Текст книги "ГенАцид"

Автор книги: Всеволод Бенигсен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

14

– Алло, Петро?! На рабочем месте в столь поздний час? Молодца.

Бузунько поморщился от знакомого голоса. Звонил Митрохин.

Во-первых, Бузунько терпеть не мог, когда его называли Петро. Уж лучше, когда просто «Михалыч». Во-вторых, Митрохин имел невыносимую привычку орать, разговаривая по телефону. Независимо от качества связи. Выглядело это так, будто идет война, а Митрохин сидит в окопе на передовой под бомбами и пулями и отчаянно пытается дозвониться в штаб, чтобы вызвать подкрепление. Вполне возможно, что свою службу на благо Отечества Митрохин представлял именно в таком героическом свете. Свистит приближающаяся бомба, раздается взрыв, и он пригибается к земле. Его обдает волна сухой земли, барабаня комьями по гимнастерке. Но он отряхивается, мужественно крутит ручку рации и кричит: «Одуванчик, одуванчик, это василек!» «Интересно, – иногда думал Бузунько, – он и с начальством так орет или только с подчиненными?» Но узнать это, увы, он никак не мог, так как всегда был подчиненным. А при нем Митрохин начальству ни разу не звонил.

– Что у тебя происходит?! – продолжал громыхать героический голос с передовой.

– В каком смысле?

– Я слышал, народ-то твой спивается. В какой-то «экзамен» играет, заливает зенки до усрачки, стихи горланит! Что за херня?!

«От кого это он, интересно, слышал? – подумал майор. – Шпионы у него тут, что ли?»

– Ты, майор, – продолжал хрипеть в трубку Митрохин, – головой отвечаешь, если что.

– Да отвечаю, отвечаю. Все под контролем. Я же здесь.

– Ага. Знаю я твой контроль. Чего ж они тогда пьют?

– Да не больше обычного они пьют.

– Ты смотри. Если 31-го кто в запой уйдет, я тебе лично звездочки срежу.

– Понятно, – хмуро ответил Бузунько.

– Как там Пахомов?

– Пахомов?

– Ну да. Библиотекарь твой.

– Нормально. Вот уезжать собирается.

– Что?

– Уезжать, говорю, собирается.

– Да я понял. Куда?!

– Не волнуйтесь, это после Нового года. Пока здесь.

– Ясно. Ты его держи на коротком поводке. Чтоб раньше времени не смылся. А то приедет комиссия, им нужен какой-нибудь человечек, чтоб в этом деле сек.

– Да никуда он пока не денется. Он мне сам сказал, что доведет указ до конца.

– Надеюсь, что до победного. И вот еще что. Отчет мне подготовь за последние две недели. Начиная с собрания. Всё. Отбой.

Связь Митрохин всегда прерывал резко, без прощаний, как будто и вправду сидел в окопе под бомбами.

«Чтоб тебя накрыло!» – швырнул трубку Бузунько и сам закричал:

– Сержант!

В дверях появился встревоженный Черепицын.

– Слушаю, товарищ майор.

– Ты это. – Бузунько почесал лоб. – Что у нас с мужиками? Что там еще за «экзамен» такой?

– Игра, товарищ майор.

– И что за игра?

– Пропускают по сто грамм, читают свой текст. Потом снова сто грамм. И так, пока кто-то не сделает первую ошибку... ну или свалится под стол.

– Ничего себе игра. Дочки-матери прям. Нельзя ли этот процесс как-нибудь проконтролировать? А то сопьются к чертовой матери до комиссии. А мне нужен показатель!

– Никак нет, товарищ майор.

– Что значит «нет»? Не сопьются, думаешь?

– Нет, в смысле нельзя проконтролировать. Разве что сухой закон принять.

– Может, посоветуешь еще комендантский час ввести?

К каверзным вопросам подобного характера Черепи-цын давно приспособился и имел против них универсальное средство.

– Не могу знать, товарищ майор, – гаркнул он, вытянувшись в струнку.

Но майор тоже без боя не сдавался.

– А кто может знать?

– Не могу знать, товарищ майор!

