, наверняка, сообщил об инциденте Фабио, и, с участием телохранителя, возможно, составил два фоторобота, будто бы принадлежавшие двум разным людям.
Допросив типов, сопровождавших Тараса в полете, они могли предположить, что Галкин один из туристов, прилетевших в Рим накануне. Стало быть, сегодня он отправится в пешеходную экскурсию вместе со своей группой. А если маршрут известен, значит можно предположить, в какой точке, и в какой момент он окажется.
Что ему теперь делать? Совсем не идти, а если идти, то, с каким лицом – со своим обычным, с усами или в каком-то ином образе? И потом, что ему угрожает? Разумеется, они захотят попытаться схватить и даже убить его. А могут не выдать себя, но засечь всю группу – проследить и узнать гостиницу. И тогда уже он у них – на крючке: они смогут контролировать каждый его шаг, дожидаясь удобного случая для внезапной атаки. Он сам поступил бы именно так, но вариантов множество и всех продумать нельзя. Он решил идти без грима, но взять с собой заветный пенальчик, со средствами моментального преображения. А там – будь, что будет.
Размышляя таким образом, Галкин, в действительности, чересчур усложнял и вместе с тем упрощал ситуацию, потому что не мог знать всего.
На всякий случай, он очистил номер: все свои вещи убрал в чемодан и сдал его в камеру хранения.
Если вечером, после вчерашних проделок Петя был само благоразумие, то сегодня с утра он чувствовал пьянящую уверенность в себе, решительность и желание испытать врагов.
«Петр, где вы вчера пропадали? – спросил в трамвае седовласый Виталий. – Мы уж боялись, не сгинули ль вы в римских катакомбах!»
– Не сгинул, как видите.
– Ну и слава богу!
Трамвай остановился метров за сто до Колизея. Сойдя на мостовую, группа туристов плотной толпой двинулась вперед в сторону самого знаменитого римского стадиона. Он был не просто изувечен. Фактически люди надругались над его трупом, «содрав кожу, выколов глаза и выпустив внутренности».
Возле мрачных стен уже копошилось несколько туристических групп. Подходили все новые. Старшая Петиной группы издалека заметила гида и помахала рукой. Они были знакомы. Экскурсовод (немолодая усатая женщина, критически настроенная к собственной стране) представилась группе и приступила к работе.
Овальный Колизей имел площадь и вместимость соизмеримые с площадью и вместимостью стадиона «Динамо» в Москве, но высота стен его была около пятидесяти метров, то есть значительно больше. Самой арены, политой кровью тысяч животных, гладиаторов и христиан, давно не существовало. Ее плиты использованы для строительства собора Святого Петра и прочих сооружений. Открылись сокрытые галереи Колизея. А в «ослепленные» арки-глазницы просвечивало небо.
Подземные норы, когда-то прикрытые плитами, уводили далеко за пределы громадной руины – в камеры, где собирали для кошмарной расправы животных и христиан, где готовили к боям гладиаторов.
В средние века к Колизею относились как к памятнику раннехристианским мученикам, хотя Ватикан, использовавший в своих нуждах облицовочный травертин и строительные блоки сооружения, утверждает, что документальных свидетельств о массовых казнях христиан в Колизее не сохранилось.
Желчная дама-гид склонна была считать, что самим римлянам (развращенным бездельникам-люмпенам и неумехам) такого гигантского сооружения никогда бы не возвести. Руководили строительством вывезенные из интеллигентной Греции инженеры и архитекторы. А в качестве рабочей силы использовались еврейские каменщики из палестины. Выполнив работу, они высекали на блоках свои персональные знаки качества.
Народ Рима, как известно, требовал «хлеба и зрелищ». Рабы обрабатывали поля, выпекали хлеб. А зрелища… Есть сведения, что воду из Тибра по акведукам и подземным каналам пускали в Колизей таким образом, что арена погружалась на достаточную глубину. А потом на глазах народа устраивались кровавые морские сражения с участием тех же рабов.
С восточной стороны «овала» площадку вокруг Колизея обтекала шумная улица. С западной – трехметровая красная стена, подпиравшая невысокий холм. В стене этой были устроены ворота, ведущие внутрь холма, а над стеной – на холме росли кустарники и даже небольшие деревья, а еще дальше, за кустарником, шла дорога, а потом – снова деревья – кипарисы и красивые итальянские сосны. Расстояние от Колизея до красной стены – около тридцати метров. Здесь, у входа в амфитеатр, часто фотографируются молодожены, как в России у «вечных огней», а еще собираются кошки, обитающие в лабиринтах «каменного трупа».
