Текст книги "Полдень, XXI век (март 2012)"

Автор книги: Вокруг Света Журнал

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 13 страниц)

Идея была проста, как камень с двумя острыми гранями, подобранный однажды на тротуаре и с тех пор лежавший на ее столе в кабинете, – то ли талисман, то ли амулет, то ли просто напоминание о том, что будущее и прошлое суть две стороны одного явления, и раздельно их исследовать недопустимо. Оттого предсказатели, ясновидцы и пророки так часто ошибаются.

* * *

– Расскажите мне о ваших снах, Питер.

– Я вам о них уже сто раз рассказывал, миссис Вексфорд, Леонсия. Можно я буду называть вас по имени? Мне так хочется.

Какое чувство в нем пробудилось? Она ощутила в его голосе непривычную мягкость, он произнес ее имя так, будто…

– Конечно, Питер. Для вас я Леонсия. Вы для меня Питер. Мы друзья.

– Нет, – сказал он иным тоном: грубо, жестко, будто гвоздь в стену заколотил. – Мы не друзья. Я вас убью, Леонсия, не думайте, что сможете что-то изменить.

– Я не сомневаюсь, Питер. – Нужно следить за голосом. Без паники, чувства его обострены, он слышит в ее интонациях больше, чем она может себе представить. – Но мы ведь все равно разговариваем.

– Пока вам не надоест сидеть в темноте.

– Так почему бы вам не рассказать о снах? Давайте поговорим об этом.

Молчание продолжалось слишком долго. Если бы он хотел сказать «нет», ответил бы сразу. Ему самому хотелось выплеснуть все, что скопилось в мыслях и памяти.

– Хорошо. Мы с Дирком выпили пива, я обычно не пью пива на ночь, потом плохо спится, но Дирк поругался с Катрин, ему нужен был собеседник, он много говорил, я не слушал, клевал носом, но пиво было хорошее, я вернулся домой в первом часу, Дирк хотел пойти ко мне ночевать, надо было, наверно, согласиться, тогда, может, и сон этот не приснился бы, но я ему сказал, чтобы шел домой и помирился с Кэт, где он найдет еще такую дуру, что с ним возилась бы, так я о чем…

Он захлебнулся словами, он не хотел останавливаться, но пришлось, он почему-то думал, что, если будет говорить непрерывно, то воспоминание окажется не таким… каким? Ей казалось, что она ощущает не мысли его, а запах мыслей, тягучий терпкий запах, немного противный, хочется сплюнуть… Странное ощущение, но оно время от времени приходило к ней во время сеансов. С некоторых пор. Раньше такого не было.

– Вы хотели рассказать свой сон.

Что-то он сказал совсем недавно, очень важное, она должна вспомнить. О Катрин, которую Леонсия знала по рассказам Питера? Он был влюблен в жену друга, она часто возникала в его погружениях, но в прегрессиях почти никогда, и Леонсия для себя решила, что то ли с другом, то ли с его женой случится в будущем что-то не совсем хорошее. До конкретного разговора об этом они во время сеансов так и не добрались. В апреле, когда она сказала, чтобы он больше не приходил…

Стоп.

Он сказал только что…

– Я не хочу вспоминать сон. – Капризный голос, как у ребенка. Это хорошо, он хочет рассказать, но хочет, чтобы его заставили. Не это главное. Он только что сказал…

– Этот суд… Та же комната, что много раз…

Голос монотонный, без эмоций. Привычная для него реакция – он вспомнил прежние сеансы, вспомнил себя, лежавшего на кушетке, вспомнил, как закрывал глаза и слышал: «А теперь, Питер, вы вспоминаете… Вы не спите, вы погружаетесь в воспоминания… свои воспоминания о будущем… Будущее – это несбывшееся… Вы его помните, сейчас вам кажется, что перед вами возникает картина…»

Он привык к этим словам, он их не то чтобы выучил наизусть, они проникли в его подкорку, как грунтовые воды, заполняющие подземные пустоты. Она могла не произносить этих слов, когда он ложился и закрывал глаза. Он сам проговаривал их мысленно и уходил в себя, в того, которого еще не существовало в реальности.

– Судья… не могу расслышать ее имени, секретарь произносит его каждый раз перед тем, как она входит в комнату, я слышу, я очень четко слышу имя, но не могу… так неприятно…

Она коротко вздохнула и сильнее прижала ухо к двери. Если он зациклится на имени, как уже не раз бывало…

– Мне сказали, чтобы я встал, потому что будет зачитан приговор.

Вот оно что. В прегрессиях они не дошли до этого момента. Она прервала сеансы, ставшие слишком опасными для его психики. Дошли до оглашения вердикта присяжных, и он очень взволновался, пульс его участился до ста пятидесяти ударов, пальцы скрутила конвульсия, продолжать было нельзя, и она сказала: «Хватит!» Она и сама испугалась. И приняла решение – прекратить. Материала было собрано достаточно, а рисковать психическим здоровьем пациента она не имела права.

