Текст книги "Полдень, XXI век (март 2012)"

Автор книги: Вокруг Света Журнал

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 13 страниц)

Странные звуки. Он заплакал?

Вспоминал маму он третьего апреля, за день до прекращения эксперимента. Пятнадцатое июля? Позавчера?

– Дважды нажмите клавишу «следующая страница», Питер. Нажмите, пожалуйста, эту клавишу дважды. И читайте. Читайте, Питер. И говорите. Говорите, Питер, я слушаю вас очень внимательно.

– Еще бы… – показалось, или действительно он это сказал?

Минута тишины. Что он увидел на экране? Он не мог ничего

увидеть – страница от пятого апреля должна быть пустой, потому что запись от четвертого апреля была последней. Сейчас он рассердится… Напрасно она это затеяла, она все испортила, сейчас он…

– И это вы от меня скрывали? – Чужой голос. Чужие интонации. Страх. – Я знал, что вы ведете нечестную игру, Леонсия. Господи, я знал это. Вы чудовище, Леонсия. Вы никогда не показывали мне записи прегрессий. Говорили, что лучше не знать собственное будущее.

Такое, какое предстояло ему, – да.

– Меня мучили кошмары, я вам говорил, а вы отмахивались, вы давали мне снотворное последние недели, вы не хотели, чтобы я понял… а я понял… я увидел… я больше не могу… Я убью вас, Леонсия!

О, Господи, только не это…

– Питер! – Почему ее голос звучит так неуверенно? Или это ей только кажется? Тверже надо. Очень твердо. – Питер. Вы перешли на страницу прегрессии. Вы читаете. Вслух. Читайте, Питер. Читайте.

Пустая страница. Что он там сможет увидеть? Тем более – прочитать?

– О, Господи, только не это!

Он читает ее мысли? Те же слова…

– «Суд присяжных вынес вердикт: виновен». – Глухой голос. Ей показалось, или она расслышала в интонациях что-то похожее на страх? Он должен испугаться. Тогда он, возможно, передумает ее убивать. Перед ним сейчас на экране пустая страница. «Суд присяжных»… Значит, он вошел в прегрессию. Она сумела. Еще немного… Пусть говорит, пусть видит, что его ждет на самом деле. Все равно, выйдя из состояния прегрессии, он это забудет.

И что тогда? Вспомнит, зачем пришел?

– Какой вердикт? – поинтересовалась она. – Читайте, Питер. Вслух. Читайте, вы не должны задумываться. Не должны отвлекаться. Читайте.

Читайте, да. То, что он видит сейчас своим внутренним взором.

– «Вердикт: виновен»…

– Читайте, Питер…

– Виновен.

– Виновен, – повторила она. – Давайте продвинемся вперед.

Сколько раз она говорила это во время сеансов? Он привык, он и сейчас должен…

– Вспоминайте. Вердикт вынесен. Судья огласил приговор.

Если он попытается вспомнить имя судьи, прегрессия может

прерваться, и он вернется в реальность.

– Приговор… О, Господи…

Странные звуки. Если бы она не понимала, что это невозможно, то приняла бы их за всхлипывания.

– Смертная казнь. Смертная казнь. Смертная…

Голос упал до шепота. До шелеста бумаги на столе. До громкого молчания.

Да. Потому она и прервала сеансы. Нельзя было идти дальше. Слишком большая нагрузка на психику. Она понимала, что Питер видит свою будущую реальность. Эту. Базисную. В которой ему жить. В которой он кого-то убьет, и его приговорят к смерти. Когда?

Неужели… Ей и в голову не могло прийти… Она не спрашивала, кого он убил. Он не мог помнить имени, а обстоятельств убийства она не хотела касаться, чтобы не травмировать его психику. Она просто прервала сеансы.

Что если он убил – ее? Это же очевидно.

– Смертная казнь… – бормотал он все громче, а потом крикнул: – Эй, ты там! Ты знала, что меня приговорят к смерти!

– Апелляция, – сказала она. – Апелляция. Адвокат подал апелляцию. Это должно быть в компьютере. Читайте, Питер. Читайте.