Какие-то странные похожие на бомжей существа привозят в сумках-колясках кошачью еду и раскладывают на бумажных тарелочках. Амфитеатр закрыт от людей (для их же безопасности) решетками, и кошки появляются из своего элитарного мира величественно, словно осчастливливая недостойную двуногую чернь, приносящую им жертвы.
Заглядевшись на римских кошек, Галкин чуть-чуть оторвался от группы и, когда решил догонять, неожиданно услышал позади русскую речь: «Ну? Ты видишь меня?» – спрашивал голос, который Петя уже слышал однажды в самолете. По мобильному телефону говорил один из «бомжей», ублажавших кошечек: «Он – в пяти метрах от меня. Видишь? Пускай!» Галкин рванулся «пропеллером», а потом «завибрировал» в сторону группы. Люди ахнули: из кустов над красной стеной вылетел человек одетый в «дзюдеги» – форма борца восточных единоборств. Пролетев тридцать метров, он врезался в грязно-белую колонну, подпиравшую одну из внушительных входных арок в том месте, где за секунду до этого стоял Галкин. «Опять „купертинцы“ шалят!» – проворчала усатая русскоязычная гид.
Там, где упал человек уже суетились люди в синих халатах. Откуда-то появилась машина с красным крестом. «Не отвлекайтесь, – советовала гид. – Чего доброго, а падать „купертинцы“ умеют. Идемте дальше».
«Извините, – сказал Виталий. – Вы только что сказали „купертинцы“. Не могли бы вы пояснить, что это значит?»
– Вы не знаете, что такое «купертинец»?! – подняла брови экскурсовод.
– Представьте себе, не знаем. Вот такие мы необразованные!
– Не в этом дело.
– А в чем, извините?
– Я сомневаюсь, стоит ли вам вообще это знать.
– Думаете, для нас – это слишком сложно?
Женщина рассмеялась: «Я имела в виду, стоит ли, в этом разбираться! Конечно, если желаете, я расскажу. Сейчас переходим на новое место, и, пока будем двигаться, попробую объяснить, что это значит».
– Уж будьте так любезны!
– Тогда слушайте! В семнадцатом веке в деревне Купертино, что на юге Италии, родился некто Иосиф Деза. Ребенком он был отдан в ученики сапожнику. Но мальчик хотел посвятить себя богу. В семнадцать лет его взяли послушником в монастырь капуцинов. Юноша отличался набожностью и в двадцать два года получил духовный сан, а еще через три года сделался священником. Как раз в это время и начались его знаменитые полеты. Об Иосифе заговорили. Люди тысячами стекались в Италию, чтобы только увидеть его. За свою жизнь он совершил сотни полетов на глазах массы свидетелей, среди которых были римский Папа Урбан V111, принцесса Мария Савойская, кардинал Факкинетти, Герцог Брауншвейгский Иоганн, и многие другие авторитетные граждане Европы. Он не просто поднимался в воздух, он мог летать, словно птица. Взгромоздив на плечи ягненка, Иосиф взмывал с ним на высоту деревьев. А однажды, чтобы вывести из транса сумасшедшего, он поднялся в воздух, держа его за волосы, и парил так пятнадцать минут. Иные известные в те времена «левитанты» умели лишь не надолго отрываться от земли на высоту до девяноста сантиметров и часто при довольно сомнительных обстоятельствах. Хотя большинство полетов Иосифа были при жизни задокументированы, церковь относилась к нему с подозрением. Его объявили шутом, богохульником. Он был вызван в святую службу и обвинен в одурачивании черни. Однако, свидетельства в его пользу были столь убедительны, что его отпустили. Но до конца дней к нему относились неодобрительно: летающего кардинала еще могли бы принять, но летающий монашек противоречил иерархии святости. Церковь сделала все, чтобы после смерти Иосифа Деза поскорее забыли. И, тем не менее, он был объявлен святым.
Когда гид остановилась перевести дух, Виталий сказал: «Про Иосифа – вроде бы, ясно…» «Слава богу!» – вздохнула женщина.
– Не ясно одно: кто же такие эти – «купертинцы».