– Вот заладил! – плюнул с досадой Бузунько. – И что ты разорался? Не на параде. Вольно. Ты мне лучше скажи вот что. Из деревни никто за последние две недели не уезжал?

– Вроде нет, товарищ майор.

– Вроде я одет по моде, – решил саркастически срифмовать Бузунько. – Ты мне факты давай. Кто-нибудь уезжал?

– Не могу знать. – Но, заметив насупившееся лицо майора, Черепицын поспешно добавил:

– Нет!

– Приезжие были?

– Нет.

– Тема указа не муссировалась между нашими ну и... другими?

– Простите, товарищ майор, что она не делала?

– Муссировалась. Обсуждалась.

– Насколько знаю, нет.

– Ладно. Все, иди, не мозоль глаза. И этого, Поребрикова, отпусти уже, че ему, до Нового года париться, что ли?

Черепицын кивнул головой и вышел.

Бузунько посидел еще какое-то время, позвонил Пахомову, но не застал того дома и закурил. А затем, вздохнув, достал лист бумаги и принялся за составление рапорта о проведенных за последние две недели мероприятиях.

«Главное, чтоб все гладко было, – думал он, стуча указательным пальцем правой руки по клавишам допотопной пишущей машинки марки „Olivetti". – Начальство любит, когда все гладко».

Но гладко бывает, как известно, только на бумаге. Да и то в сказках. Да и то не во всех.

15

Пока майор Бузунько, склонившись над пишущей машинкой, на все лады расхваливал активность, сознательность и энтузиазм трудящихся масс в деле «освоения и сохранения литературного наследия России», в самой деревне произошел неожиданный и неприятный инцидент. На одной из «амбулаторных» (то бишь домашних) посиделок Валере-трактористу расквасили нос. И если б только ему одному.

Начиналось все тихо-мирно, как начинается, впрочем, любое событие, заканчивающееся неожиданным и неприятным инцидентом.

Дело шло к вечеру. Рабочий день уступил место законному досугу, и дядя Миша собрал у себя дома десяток-другой односельчан с целью проведения очередной читки. К мужчинам в этот раз присоединились и несколько женщин. К началу последней недели некоторые большеущерки тоже увлеклись процессом декламации, стали ходить на литературные сборища и вообще всячески активизировали свое присутствие, только разве что в «экзамен» не играли.

Танька сидела рядом с Валерой, с которым у нее к тому моменту сложились самые что ни на есть любовные отношения. А неподалеку от них сидел бывший Танькин воздыхатель Денис, который хоть и слегка ревновал Таньку, но виду не показывал, тем более что она не была «един свет в оконце», случались у Дениса и более страстные «любови». Однако тут примешалось еще кое-что.

Валера, как всегда, на ура читал свою поэтическую «заумь», Гришка-плотник свою «дичь», кто-то читал отрывки из «Онегина», кто-то нес сентиментальный «насморк», даже Катька совершила подвиг, прочтя что-то из Салтыкова-Щедрина. И хотя никто ничего не понял из-за немыслимого количества устаревших слов, из вежливости ей похлопали – бабам вообще хлопали сдержанно. Пришел даже недавно освободившийся из мест заключения Поребриков, который очень неплохо для новичка прочел какой-то рассказ Платонова. Мало кто понял, о чем, собственно, был этот рассказ, но Поребрикова уважали и потому тоже одарили несколькими жидкими хлопками. Валера, как обычно, завершил культурную программу, имея в запасе пару стопроцентных «хитов».

Его, как обычно, наградили восторженным улюлюканьем и выкриками типа «Ну артист!», «Пропадает талант!», «Готовь сольную программу, Валерка!». Даже сдержанная Катька одарила тракториста похвалой: «Прям хоть в филармонию не ходи!», словно она только и делала, что ходила в филармонию. Но Денис, которому уже поднадоел культ Валериной личности, едко заметил, что стихи – это всё для баб, а вот мужикам – им мясо подавай, реальную, так сказать, жизнь.

На него, конечно, тут же набросились, включая обидевшуюся за своего кавалера Таньку. Но не все. Кто-то (естественно, из «заик») сказал, что вообще-то резон в словах Дениса имеется. Стихи – это такие кружева, рифмочки да строчечки. А проза – это разговор по душам.