Если бы она весной продолжила сеансы, то знала бы. Возможно, ему заменят смертную казнь на пожизненное заключение. Ему не повезло: во Флориде еще не отменили эту варварскую меру наказания.

– Читайте, Питер. Вспоминайте. Вы помните.

Он привык к этим словам. Он должен…

– Да, – сказал он будто в ответ на ее мысли. – Да. Помню. Будь проклят день… Верховный суд подтвердил приговор… Бумага… Мне зачитал ее мужчина в черном. Сволочь. Он читал и радовался. Он смотрел мне в глаза и хотел, чтобы я не отводил взгляда. Как удав на кролика. Страшно…

– Читайте, Питер. Вспоминайте. Помилование. Есть еще помилование. Идите вперед. Вперед. Вы можете это вспомнить. День, когда пришло…

– Нет! Не было помилования. Не было! Эта камера… Она сводит меня с ума… Мне сказали, что все кончено. Адвокат. Слишком молодой, чтобы меня спасти, рыжий, я никогда не любил рыжих, они все лицемеры, не люблю рыжих, не люблю…

– Вспоминайте, Питер!

Нужно остановиться. Нет. Именно сейчас она должна продолжать. Возможно, он испугается по-настоящему, когда вспомнит…

Он может это вспомнить? Увидеть? Ощутить? Момент своей смерти? И тогда перепугается по-настоящему. Он может сойти с ума, психика не выдержит такой прегрессии. Да. Но она сможет выйти. Он забудет, зачем пришел. Нужно продолжать. Господи, она врач, она не может, не имеет права…

«О чем я думаю?»

– Вспоминайте, Питер. Вы видите, слышите, чувствуете, ощущаете… вы хорошо это видите и чувствуете… день исполнения приговора.

– Я не хочу! Я не… Эта рубаха… Не хочу ее надевать… Комната… светло… люди… они пришли увидеть, как я умру. Боже… Это наш губернатор… как его… не помню имени…

Если бы он вспомнил хотя бы внешность, она могла бы сделать привязку. Возможно, этот человек уже занимается политикой, уже известен. «Если Питера казнят по обвинению в убийстве некой Леонсии Вексфорд, – подумала она, – значит, это будет через несколько лет… может, этот человек уже стал губернатором Флориды… а я…»

«О чем я думаю?»

– Вспоминайте, Питер!

Она могла и помолчать. Он уже находился в состоянии прегрессии, теперь его не подгонять надо, а фиксировать слова, интонации, внимательно слушать, и в нужный момент вывести, если он начнет неадекватно реагировать…

– Вспоминайте, Питер!

Она кричит? Не нужно. Он и так вспоминает.

– Я сижу в кресле… Мне все равно, что со мной будет… Господи, мне впервые за много лет хорошо. Я знаю, что умру, но мне хорошо. Мне все равно… Этот человек… губернатор… делает шаг вперед, он хочет подержать меня за руку? Может, хочет сказать, что передумал… Пожалуйста… Это не больно, я знаю, но все равно… Прошу вас…

И очень ясно и четко:

– Матильда, прости меня. Я любил тебя. Я не хотел тебя убивать, Матильда.

Матильда? Кто это? Женщина, которую он полюбит и которую… А вовсе не ее? Конечно, не ее, а она решила… Он ведь и пришел, чтобы ее убить, потому что не хотел убивать потом, хотел изменить линию своей жизни. Он изменил эту линию. Каждый из нас меняет линию жизни. Каждую минуту. Каждым своим движением. Каждой мыслью…

– Вспоминайте, Питер.

Молчание.

Пожалуй, достаточно. Вряд ли он сейчас способен причинить ей вред. После сеансов он всегда минут десять-пятнадцать лежал неподвижно, приходя в себя от эмоционального напряжения. Он ничего не помнил, она ничего ему не рассказывала, чтобы не нарушать чистоту эксперимента, он чувствовал внутреннее опустошение, лежал, приходил в себя.

У нее будет время убежать.