«Извините, я забыла сказать, – продолжала гид. – В последнее время у нас появилось тайное общество, (или, если угодно, ложа) „купертинцев“, названная в честь деревни, где родился монах. Эта организация возникла не с целью найти объяснения „удивительным фактам“, а чтобы собрать вместе всех живущих, обладателей нестандартных способностей перемещаться в пространстве. Общество создано на деньги одного сицилийского миллионера, не желающего афишировать свое имя.»
«Почему – тайное?» – не понял Виталий.
– Во-первых, потому, что в дела, попахивающие мистикой, любят соваться всякого рода спецслужбы и пресса. Во-вторых, потому, что конечные цели организаторов – очень туманны. И, наконец, потому, что собирание «купертинцев» не всегда происходит на добровольной основе, а чаще – путем похищений.
«Вот так! Ну, что молодой человек? Я удовлетворила ваше любопытство?»
«Вполне, сударыня. Премного вам благодарен!», – отозвался Виталий. Галкин тоже был доволен: теперь многое для него разъяснилось. Несмотря на опасность, которой была чревата обзорная экскурсия, получив информацию, он уже не жалел, что пошел.
9.
От Колизея все экскурсионные группы шествовали на север по проложенному Муссолини проспекту «Империале». Этот длинный людской поток напоминал траурное шествие из-за своей неспешности и благодаря месту действия. Слева разворачивалась похожая на «историческое кладбище» панорама форумов. Нет, слово «кладбище» здесь не произносилось. А слово «форум», собственно, означало средоточие политической, религиозной и торговой жизни. То есть по современным понятиям соответствовало слову «центр», где на площадях и в залах собраний шумели политические страсти, где в храмах люди общались с богами и выпытывали у весталок судьбу, где в базиликах Фемиды рождалось «Римское право». А в античных «супермаркетах» кипела торговля.
Был, так называемый, Римский Форум, то есть городской Форум времен республик. И были Императорские Форумы времен Римских Империй. Но беда заключалась в том, что теперь это все, разъятое на фрагменты, лежало, стояло, торчало на огромной площадке, как после ковровой бомбардировки эскадрилиями безжалостного «времени». От одного объекта сохранились мраморный фриз и несколько плит. От другого – неф и стена. От третьего – пара-тройка колонн или целехонький портик. К примеру, от храма, посвященного Ромулу, уцелела бронзовая дверь. От форума императора Трояна (с рынками, храмами и библиотеками) осталась знаменитая сорокаметровая «Колонна Трояна». Сохранились отдельные триумфальные арки.
Дорожки подметены. Грязь смыта. Мусор вывезен. Наведен относительный кладбищенский порядок. Каждый фрагмент здесь – бесценен. Но общий вид форумов в целом не может не вызывать горестных ощущений хаоса и мыслей о конце света, который уже состоялся, а то, что перед нами теперь – это жизнь с другим знаком, как бы «мнимая жизнь».
Капитолийский холм – один из семи холмов, на которых возник древний Рим. На нем заканчиваются руины форумов и начинается собственно центр города. Когда-то эта возвышенность играла роль крепости, здесь находился храм, посвященный Капитолийской триаде богов (Юпитер, Минерва, Юнона). А однажды, согласно древней легенде, именно здесь разбудившие стражу гуси спасли Рим от врагов.
Тут заседал сенат и шумели народные собрания. Иными словами, на Капитолийском холме в древности был очередной Форум. Когда же Рим утратил мировое значение, здесь устроили тюрьму. Но в эпоху Возрождения Папа Пий 111 поручил Микеланджело произвести реконструкцию этого знаменитого места.
Тем временем группа Галкина свернула с проспекта «Империале» в проход, ведущий через кладбище камней на Капитолийский холм. По мере того, как они поднимались по лестнице, им открывались все новые и все более щемящие панорамы развалин. Несмотря на солнце, которое светило с утра, сердце сжимала тоска. Поднявшись наверх, бросив последний взгляд на руины и пройдя между двумя зданиями, люди облегченно вздохнули, как невольно вздыхают, когда покидают погост. Они оказались на маленькой площади, сиявшей, как золотое солнышко. Поражал изящный узор брусчатки, напоминавший паутину. В центре площади лучилась звезда, а в центре звезды стояла конная статуя императора Марка Аврелия. Капитолийскую площадь обрамляли три невысоких, здания. Слева и справа – два одинаковых дворца музеев, в центре – действующий дворец городского сената, башня с часами и поднятым флагом. Сверху здания украшали роскошные балюстрады. К крыльцу сената с двух сторон поднимались сказочно прекрасные лестницы. Все три дворца сияли белыми плитами и золотистым травертином. Площадь так контрастировала с развалинами форумов, что казалась залитой светом и радостью. С четвертой стороны пологий пандус нисходил от нее на улицы города живых.