На это разозлившийся Валера сказал, что, если проза – это разговор по душам, то поэзия – это разговор непосредственно с душой.

Ему возразил дядя Миша, сказав, что поэзия, может, и разговор с душой, но вот проза – это разговор с сердцем, умом и «вообще всем». Потому что это разговор на человеческом языке и с человеком и что, мол, не было таких людей никогда, которые бы говорили стихами.

В рядах поклонников литературы наметился раскол. Оказалось, что все это время «заики» недолюбливали «рифмачей», «рифмачи» – «заик». Спор стал набирать обороты и принимать угрожающий здоровью характер. Но дядя Миша решил всех примирить и предложил выпить. И только спиртное начало оказывать свое благотворное действие на едва не разругавшихся чтецов, как в разговор неожиданно влезла слегка захмелевшая Танька, заявившая, что «заики» просто завидуют успеху Валеры, как самого яркого представителя «рифмачей». Выразилась она, конечно, не так гладко, но смысл был именно такой.

Кто-то из «заик» заметил, что бабам вообще слова не давали. За Таньку вступился Валера, сказав, что в Танькиных словах есть доля истины, но только не в том смысле, что он самый лучший, а том, что «заикам» в чем-то проще привлечь внимание. Они, дескать, читают, как говорят. «Рифмачам» во сто крат сложнее, однако именно им удалось завоевать любовь публики. На это ему возразил вскочивший Денис, сказав, что насчет любви публики – это Валера сильно загнул. Мол, среди своих вы, может, и все такие крутые, но если спросить обычного человека, что ему приятнее слушать, стихи или прозу, он завсегда предпочтет прозу. Тут снова встряла Танька, обвинив Дениса в банальной ревности и зависти, и даже толкнула его в плечо. Денис оступился, но, заваливаясь набок, инстинктивно схватился за Танькину руку, отчего они оба рухнули на пол.

«Заики» расценили это как нападение на одного из своих, а «рифмачи» – как превышение самообороны. Валера бросился поднимать Таньку, но некоторые поняли этот жест как желание добить упавшего Дениса, и Валере дали кулаком в нос. Брызнула кровь. Завизжали бабы. Поднялся дикий гвалт. Один из «рифмачей» выхватил из-под себя стул и, прежде чем его успели обезвередить, умудрился проломить им голову только-только вставшему на ноги Денису. Денис снова рухнул на пол, а дальше началась форменная потасовка. В ход пошли мебель, пустые бутылки и даже книги. Впрочем, последние были малоэффективны, если не считать увесистого тома «Войны и мира» в руках доярки Гали, которым та орудовала вполне умело – по крайней мере, двум оппонентам она посадила по внушительному синяку. Поребриков, попытавшийся утихомирить буянов, схлопотал в глаз и быстро ретировался от греха подальше.

Гришка-плотник, заприметив стоявший в углу металлический торшер, рванул к нему от стола, но споткнулся о лежащего Дениса и полетел на пол. По дороге он в отчаянии ухватился за край скатерти и, падая, увлек за собой все, что еще стояло на столе, то есть не успело превратиться в оружие. А когда встал, тут же получил в лицо шальным осколком от разлетевшейся вдребезги бутылки. Осколок задел бровь, и Гришкино лицо оказалось залито кровью.

Танька, пытаясь встать после неудачного падения с Денисом, обнаружила, что какой-то гад наступил ей на косу, пригвоздив ее таким позорным образом к полу. Оставаться в долгу она не пожелала, а потому, нащупав на полу упавшую вилку, с остервенением воткнула ее в ляжку стоявшего на ее косе. Им оказался муж доярки Галины, Степан, который до самого момента адской боли в районе бедра даже не подозревал, что стоит на чьих-то волосах. Опешив от такого низкого (во всех смыслах) удара, он, тем не менее, хладнокровно выдернул вилку из ляжки, но Таньку бить не стал, хотя та предусмотрительно и прикрыла голову, приготовившись к самому страшному, а именно к втыканию вилки в ее голову.