– Питер, вы постепенно уходите оттуда, вы перестаете видеть, чувствовать, ощущать… Вы возвращаетесь, вы уже здесь, сегодня, сейчас.

Стандартные слова, привычные для него так же, как слова погружения. Правда, он не лежит на кушетке, он сидит в кресле, если она правильно представила. Сидит и смотрит на экран – на пустую страницу. На страницу, где он прочитал свой приговор.

– Вы вернулись, вы уже здесь, вам тепло…

Обычно ему становилось очень холодно. Недолго. Меньше минуты, реакция организма. Она говорила «вам тепло», и он переставал дрожать. Лежал, смотрел в потолок, улыбался своим мыслям. После прегрессии он всегда вспоминал что-то хорошее из прошлого – будто маятник памяти, раскачавшись, не мог сразу остановиться. Сегодня маятник качнулся вперед до предела. Наверно, сейчас Питер вспоминает, как был маленьким. Когда у него появились первые воспоминания? С какого возраста он себя помнил? Так глубоко в его прошлое она не заглядывала. Почему ей были не интересны его первые воспоминания? Почему…

Уже можно выйти? Минут десять он будет не способен причинить ей вред. Если она опоздает, он опять… А если он тихо сидит и ждет, когда она…

Господи…

У нее онемели пальцы. Она с трудом поднялась. Сердце билось, будто ее, а не его, приговорили к смерти. Да, разве не так?

Она повернула ключ в замке – стараясь, чтобы не было щелчка, но собачка все равно «гавкнула» так громко, что проснулся бы спящий, а он не спал, он лишь устал после самой трудной в его жизни прегрессии.

Она потянула дверь на себя, ожидая… чего? Удара по голове? Может, он стоит за дверью с ножом в руке, а может…

Она распахнула дверь и шагнула в кабинет. Посмотрела на экран компьютера. Пустая страница текстового редактора. Как она и думала.

Он сидел в кресле, крепко вцепившись пальцами в подлокотники. Голова запрокинулась, тело выгнулось дугой.

«Скорее, – подумала она. – Первым делом нужно вывести его из этого состояния, нужно…»

Она посмотрела в его широко раскрытые глаза. Увидела крепко сжатые губы и застывшее на лице выражение спокойной обреченности. Протянула руку и коснулась артерии на шее. Пульс… Почему нет пульса?

Она поняла.

Обошла кресло и встала сзади, чтобы видеть… чтобы не видеть… Почему вдруг стало так холодно?

Что он чувствовал и что видел в последнее мгновение своей жизни? Белый потолок кабинета? Или склонившегося над ним, пристегнутым к креслу кожаными ремнями, врача в синем (почему в синем, вот странная игра фантазии) халате с одноразовым шприцем в руке?

Она нашла в себе силы подойти к вешалке и достать, наконец, из кармана жакета мобильный телефон. Номер… Какой у них номер? Очень простой, но какой? Вспомнила.

– Дежурный. Сержант Уэстербук. – Уверенный молодой голос с оттенком хорошо продуманного участия. – Слушаю. У вас проблема?

– Да. – Ее голос почти не дрожал. – Это Леонсия Вексфорд, психоаналитик. Я… – все-таки голос дрогнул. – Я только что убила человека.

Жаклин де Гё
Йо-хо-хо, и бутылка рома
Рассказ

Верёвки стравили, и очередная бочка с ромом брякнулась на дно шлюпки.

– Всё! – крикнули с корабля. – Больше ничего тебе не дадим! Греби к берегу, урод!

Йорик поспешно взмахнул вёслами, и шлюпка двинулась прочь от шхуны к островку с выразительным названием Сундук Мертвеца. Пираты издевательски махали ему с палубы. А потом корабль уплыл, а Йорик остался.