Едва начав спускаться по пандусу, разделенному белыми выпуклыми (для торможения транспорта) поперечинами, Галкин заметил внизу знакомую темную машину. Она стояла у противоположного тротуара возле дома с нормально (для Рима) облезлой стеной. В глубине, за открытым боковым стеклом блеснул объектив бинокля, Петя старался не подавать виду и держаться в гуще толпы. Было понятно, почему Игорь Николаевич нынче так суетлив. Галкин, может быть, сам хотел бы сейчас забраться в его нагрудный карман, но не показывал виду и не делал резких движений.
Спустившись на улицу, группы, заполонив тротуар, двинулись вправо, в сторону площади Венеции и скоро достигли ее. Площадь имела форму вытянутого прямоугольника. Ее обрамляли четырехэтажные здания простой архитектуры начала девятнадцатого века. Выделялся только Дворец Венеции, примыкающий к площади с запада. Возведенный в пятнадцатом веке, он был первой постройкой в Риме времен Возрождения и представлял собой мрачный багрового цвета замок, обрамленный поверху крепостными зубцами. Над замком высилась угловая башня. Сначала здесь находилось посольство Венеции (отсюда и название площади), потом – Австрии. А в двадцатом веке здесь была резиденция Бенито Муссолини. Отсюда с балкона второго этажа он обращался к римлянам.
Посреди площади был скромный зеленый газон. Но со стороны форумов на нее смотрело несоразмерно огромное белое сооружение, – колоннада, похожая на растянутую гармошку, служившая торжественным фоном конному памятнику Виктору Эммануилу – первому королю объединившейся в 1861году Италии. Масштабы сооружения были таковы, что внутри конной скульптуры разместился банкетный зал, где отмечали сдачу объекта.
Сооружение призвано было украшать город. Но римляне, как будто, стыдились его. Отцы города успокаивали народ аналогией с башней Эйфеля в Париже, дескать, стерпится – слюбится. Но аналогия, пока что, не выручала.
На противоположной стороне площади на втором этаже зеленел «исторический» балкон, вроде того, с которого когда-то выступал Ульянов-Ленин. С этого балкона в начале девятнадцатого века громко поносила римлян сварливая корсиканка, знаменитая тем, что однажды подарила миру Наполеона Бонапарта.
Отсюда из площади «вытекала» центральная улица – Корсо, по которой группы и продолжали свой путь.
«Объясните, любезная, – интересовался Виталий, – почему на центральных улицах Рима столь откровенно сыпется штукатурка?»
«По двум причинам, дорогой мой, – отвечала женщина, стремясь поддержать его интонацию, – во-первых, именно, в силу откровенности итальянцев. Они не любят показухи. Для них важно, что – внутри, а не снаружи. За обшарпанными стенами палаццо таятся очаровательные итальянские дворики с фонтанами».
– А во-вторых?
– А во-вторых, мы – титульная нация бывшей империи, тогда как вся остальная Европа – всего лишь «постримское пространство». Из больших европейских народов мы, самые бедные, самые ленивые и самые крикливые, никак не научимся жить без политических кризисов.
– Откуда вы так хорошо знаете русский?
– А я – русская. Мама вышла замуж за итальянца, работавшего в Тольятти. А потом он забрал нас сюда.
– Благодарю вас. С вами все ясно. Подробностей не надо.
– Слава богу!
Пройдя метров триста по Корсо, группа повернула направо. На узких улочках бурлили потоки туристов. Хотя Петя и был уверен, те, кто за ним наблюдает боятся полиции и вряд ли решатся напасть в таких тесных местах, тем не менее он смотрел в оба, то и дело оглядываясь. Он не мог и предположить, что основной наблюдатель находится от него в какой-нибудь паре шагов.
Пройдя еще метров двести, группа вышла к Фонтану Треви, который ослепил Петю белым сиянием и обилием сверкающих струй. Фонтан начинался с трехэтажного здания, изображавшего дворец бога морей. Из центральной арки дворца выезжал сам Нептун. Его раковину-колесницу мчали морские кони с тритонами. Вокруг громоздились скалы, торчали причудливые обломки камней, с которых струилась вода. Не скульптуры, а именно эти камни и скалы сильнее всего поражали воображение.