Степан плюнул и решил действовать кардинально. Он снял с петель входную дверь и теперь пытался орудовать ей как главным аргументом в дискуссии о прозе и поэзии. Но дверь делала его неповоротливым, места в комнате было мало, и он начал калечить своих же сторонников. Тем более что разобрать, кто за кого, было уже сложно. Противники же, действуя к удивлению Степана слаженно, быстро повалили его на пол и начали бить ногами, прижав его сверху дверью.

Жена Степана тем временем отбивалась «Войной и миром» от нападавшей на нее Катьки-почтальонши – та бросилась на защиту подруги. Галина не чувствовала к беременной почтальонше достаточно ненависти, чтоб нанести один-единственный решающий удар, и потому билась вяло, даже неохотно.

Дядя Миша в отчаянии метался от одной группы дерущихся к другой, пытаясь спасти свое имущество и крича что-то про совесть, уважение и прочее. Но его крик тонул в общем визге и грохоте, а уважение к нему проявил лишь строитель по фамилии Беда, который дружелюбно пробасил: «Ты б, дядь Миша, шел отседова, а то ведь зашибем сгоряча». На это дядя Миша завизжал хриплым фальцетом, что «идти отседова» не собирается, ибо здесь его дом! Тогда Беда уже менее дружелюбно двинул дяде Мише локтем в бок. От удара тот опрокинулся навзничь и стукнулся головой об угол тахты. От такой встряски у бедняги изо рта вылетела вставная челюсть, которая тут же был растоптана чьим-то сапогом.

Тогда дядя Миша понял, что действовать надо по-другому. Держась за ушибленную голову и прихрамывая, он подбежал к окну и, глядя на улицу, начал кричать, тыча пальцем в стекло, будто и вправду что-то видит: «Милиция едет! Милиция едет!» Без зубов звучало это, правда, как «Мылыфыя йейе!», но, как ни странно, все быстро поняли, о чем идет речь. Разбирательство с милицией явно не входило в программу вечернего досуга, и потому, подобрав порванные и забрызганные кровью книги, матерясь и ощупывая помятые лица, горе-чтецы потянулись к выходу. Обессиленный дядя Миша опустился на пол, всхлипывая и бормоча себе под нос что-то нехорошее про литературу. Последним выходил строитель по фамилии Беда, который уже в дверях обернулся и, прикладывая салфетку к разбитому носу, пробасил:

– Ты, дядь Миш, извини, ежели что...

– Воооон! – завопил дядя Миша и, сдернув с ноги тапок, запустил им в Беду. Тот слегка пригнулся, но больше для вида. А потом кашлянул и вышел, на прощание приставив к дверному проему снятую с петель дверь.

16

На следующий день об инциденте никто не вспоминал, раны зализывали молча, но как-то само собой большеущерцы поделились на два враждующих лагеря. «Заики» переходили на другую сторону улицы, завидев «рифмачей», а «рифмачи» демонстративно не здоровались с «заиками». Чтения тоже стали проводить раздельно. Каждый стан зорко следил за тем, чтоб никто из врагов не пробрался к ним. Такая осторожность была, впрочем, излишней – никому бы и в голову не пришло пойти к противоборствующей стороне на читку. Жены всячески поддерживали мужей, а если какая-то жена по воле судьбы (точнее, сыгравшего ее роль Пахомова) оказывалась мужниным врагом из-за несовпадения в жанрах, то она вообще никуда не ходила, а сидела дома. В двусмысленном положении оказались двое: несчастный Поребриков с подбитым глазом и не менее несчастный (но уже по другим причинам) Сериков – им достались сразу оба варианта, и прозаический, и поэтический. Но Сериков и до инцидента на читки не ходил, а Поребрикову и одного раза хватило. Он уже начал склонять к мысли, что, если так пойдет и дальше, то тюремное заключение в каком-то смысле удобнее, надежнее, а главное, безопаснее свободы. Теперь Поребриков вечерами сидел дома, никуда не высовывался, лечил подбитый глаз, а текст свой декламировал, глядя на фотографию деда на стене. Дед слушал внимательно, не перебивал и мордобитием не угрожал. Хотя, увы, и не аплодировал.