На берегу он разгрузил лодку. Ящики, бочки… Капитан сказал: «Это будет суд милостью Божьей! Не давать ему с собой ни еды, ни воды! Обратно пойдём – глянем, что с ним стало. Помрёт – туда и дорога, выживет – значит, Бог простил…Тогда, так и быть, возьму его обратно. Рому, так уж и быть, дайте ему столько, сколько в лодку войдёт – мы же не звери…»

– Хреново… – задумчиво сообщил Йорик лежавшим на песке черепахам. – Ну чо, надо выпить…

Стемнело. Йорик лежал под пальмой, лениво прихлёбывая из бутылки. Перед ним весело трещал маленький костёр.

– У-ху!!! – громко крикнул кто-то, прыгая с пальмы прямо в пламя. Йорик с вялым интересом смотрел, как корёжится в огне маленькая вёрткая фигурка, испуская крики боли и ужаса.

– Уй, горячо! Ай, как больно! Блииииин, да что же это такое!

– Вылазь оттуда, надоел, – посоветовал Йорик.

Из огня выбрался на песок покрытый копотью ящерок.

– Извините, – пристыженно сказал он. – Я не хотел вас обеспокоить. Просто здесь никто никогда раньше не разводил костёр, и у меня не было случая проверить, могу ли я сгореть заживо… Я увидел огонь и решил попытать счастья.

– Попытал?

– Да, – ящерок безнадёжно махнул лапкой. – В огне я тоже не горю…

– Ты кто, саламандр?

– Нет, я Гильермо, – печально представился незваный гость. – А могу я узнать ваше имя?

– Ну, Йорик меня зовут… А чего это ты со мной всё на «вы»?

– Извините, – развёл лапками Гильермо, – я получил очень старомодное воспитание. Не могу вот так сразу на «ты» с незнакомым… существом. А могу я спросить, что вы тут делаете?

– Бухаю на природе, не видишь, что ли…

– Вам нужна какая-нибудь помощь?

– Да нет, – пожал плечами Йорик. – Я и один всё выпью.

– Нет, вы не понимаете! – заволновался ящерок, подбегая к Йорику. – Мне обязательно надо исполнить хотя бы одно ваше желание!

– Зачем? – не понял тот. – У меня и так полно бухла!

– Но вам же нужно что-то ещё? Вода, еда, одежда?

– Одежда у меня есть.

– Одни штаны, да и те грязные?

– Чего это они грязные? – обиделся пират. – Их, кроме меня, никто не носил! Да кто ты вообще такой, чего привязался?!

– Я Гильермо, – терпеливо повторил ящерок. – Я вас очень прошу, дайте мне сделать для вас хоть что-нибудь! Мне надо снять с себя чары!

– Какие, на фиг, чары?

– Чары, которые на меня наложила эта, извините за выражение, стерва. Понимаете, моя бывшая жена была ведьмой…

– А что, ящерица тоже может быть ведьмой? – с проблеском интереса спросил Йорик.

– Любое существо женского пола может быть ведьмой, – убеждённо сообщил Гильермо. – А моя ещё и готовить не умела. И вот однажды утром я не выдержал и сказал, что её еда – полное оно.

– Так и сказал?

Гильермо убито кивнул.

– И что твоя жена?

– Сказала: «Я исполняла все твои желания, а тебе моя жратва не нравится?! Да чтоб ты больше не мог ни есть, ни пить, ни даже сдохнуть, пока сам не исполнишь чьё-нибудь желание!» И вот я живу уже две тысячи лет, потому что на этом проклятом острове никого нет! Одни черепахи, а у них никаких желаний отродясь не было!

– Ну, ты сам нарвался, – сказал Йорик, теряя интерес к ящерку. – Кто ж бабам с утра пораньше такую фигню говорит…

Гильермо обежал костёр и умильно заглянул в глаза Йорику.

– Послушайте, а может, вы всё-таки чего-нибудь хотите?

– He-а, ничего не хочу… Пить будешь?

– Ну что вы, – укоризненно взглянул Гильермо. – Я же вам сказал – ни есть, ни пить…

– Толку с тебя… – Йорик сделал большой глоток и прикрыл глаза. – Ладно, раз не пьёшь, вали тогда отсюда, не мешай…

* * *

И потянулись приятно-одинаковые дни. Йорик пил ром, иногда заедая его черепашьими яйцами и печёной рыбой. Раз в день появлялся Гильермо, проверял, не появилось ли у пирата каких-нибудь желаний. Желаний не было, и ящерок в отчаянии опять пытался покончить с собой – как всегда, безуспешно. Так что жили они дружно, весело, на скуку не жаловались.