Порой, когда мы видим сложную живопись или читаем заумную книгу, нас раздражает наглость автора: «Как он смеет останавливать нас „на скаку“, задерживать наше внимание, отнимать наше время, требуя разобраться в хаосе красок, мыслей и чувств, которые не в состоянии прельстить наш менталитет. Приходится разминать, распинать сложившееся нутро, сдирать кожу, ломать установки и гнуть скелет. И, если кончается тем, что „ключики“ к сумасшедшему хаосу найдены, ритм пойман, смысл схвачен, мы – счастливы. Так часто бывает, когда слушаем незнакомую музыку.»
Фонтан был до верхней кромки полон сине-голубой водой. На чистом дне его можно было разглядеть монеты, брошенные через плечо туристами, желающими еще раз вернуться в Рим.
Галкин и раньше видел это диво в кино и на фото. Он представлял его себе стоящим посреди большой площади, видным издалека и был поражен несоответствием своих представлений с действительностью. Фонтан Треви со всех сторон был зажат высокими зданиями, занимал, на глазок, восемьдесят процентов площади между ними и казался прекрасным узником, брошенным в тесную яму.
Группа повернула назад и снова пересекла Корсо. Это был час пик, когда все группы собрались на игрушечных улочках центра. Минут через двадцать они вышли на небольшую площадь с фонтаном, совмещенным с обелиском, который заканчивался крестом. На площадь выходило мощное здание с многоколонным портиком и гигантским куполом. То был Пантеон – то есть храм всех богов. Именно с этой целью он был воздвигнут на закате дохристовой эры и должен был быть разрушен в поздние времена, как языческая постройка, если бы не был обращен в богородичную церковь. Его величественная ротонда перекрыта полусферическим куполом. Благодаря идеальной соразмерности: диаметр основания и высота купола (высота одиннадцатиэтажного дома) равны между собой, возникало ощущение легкости сооружения. Свет в зал поступал через единственное отверстие в вершине купола. Снизу оно казалось крошечным пятачком, хотя в действительности его диаметр составлял около девяти метров. Главный алтарь с богородичной иконой расположен в алтарном выступе с полукуполом. По окружности зала – еще шесть алтарей, украшенных мраморной облицовкой и колоннами. Позднее храм приобрел значение усыпальницы выдающихся личностей. Здесь похоронены некоторые известные художники и члены королевской семьи. В зале, как и положено усыпальнице, – чуть мрачновато. Преобладает цвет темного золота.
«У нас мало времени, но к одной могиле мы все-таки подойдем». – в голосе гида звучала нотка человека, делающего одолжение. В нижней части мраморного надгробия, к которому приблизилась группа, была застекленная полуовальная ниша, и можно было увидеть темно золотой саркофаг. Над нишей было выполнено странное, как будто условное, изображение мадонны с младенцем – убранный за стекло надгробный памятник автору знаменитой Сикстинской мадонны. Галкин видел множество иллюстраций с этой картиной, и всякий раз в его ушах звучала Аве Мария Шуберта. Два мировых шедевра слились в его сознании в одно целое, хотя авторы были очень разные люди и жили в разное время. На вопросы о Рафаэле Санти гид отвечала сухо, даже враждебно. Ее как будто коробила мысль, что приезжие могут интересоваться и восторгаться этой недостойной личностью. Когда группа вышла из Пантеона и по узеньким улочкам двинулась дальше, Виталий обратился к женщине с вопросом: «Складывается впечатление, что вы недолюбливаете Рафаэля. Я – прав?»
– Я, хоть и русская, но католичка. А вы все привыкли к автопортретам, где сам он изображает себя ангелоподобным. В действительности он – далеко не ангел. «Известно, – перебил Виталий, – как и Карлу Марксу, ничто человеческое ему было не чуждо: он любил покутить, имел много женщин. Но зато был гением!» «Злым гением, – поправила она. – Он был сам дьявол!»
Она сжала губы и замолчала. Виталий подмигнув Галкину, тихо шепнул: «А ты, в таком случае, – фурия!» Петя автоматически отозвался: «Между прочим, так звали римскую богиню мщения». Но Виталий не унимался: «Говорят многие гении – неисправимые грешники. По-вашему – лучше, если бы их не было вовсе?»
– По мне так было бы лучше.
Петя задумался: «Что это? Веет дух Ватикана, до которого тут – рукой подать? Скорее всего, бедняжке очень досталось от тутошних грешников. Может быть, ей исковеркали жизнь, а мы лезем в душу».