Черепицын, конечно, быстро просек суть конфликта, ибо на то он и был участковым, чтобы знать всё обо всех, но майора решил пока не посвящать. Во-первых, он прекрасно знал наперед, что ему придется от Бузунько выслушать. Во-вторых, надеялся, что на результатах (то есть сдаче экзамена) это никак не скажется.

Но Бузунько уже и сам почуял неладное. Попрекаемый Митрохиным за ослабление контроля над процессом подготовки, он решил сходить на какую-нибудь читку. И было это как раз на следующий день после драки у дяди Миши. К тому моменту Бузунько уже отправил рапорт о примерном поведении большеущерцев и очень надеялся, что его слова соответствуют действительности. В его присутствии, конечно, никто в «экзамен» играть не стал, пили умеренно и читали с выражением. Майор был, однако, не лыком шит. Насчет «экзамена» он и не сомневался, что не увидит его в действии, а вот то, что никто не читал стихи, его смутило. (Больше всего его вообще-то смущали физиономии некоторых выступавших – местами помятые, местами серьезно покалеченные, но российская деревня – это вам не голландский городок, всякое бывает.) В комнате находилось порядка тридцати человек. Тем не менее все они читали прозаические произведения, где не только рифмой, но даже поэтическим размером не пахло. Майор был не семи пядей во лбу, но все ж таки прозу от поэзии отличить мог.

– Вы, братцы, извините меня, конечно, – произнес Бузунько, утомленный очередным длинным рассказом, – а что ж у вас никто стихи не читает? Народу-то вон сколько.

И он обвел глазами притихших «заик».

– Так то, Михалыч... это... – почесав затылок, начал Степан, – нет среди нас «рифмачей».

– Каких еще «рифмачей»? – удивился майор.

– Ну, которым стихи-то достались.

– А кто есть?

– «Заики».

– Кто?

– Ну те, кому проза досталась.

– Тьфу ты! – с досадой сплюнул майор. – Да говори ты нормально! Заики, рифмачи... И что ж так?

Степан опустил глаза и пожал плечами.

– А мы с ними не дружим, – развязно бросила жена Степана, Галина, которая на протяжении всего литературного вечера лузгала семечки.

– Это почему? – снова удивился Бузунько.

– А они... ведут себя по-свински. Вот почему.

– Ага. Вот так, значит.

– Вот так и значит, – не глядя на майора, сказала Галина, продолжая щелкать семечки.

– А «по-свински», я прошу прощения, это как? – неожиданно наклонился вперед майор и вопросительно посмотрел на Галину.

– А как свиньи, – посмотрев майору прямо в глаза, ответила Галина и почти вызывающе сплюнула шелуху себе в ладонь.

Такая простая логическая конструкция поставила майора в тупик, и он кашлянул.

– Ну это, значит, они что?

– А то, что видеть их у себя мы не хотим.

– А они.

– А они нас, значит.

– Понятно.

Повисла пауза, которую сам майор и нарушил.

– Нет, братцы, – сказал он, легонько хлопнув ладонью по столу. – Так дело не пойдет. Это мы будем решительно пресекать. Мы тут, понимаешь, боремся за объединение народа, за, так сказать, единый порыв, за общее дело. А вы тут втихаря делиться решили? А? Морды друг другу бить? – (Помятые лица наконец нашли свое логическое объяснение.) – Нет, нет и нет. По крайней мере, до приезда комиссии. Потом делайте что хотите. Хоть поубивайте друг дружку. Это я шучу, конечно, – быстро добавил он, испугавшись буквальной трактовки своих слов. – Но чтоб до 31-го я вот этих вот конфронтаций не видел. У нас специально, как раз для предотвращения подобных эксцессов, через пару дней состоится предварительный экзамен. Запустим, так сказать, пробный шарик. И читать на нем вы все вместе будете, и никаких отдельных комнат я вам организовывать не буду. Я доступно излагаю суть дела?

И не дожидаясь ответа, добавил:

– Это мой окончательный ответ, и обсуждению он не подлежит.

Потом помолчал и подытожил:

– А так – молодцы, читаете хорошо. Материал освоили, двигаетесь в правильном направлении. Вот так. Ну и за хлеб-соль спасибо.