Как-то раз, возвращаясь с берега с уловом, Йорик увидел Гильермо, висевшего в петле из лианы на ветке какого-то куста. Ящерок хрипел, дрыгал лапками и раскачивался из стороны в сторону.

– Висишь, чешуёк? – понимающе спросил Йорик.

Гильермо придушенно кивнул.

Йорик разрезал петлю ножом.

– А если б я другой дорогой пошёл?

– Висел бы, пока лиана не сгниёт, – со знанием дела объяснил вечный мученик. – Так уже было.

– А если было, чего опять полез?

– Ну, вдруг оно уже выветрилось, заклятье-то… всё-таки две тысячи лет…

– Понятно. Слушай, а вы, ящерицы, пьёте только воду?

– Естественно, – вздохнул Гильермо. – Мы же рептилии.

– Так может, твоя баба только на неё запрет наложила?

– Не знаю, – неуверенно сказал Гильермо.

– Ну так пошли, проверим, – предложил Йорик. – А то я заколебался уже один бухать. Как-то стрёмно…

Через полчаса совершенно пьяный Гильермо говорил заплетающимся языком:

– Йо-рррик…ик! Ты знаешь, кто ты? Ты гений!!! Нет, не спорь! Ты – гений!

– А я чего, спорю, что ли? Гений так гений… Ни хрена ты пить не умеешь, чешуёк, – с четырёх яичных скорлупок так ужрался… Ладно, потренируем…

Так у Йорика появился собутыльник. По вечерам они сидели на самом краю выступавшего в море высокого утёса, а вокруг них в душных тропических сумерках двоились и троились яркие южные звёзды. Беседы их были полны задушевности и понимания.

– А почему женщин нельзя критиковать по утрам? – спрашивал Гильермо.

– Нам этого не понять, чешуёк, – философски цедил сквозь бульканье Йорик. – Мы на бигудях не спали…

После шестой скорлупки ящерком обычно с новой силой овладевало желание проверить, не истёк ли у его проклятья срок годности. Он бросался с утёса вниз на острые камни и не разбивался. А Йорик откидывался на спину и с интересом наблюдал, как в чёрном бархатном небе то встаёт на хвост, то валится на брюхо Большая Медведица.

Но вот однажды на горизонте появилась тёмная точка.

– Йорик, смотри! – потянул пирата за штаны Гильермо. Тот повернулся. Точка росла, медленно принимая знакомые очертания корабля.

– Блин… – помотал головой Йорик. – Они и правда решили зайти сюда на обратном пути…

– Это что, за тобой?!

– Ну да… Давай, что ли, посошок?

– Тамбовский волк тебе посошок! – яростно выкрикнул Гильермо, отпихивая протянутую скорлупку. – Тупой, невежственный, бесчувственный пень!

– Ты чего, чешуёк? – опешил пират. – Перегрелся?

– Нет, блин, замёрз! Ты сидел здесь, на этом острове, не знаю сколько дней, ты мог загадать тысячу, нет, миллион желаний и избавить меня от опостылевшей вечной жизни! Но ты такой примитивный ленивый ублюдок, что у тебя не хватило фантазии даже на одно! А теперь ты уедешь, и я опять останусь здесь один, и это будет ещё хуже, чем раньше!

– Почему хуже-то? – спросил ошарашенный Йорик.

– Потому что я привык к тебе, чёртов алкаш! – выкрикнул Гильермо и бросился с утёса.

Пират свесил голову вниз и крикнул вдогонку:

– А чего это я алкаш-то?! Вместе ж бухали!

* * *

Гильермо не стал смотреть, как уезжает Йорик. Он бродил в кустах до самого заката. Только с наступлением сумерек решился он выйти опять на берег.