Значит, ему приснилось, как зачитали приговор? Можно себе представить… Присяжные вынесли вердикт: «Виновен в убийстве первой степени». В предумышленном убийстве с заранее обдуманным намерением. Какой приговор могла вынести судья в штате, где не отменена смертная казнь?

Бедный Питер. Если бы тогда, в апреле, удалось вытащить из его бессознательного, из памяти будущего – кого он убьет и почему…

* * *

Странно, что никто прежде не обращал на это внимания. С другой стороны – ничего странного, когда важнейшими проблемами человеческой психики и восприятия реальности занимаются дилетанты. Кто работал с тем же Кейси? Профессиональные психологи и психиатры? Нет, «специалисты», так же, как сам Кейси, зацикленные на сверхидее, подверженные сильному психологическому давлению со стороны целителя и пророка. Все, какие возможно, правила проведения экспериментов были нарушены, и сейчас было трудно понять: нарушены по неведению экспериментаторов или правильной методике противодействовал сам Кейси.

А остальные зафиксированные случаи прегрессий или, как говорят на «простом» языке, ясновидения? Доктор психологии из Калифорнийского университета Элен Вамбах погружала в транс профессионального экстрасенса Чета Сноу и предлагала ему рассказать, каким он видит будущее лет через десять-пятнадцать. Сноу увидел, как тонет Япония, уходит под воду Калифорния… Катастрофы одна за другой. Рассказ Сноу поразительно детален, но контрольного эксперимента никто не провел, и потому результат нельзя было считать удовлетворительным.

Она написала статью в «Вестник психологии», и рецензент, в принципе, согласился с ее позицией: да, так называемые прегрессии проводились без соблюдения правильных критериев тестирования. Иными словами, все это лженаука, даже если не было прямых подтасовок. Но она-то не такой вывод имела в виду! Чтобы статья увидела свет, пришлось исправить заключение, и беззубость опубликованного материала не принесла ей морального удовлетворения.

Началась депрессия. Разлад с Карлом был предсказуем: разные характеры, одно время им обоим казалось, что смогут притереться друг к другу, она хотела завести второго ребенка, Данни выросла, у нее появился молодой человек, а Гунтер хотел сына… Вовремя одумалась, представила, как будет растить второго ребенка без отца. Не видела она в Карле главу семейства и не ошиблась. Застала его как-то… вспоминать она не хотела и не вспоминала. Разошлись, и слава богу.

Странно, что именно в тот день, когда она указала Карлу на дверь, к ней на прием пришел человек, ставший первым реальным доказательством ее идеи. Только тогда, когда он ушел, она поняла, что это была победа. Разговор продолжался вдвое больше времени, чем обычный сеанс, потому что, погрузив пациента в измененное состояние сознания, она стала задавать ему вопросы, отличавшиеся от обычных. Что вы ели вчера на завтрак, как провели прошлые выходные, что думаете о президенте

Буше-младшем? Он говорил, а она сравнивала с его же ответами на эти вопросы, которые задавала, записывая о нем предварительные сведения, – хотела убедиться в его памяти и психологической вменяемости. Убедилась. В состоянии погружения он прекрасно помнил именно то прошлое, о каком рассказывал ранее. Можно было переходить к следующему этапу, и она задала вопрос, чувствуя, что ступает на тонкий слой льда, который может проломиться в любой момент:

«Сейчас вы видите себя в сентябре нынешнего года. Начало осени. Вы вспоминаете… вспоминаете самое яркое событие этого месяца. Вы помните его так же отчетливо, как то, что вы мне сейчас рассказали о том, как покупали Мэри цветы, и она поцеловала вас, когда вы сделали ей предложение».

«Да-да. – Голос пациента стал звучать глуше, будто что-то произошло с его голосовыми связками, она это отметила и вспомнила: читала у других авторов о таком же феномене, когда реципиент находился в фазе прегрессии. – Сентябрь… В Калифорнии горят леса, очень сильные пожары, трое погибших, в Габоне страшная засуха, умирают от голода дети…»

«Посмотрите на себя в зеркало, – попросила она. – В сентябре, когда в Калифорнии будут гореть леса… Посмотрите в зеркало, что вы видите?»

Он сказал после долгого молчания. Он не хотел это «вспоминать», потому подсознательно сворачивал на телевизионные картинки, полагая, что сам присутствует и видит сверху, как горят эвкалиптовые рощи и спасаются бегством стада животных…

Мэри уйдет к другому, вот беда. В сентябре он не увидит Мэри в зеркале рядом с собой, он увидит ее спину. Мэри не оборачивается, а он стоит на пороге, смотрит ей вслед, и у него нет сил даже крикнуть: «Что же ты делаешь, сука?» Он так думает, но слова застряли в горле, невозможно пропихнуть их наружу. Спазм…

У него действительно случился спазм, голос пресекся, и она прекратила сеанс, сказала: «Возвращайтесь, Томас. Вылежите на кушетке и ничего не помните».

Он и не помнил. У него было хорошее настроение, он не подозревал, что ждет его в сентябре.