На этих словах он встал, обвел взглядом присутствующих и, сказав: «Удачи», вышел.

На улице Бузунько тут же натолкнулся на Пахомова, который шел в библиотеку.

– Петр Михайлович? – удивился Антон, глянув на дом, из которого вышел майор.

– Здравствуй, здравствуй, товарищ библиотекарь.

– А вы какими судьбами...

– А я, – перебил его Бузунько, – послухать заходил, как наш народ литературное наследие охраняет.

– Ну и как? – усмехнулся Пахомов.

– А то ты сам не знаешь, – прищурился майор. Антон пожал плечами.

– А что случилось-то?

– А то, что, пока мы тут с тобой за их объединение боремся, эти говнюки уже успели разъединиться. На две группы.

– Это как?

– На тех, кто со стихами, и кто с... ну... этой.

– Прозой?

– Во, во. Прозой.

Антон невольно улыбнулся.

– А чего ты улыбаешься?

– Да смешно, просто.

– Да? А мне вот ни хера не смешно. Ты знаешь, что мне каждый день начальство мозг утюжит? Как там, что там? Мне эти звонки уже – вот где!

И майор постучал ладонью по горлу.

– Извините, Петр Михалыч. Я понимаю.

– Нет, это я тебя понимаю. Ты уже мыслями – ту-ту! Далеко от нас. Уже, считай, уехал. А я человек подневольный – мне так просто с места не сорваться. Мне с этими раздолбаями здесь торчать, и если что, за все их раздолбайство по голове получать. Удовольствие, скажу я тебе, так себе, на троечку с минусом. Ладно... проехали. Лучше скажи мне, кого мне на твое место ставить, а?

Пахомов развел руками и улыбнулся. Майор улыбнулся в ответ.

– Вот-вот. И я тоже развожу руками. Некого, Антоша. Не-ко-го. А библиотека, чтоб ей сгореть, памятник русского деревянного зодчества – к ней человечек нужен. Где я такого, как ты, сыщу? Молчишь? То-то. А ты, брат, молоток – прямо с места и в карьер. Даже завидно. Честное слово. Ты сейчас куда? В библиотеку?

– Ну да, надо бы инвентаризацию провести. Порядок навести, а потом.

– Ноги унести! – закончил за Пахомова майор и захохотал.

Антон усмехнулся в ответ.

– И это тоже, но сначала подшивки, журналы, газеты – все это надо упорядочить.

– Понятно, понятно, – перебил его Бузунько. – Это все правильно. Только ты мне обещай, что до 31-го не смоешься.

Антон начал что-то возражать, но майор его торопливо перебил:

– Погоди, погоди. Я знаю. Всё знаю. Но... ты мне пообещай. С меня ж даже за одного уехавшего до комиссии голову снимут, а тут целых трое: ты, Нина и Егор Степаныч».

– Да Егор Степаныч все равно ничего читать не будет – я его материал за него прочту. Он совсем плох, ну не тащить же мне его на себе до клуба, или где там экзамен будет!

– Да? – задумался майор и усмехнулся. – А в Москву ты его, тем не менее, тащишь.

Антон насупился. С логикой у Бузунько было все в порядке, но ведь одно дело сдавать какой-то экзамен, торчать в душном клубе, а другое – просто переезжать.

Но майор уже понял, что задел Пахомова за живое.

– Ну ладно, ладно, – примирительно добавил Бузунько, – если за него прочтешь, тогда... эээ... думаю, для тебя исключение сделаем. Так, значит, как? Обещаешь?

– Что? А-а, не смотаться раньше времени? Да обещаю, обещаю, – усмехнулся Антон.

И они, пожав руки и попрощавшись, разошлись в разные стороны. Майор направился назад в отделение писать очередной рапорт для Митрохина, а Пахомов двинулся к библиотеке.