На месте костра было чёрное пепелище. На стволе пальмы вкривь и вкось острым пиратским ножом были вырезаны слова:

ЭТА

НИ

ПАТАМУ

ЧТО Я

ТУПОЙ

ПРОСТА

Я

НИ

ХАТЕЛ

ЧТОП

ТЫ

УМИР

* * *

Тихо и пусто теперь на Сундуке Мертвеца. Шелестит под морским бризом пальма, на стволе которой давно уже поблёкли и затянулись порезы. Шуршат о белый прибрежный песок ласковые карибские волны. Лениво живут свою медленную долгую жизнь морские черепахи. По вечерам над горизонтом поднимается огромная медно-жёлтая луна и задумчиво смотрит на одиноко торчащий из воды утёс, на котором не видно больше двух силуэтов. А где-то вдалеке, затерянный среди Мирового океана в точке с никому не известными координатами, всё ещё плывёт вслед за навсегда ушедшим кораблём непотопляемый Гильермо…

Елена Калинчук
Скобяных дел мастер
Рассказ

В Уставе черным по белому сказано: рано или поздно любой мастер получает Заказ. Настал этот день и для меня.

Заказчику было лет шесть. Он сидел, положив подбородок на прилавок, и наблюдал, как «Венксинг» копирует ключ от гаража. Мама Заказчика в сторонке щебетала по сотовому.

– А вы любой ключик можете сделать? – спросил Заказчик, разглядывая стойку с болванками.

– Любой, – подтвердил я.

– И такой, чтобы попасть в детство?

Руки мои дрогнули, и «Венксинг» умолк.

– Зачем тебе такой ключ? – спросил я. – Разве ты и так не ребенок?

А сам принялся лихорадочно припоминать, есть ли в Уставе ограничения на возраст Заказчика. В голову приходил только маленький Вольфганг Амадей и ключ к музыке, сделанный зальцбургским мастером Крейцером. Но тот ключ заказывал отец Вольфганга…

– Это для бабы Кати, – сказал мальчик. – Она все вспоминает, как была маленькая. Даже плачет иногда. Вот если бы она могла снова туда попасть!

– Понятно, – сказал я. – Что же, такой ключ сделать можно, – я молил Бога об одном: чтобы мама Заказчика продолжала болтать по телефону. – Если хочешь, могу попробовать. То есть, если хотите… сударь.

Вот елки-палки. Устав предписывает обращаться к Заказчику с величайшим почтением, но как почтительно обратиться к ребенку? «Отрок»? «Юноша»? «Ваше благородие»?

– Меня Дима зовут, – уточнил Заказчик. – Хочу. А что для этого нужно?

– Нужен бабушкин портрет. Например, фотография. Сможешь принести? Завтра?

– А мы завтра сюда не придем.

Я совсем упустил из виду, что в таком нежном возрасте Заказчик не пользуется свободой передвижений.

– Долго еще? – Мама мальчика отключила сотовый и подошла к прилавку.

– Знаете, девушка, – понес я ахинею, от которой у любого слесаря завяли бы уши, – у меня для вашего ключа только китайские болванки, завтра подвезут немецкие, они лучше. Может, зайдете завтра? Я вам скидку сделаю, пятьдесят процентов!

Я отдал бы годовую выручку, лишь бы она согласилась.

Наш инструктор по высшему скобяному делу Куваев начинал уроки так: «Клепать ключи может каждый болван. А Заказ требует телесной и моральной подготовки».

Придя домой, я стал готовиться. Во-первых, вынес упаковку пива на лестничную клетку, с глаз долой. Употреблять спиртные напитки во время работы над Заказом строжайше запрещено с момента его получения. Во-вторых, я побрился. И, наконец, мысленно повторил матчасть, хоть это и бесполезно. Техника изготовления Заказа проста как пробка. Основные трудности, по словам стариков, поджидают на практике. Толковее старики объяснить не могут, разводят руками: сами, мол, увидите.