Но стоило ему пройти пару метров, как впереди замаячила сгорбленная фигура Серикова. Антон было метнулся в сторону, но потом чертыхнулся и продолжил движение вперед, поняв, что Сериков его уже заметил и метаться нет смысла. Со стороны этот рывок выглядел, как большой нервный тик. Теперь Антону было стыдно за этот нелепый прыжок в сторону, но с того дня, как он имел неосторожность внимательно выслушать печальную историю Серикова про потерянного сына, а также ответить на его вопросы по поводу смысла бытия, каждый выход на улицу превратился в русскую рулетку: ждет – не ждет. Сергей то дежурил прямо у пахомовского дома, то подкарауливал Антона у библиотеки, то как бы случайно оказывался на пути.

– Тебе что, Серег, работать не надо? – с плохо скрываемым раздражением поинтересовался у него как-то Антон.

Но Сериков сказал, что взял отгулы до 31-го. Возразить тут было нечего.

Сергей, впрочем, не был агрессивно настойчив, всегда вежливо и даже смиренно спрашивал: «Я провожу?» или «Я не помешал?», но именно эта вежливость и смиренность, помноженные на беспрерывное присутствие Серикова где-то неподалеку, невнятным образом раздражали Пахомова. Это уже было похоже на какую-то юродивость: и отделаться не получается, и обидеть не хочется. Пару раз он попытался избавить себя от навязчивой компании Сергея, но вышло это у него вяло и неубедительно. Трудно сказать, чувствовал ли сам Сериков, что превращается в какого-то литературного персонажа, то ли пера Гоголя, то ли пера Достоевского. Вряд ли. Хотя бы потому, что настолько искренне и глубоко погрузился то ли в страдания, то ли в духовный поиск, что не только не видел себя со стороны, но и вокруг никого не замечал. Кроме Пахомова. Тому на горе.

В течение нескольких дней Антон выслушивал сбивчивые монологи Серикова о смысле жизни, чеховских героях и сыне, который «растет теперь где-то, как сорная трава». Последнее было, мягко говоря, неправдой – у сына был отчим, который его усыновил и которого тот звал папой, но в каком-то смысле это было даже болезненней безотцовщины, по крайней мере для биологического отца, то есть Серикова. Правда, впрочем, Серикова не устраивала – ему хотелось думать, что сын растет без «крепкой мужской руки», нуждается в его помощи, ждет его, и вообще без него пропадет. В этой связи он написал заказное письмо своей бывшей подруге с пожеланием увидеть сына и теперь с нетерпением ждал ответа. Но та пока молчала.

Пахомову все эти мексиканские страсти были неинтересны, и даже рассуждения Серикова на тему смысла бытия стали его раздражать. Он вообще не понимал, как и когда произошла эта перемена, это странное превращение из замкнутого, но твердо стоящего на ногах человека, которого он когда-то знал, в опустошенного и растерянно сгорбленного неудачника, которого он видел перед собой сейчас.

Из-за сына? Из-за рано пришедшего кризиса среднего возраста? Ну не из-за Чехова же!

Антону показалось, что Сергей превращается в одного из тех людей, которых Антон, мягко говоря, недолюбливал. Люди этого типа легко делаются объектом насмешек и даже издевательств. Любую несправедливость и грубость по отношению к себе сносят испуганно и молчаливо. Антон сталкивался с подобными людьми в университетские годы. Самое ужасное было то, что вначале ты безоговорочно становишься на их сторону, защищаешь от нападок, советуешь им, как себя вести, и так далее, но через некоторое время замечаешь, что тебя раздражают их мягкотелость, медлительность, неумение постоять за себя и вечная виноватая улыбка.

Впрочем, улыбки-то как раз у Серикова не было. И именно это раздражало Антона больше всего. Смиренность и рассеянность еще можно было пережить, но пессимизм... пессимизм со стороны посторонних людей Антон переносил, как переносит присутствие кошки человек с аллергией на шерсть. Так уж вышло, что личные обстоятельства жизни Серикова самым критическим образом наложились на очутившуюся в его руках литературу. В ней он увидел вопросы, которые сам никогда не задавал ни себе, ни другим, ни вслух, ни мимоходом, ни, тем более, в такой конкретной форме, но именно эти вопросы оказались близкими, будто писал их не какой-то чужой дядя сто лет назад, а сам Сериков силой воли и воображения выплеснул на бумагу. Антон понимал душевные переживания Серикова и отчасти сочувствовал, но сейчас до всего этого ему не было дела – у него оставалась неделя до отъезда (плюс-минус), а еще надо было сдать библиотеку (правда, непонятно кому), привести в порядок дом, разобраться с переездом. Хаос Пахомов любил только умозрительно, в быту его не переносил и был человеком довольно аккуратным. Но Сериков. Сериков, увы, никак не вязался со всеми этими планами.