По большому счету, это справедливо. Если бы высшее скобяное дело легко объяснялось, им бы полстраны занялось, и жили бы мы все припеваючи. Ведь Пенсия скобяных дел мастера – это мечта, а не Пенсия. Всего в жизни выполняешь три Заказа (в какой момент они на тебя свалятся, это уж как повезет). Получаешь за них Оплату. Меняешь ее на Пенсию и живешь безбедно. То есть, действительно безбедно. Пенсия обеспечивает железное здоровье и мирное, благополучное житье-бытье. Без яхт и казино, конечно, – излишествовать запрещено Уставом. Но вот, например, у Льва Сергеича в дачном поселке пожар был, все сгорело, а его дом уцелел. Чем такой расклад хуже миллионов?

Можно Пенсию и не брать, а взамен оставить себе Оплату. Такое тоже бывает. Все зависит от Оплаты. Насчет нее правило одно – Заказчик платит, чем хочет. Как уж так получается, не знаю, но соответствует такая оплата… в общем, соответствует. Куваев одному писателю сделал ключ от «кладовой сюжетов» (Бог его знает, что это такое, но так это писатель называл). Тот ему в качестве Оплаты подписал книгу: «Б. Куваеву – всех благ». Так Куваев с тех пор и зажил. И здоровье есть, и бабки, даже Пенсия не нужна.

Но моральная подготовка в таких условиях осуществляется со скрипом, ибо неизвестно, к чему, собственно, готовиться. Запугав себя провалом Заказа и санкциями в случае нарушения Устава, я лег спать. Засыпая, волновался: придет ли завтра Дима?

Дима пришел. Довольный. С порога замахал листом бумаги.

– Вот!

Это был рисунок цветными карандашами. Сперва я не понял, что на нем изображено. Судя по всему, человек. Круглая голова, синие точки-глаза, рот закорючкой. Балахон, закрашенный разными цветами. Гигантские, как у клоуна, черные ботинки. На растопыренных пальцах-черточках висел не то портфель, не то большая сумка.

– Это она, – пояснил Дима. – Баба Катя. – И добавил виновато: – Фотографию мне не разрешили взять.

– Вы его прямо околдовали, – заметила Димина мама. – Пришел вчера домой, сразу за карандаши: «Это для дяди из ключиковой палатки».

– Э-э… благодарю вас, сударь, – сказал я Заказчику. – Приходите теперь через две недели, посмотрим, что получится.

На что Дима ободряюще подмигнул.

«Ох, и лопухнусь я с этим Заказом», – тоскливо думал я. Ну да ладно, работали же как-то люди до изобретения фотоаппарата. Вот и мы будем считывать биографию бабы Кати с этого так называемого портрета, да простит меня Заказчик за непочтение.

Может, что-нибудь все-таки считается? Неохота первый Заказ запороть…

Для считывания принято использовать «чужой», не слесарный, инструментарий, причем обязательно списанный. Чтобы для своего дела был не годен, для нашего же – в самый раз. В свое время я нашел на свалке допотопную пишущую машинку, переконструировал для считывания, но еще ни разу не использовал.

Я медленно провернул Димин рисунок через вал машинки. Вытер пот. Вставил чистый лист бумаги. И чуть не упал, когда машинка вздрогнула и клавиши бодро заприседали сами по себе: «Быстрова Екатерина Сергеевна, род. 7 марта 1938 года в пос. Болшево Московской области…»

Бумага прокручивалась быстро, я еле успевал вставлять листы. Где училась, за кого вышла замуж, что ест на завтрак… Видно, сударь мой Дима, его благородие, бабку свою (точнее, прабабку, судя по году рождения) с натуры рисовал, может, даже позировать заставил. А живые глаза в сто раз круче объектива; материал получается высшего класса, наплевать, что голова на рисунке – как пивной котел!

Через час я сидел в электричке до Болшево. Через три – разговаривал с тамошними стариками. Обдирал кору с вековых деревьев. С усердием криминалиста скреб скальпелем все, что могло остаться в поселке с тридцать восьмого года, – шоссе, камни, дома. Потом вернулся в Москву. Носился по распечатанным машинкой адресам. Разглядывал в музеях конфетные обертки конца тридцатых. И уже собирался возвращаться в мастерскую, когда в одном из музеев наткнулся на шаблонную военную экспозицию с похоронками и помятыми котелками. Наткнулся – и обмер.

Как бы Димина бабушка ни тосковала по детству, вряд ли ее тянет в сорок первый. Голод, бомбежки, немцы подступают… Вот тебе и практика, ежкин кот. Еще немного, и запорол бы я Заказ!

И снова электричка и беготня по городу, на этот раз с экскурсоводом:

– Девушка, покажите, пожалуйста, здания, построенные в сорок пятом году…

На этот раз Заказчик пришел с бабушкой. Я ее узнал по хозяйственной сумке.

– Баб, вот этот дядя!

Старушка поглядывала на меня настороженно. Ничего, я бы так же глядел, если бы моему правнуку забивал на рынке стрелки незнакомый слесарь.

– Вот ваш ключ, сударь.

Я положил Заказ на прилавок. Длинный, с волнистой бородкой, тронутой медной зеленью. Новый и старый одновременно. Сплавленный из металла, памяти и пыли вперемешку с искрошенным в муку Диминым рисунком. Выточенный на новеньком «Венксинге» под песни сорок пятого.

– Баб, смотри! Это ключик от детства. Правда!

Старушка надела очки и склонилась над прилавком. Она так долго не разгибалась, что я за нее испугался. Потом подняла на меня растерянные глаза, синие, точь-в-точь как на Димином рисунке. Их я испугался еще больше.

– Вы знаете, от чего этот ключ? – сказала она тихо. – От нашей коммуналки на улице Горького. Вот зазубрина – мы с братом клад искали, ковыряли ключом штукатурку. И пятнышко то же…

– Это не тот ключ, – сказал я. – Это… ну, вроде копии. Вам нужно только хорошенько представить себе ту дверь, вставить ключ и повернуть.

– И я попаду туда? В детство?

Я кивнул.

– Вы хотите сказать, там все еще живы?

На меня навалилась такая тяжесть, что я налег локтями на прилавок. Как будто мне на спину взгромоздили бабы-Катину жизнь, всю сразу, одной здоровой чушкой. А женщина спрашивала доверчиво:

– Как же я этих оставлю? Дочку, внучек, Диму?

– Баб, а ты ненадолго! – закричал неунывающий Дима. – Поиграешь немножко – и домой.

По Уставу я должен был ее «проконсультировать по любым вопросам, связанным с Заказом». Но как по таким вопросам… консультировать?

– Екатерина Сергеевна, – произнеся беспомощно, – вы не обязаны сейчас же использовать ключ. Можете вообще его не использовать, можете – потом. Когда захотите.

Она задумалась.

– Например, в тот день, когда я не вспомню, как зовут Диму?

– Например, тогда, – еле выговорил я.

– Вот спасибо вам, – сказала Екатерина Сергеевна. И тяжесть свалилась с меня, испарилась. Вместо нее возникло приятное, острое, как шабер, предвкушение чуда. Заказ выполнен, пришло время Оплаты.

– Спасибо скажите Диме, – сказал я. – А мне полагается плата за работу. Чем платить будете, сударь?

– А чем надо? – спросил Дима.

– Чем изволите, – ответил я по Уставу.

– Тогда щас, – и Дима полез в бабушкину сумку. Оттуда он извлек упаковку мыла на три куска, отодрал один и, сияя, протянул мне. – Теперь вы можете помыть руки! Они у вас совсем черные!

– Дима, что ты! – вмешалась Екатерина Сергеевна, – Надо человека по-хорошему отблагодарить, а ты…

– Годится, – прервал я ее. – Благодарю вас, сударь.

Они ушли домой, Дима – держась за бабушкину сумку, Екатерина Сергеевна – нащупывая шершавый ключик в кармане пальто.

А я держал на ладони кусок мыла. Что оно смоет с меня? Грязь? Болезни? Может быть, грехи?

Узнаю сегодня вечером.