«Наверное, у какого-нибудь древнегреческого философа, например, Сократа, – думал Антон, уже не слушая шагавшего рядом собеседника, – тоже был какой-нибудь ученик, например, Платон, который постоянно ходил за учителем, доставал того вопросами о смысле бытия и вообще всячески надоедал. А тот, не зная, как отделаться от надоедливого ученика, начинал отвечать односложно, скучно и невпопад. А ученик потом в своих воспоминаниях писал, что, мол, учитель к концу жизни сильно сдал – не хотел спорить, со всем соглашался и вообще потерял интерес к философии. Ученик даже не предполагал, что просто надоел учителю хуже горькой редьки. Вот так и рождаются глупые мифы».

Так, думая каждый о своем (Пахомов про себя, а Сериков вслух), они прошли через всю деревню, мимо дома Мансура и уперлись в библиотеку. Здесь Антон еще несколько минут вежливо покивал головой, подергал плечами и поразводил руками. Сериков, наконец, понял, что утомил Пахомова, несколько раз извинился и растворился в зимнем деревенском пейзаже. Антон же зашел в библиотеку, которую с начала действия президентского указа держал закрытой от посещений. Там он быстро забыл про Серикова, майора, литературные мордобития большеущерцев и принялся разбирать завалы из книг, свезенных месяц назад из соседних библиотек.

Ему предстояло отобрать только самое ценное или, на крайний случай, то, чего не хватало в его библиотеке. Остальное (как, например, большинство книг из серии «Жизнь замечательных людей» или «Библиотеки всемирной литературы», которыми и так кишела любая занюханная библиотека) Пахомов нещадно отбраковывал – это потом должен был забрать грузовик из райцентра. Дело продвигалось медленно, так как Антон часто отвлекался. Перекладывая какую-нибудь книгу из одной стопки в другую, он вдруг вспоминал, что именно такая была у него в детстве. Тогда он почти рефлекторно открывал ее на середине и начинал читать, забывая, что время идет, а завалы не становятся меньше. Потом он спохватывался, но уже был глубокий вечер, желания копаться не было, а дома с ужином ждала Нина, и все снова откладывалось на потом.

Но сегодня Антон был настроен решительно – никаких остановок, никаких чтений, никаких «потом». И дело пошло на лад. Через час было сделано больше, чем за предыдущие две недели. Правда, от бесконечных книг начало рябить в глазах, да и пыль поднялась такая, что хоть противогаз надевай, и Антон решил переключиться на подшивки газет и журналов за последний месяц. Газеты и журналы доходили до деревни часто с опозданием, тем не менее Пахомов всегда скрупулезно проверял наличие и последовательность приходящих изданий. И в этот раз от этого правила не отступил. И правильно сделал. Потому что, проверяя подшивку одной из центральных газет, он вдруг обнаружил... пробел. Пробел в одном дне. Обнаружил случайно, так как по воскресеньям эта газета не выходила и последовательность «суббота – понедельник» выглядела вполне привычно, если бы не одно «но»: воскресенье, затесавшееся между ними, было не обычным воскресеньем, а тем самым, когда появился президентский указ о ГЕНАЦИДе за номером 1458. Именно этого спецвыпуска в стопке сложенных газет и не было. Пахомов снова перебрал кипу газет. Тщетно. Потом переворошил все пришедшие за последние две недели газеты, и тоже безрезультатно. Это его озадачило. «Что за черт? – подумал он. – Наверное, забыли занести с почты». Он посмотрел на часы: десять вечера, и почта уже стопроцентно закрыта. «Позвоню Катьке, пусть завтра один экземпляр отложит». Пахомов набрал с библиотечного телефона Катькин домашний номер (номера почтовых работников он помнил наизусть, так как часто с ними связывался по долгу службы) и вскоре услышал Катькин голос.