Она прослушала запись после его ухода. Она была довольна, ее гипотеза подтверждалась. Для доказательства нужно было дождаться сентября, не так уж долго – полтора месяца.

В сентябре Томас Холлборд впал в депрессию, потому что Мэри его оставила, дура, идиотка, ничего не соображает в жизни…

Пришлось лечить пациента от депрессии медикаментозно, обычный психоанализ не помогал. И она ведь знала, могла еще в июле сказать ему… И что? Он иначе отнесся бы к поступку Мэри? Ушел бы сам?

Будущее – зыбкая поверхность, покрытая тончайшей корочкой, по которой так трудно пройти до нужного места…

Она не стала проводить с Холлбордом новых сеансов прегрессии, хотя понимала, что теряет прекрасную возможность. Но нет, не все сразу, нужно постепенно, она-то, в отличие от прочих, знает уже, как действовать, чтобы получать о будущем не фантастические, а точные сведения.

Всего лишь правильно, с соблюдением всех научных методик, проводить эксперименты. Наука всегда выигрывает у квазинауки. Без контрольных погружений даже не стоит оценивать правильность предсказаний. В одном сеансе, обязательно в одном, нужно проводить и погружения в прошлое, и прегрессии, а предварительно в обычном разговоре расспросить и записать важнейшие даты и события из прошлого пациента. Будущее предсказывается правильно только в том случае, если прошлое в состоянии погружения полностью совпадает с рассказом о реальном прошлом.

Казалось бы, это и так должно было быть ясно любому, кто занимался психологическими экспериментами с людьми, способными, как Кейси, видеть свое и чужое будущее.

Множество самых разных поступков, решений, явлений могут привести к одной и той же точке в настоящем. Настоящее – как узловая станция на разветвленной железной дороге, куда сходятся и откуда расходятся десятки, сотни, может, миллиарды путей. И если смотреть вперед, на рельсы, многочисленными линейками уходящие к горизонту, как узнать, которая из линеек – правильная? Какая вышла из реального прошлого, а не из другого, альтернативного?

Практически все ясновидцы (Кейси не исключение, ибо правило это исключений не знает, как любой закон природы) видели НЕ СВОЕ будущее. Предсказывали не для того мира, в котором жили. Потому и ошибались в большинстве случаев. Иногда им везло: они попадали на правильную реальность (или близкую к правильной, ведь есть миры, похожие друг на друга, почти не различишь), и тогда их прогнозы сбывались, это становилось сенсацией, об этом писали, говорили: Кейси предсказал дату окончания Второй мировой войны! Да, предсказал, случайно оказавшись в той реальности, где война закончилась восьмого мая 1945 года. А сколько раз он шел по другим ветвям и предсказывал землетрясение в Калифорнии, которое, конечно же, случилось и, конечно же, погрузило полуостров на дно океана, но не в нашей будущей реальности!

* * *

– Меня приговорят к смерти!

Он наконец сказал. Он пришел с этой мыслью. Он действительно решил ее убить, надеясь, что тогда…

Господи… Какая каша у него в голове! Бедняга…

Ей стало жаль его. Ей всегда было его жаль – с первого сеанса, когда он лежал на кушетке, скорчившись, подложив ладонь под щеку, в позе маленького ребенка, который ждет, чтобы его успокоила мама.

Каждый сеанс они начинали с того, что Питер вспоминал – не будущее, а прошлое. Они разговаривали, и монотонный голос доктора Вексфорд погружал пациента в транс. Не в сон, Питер видел все, что происходило в кабинете, реакции зрачков оставались нормальными, а слух улавливал, как включался и выключался холодильник в маленькой кухоньке, где Леонсия готовила себе бутерброды, а иногда чай или кофе для пациентов, если возникала необходимость.

Она никогда не пила кофе с Питером. Они так долго общались, она так много о нем знала, но почему-то ни разу они не сели за маленький кухонный столик, она не разлила по красивым фаянсовым чашечкам терпкий напиток…

– Питер, – сказала она. – На кухне есть кофе. Растворимый, но это неважно. Приготовьте себе.

– Не указывайте, что мне делать! – голос едва не сорвался на визг. – Вы слышали, что я сказал? Меня приговорят к смерти! Я это видел!

– Питер, это только сон. Страшный, дурной. Кошмарный сон.

– Вы говорили, Леонсия, что сны – это окна в будущее, – сухо произнес Питер.

Она так говорила. Его сны. Он стал их видеть в конце марта. Когда Питер рассказал о том, что ему приснилось, она поняла: сеансам наступает конец. Жаль. Только нащупали линию, только начали разбираться в реальном будущем, и вот…

Может, это тоже система? Может, так случается всегда? Может, таково нормальное свойство организма – как только появляется протоптанная тропинка в будущее, пациент начинает бродить по ней в снах, и психика не выдерживает?

Она так мало знала.

– Ваши сны, Питер, – сказала она осторожно, – не окна в будущее, это реакция на прегрессии, мозг не может справиться…

– Не вешайте мне на уши лапшу, Леонсия! Я насквозь вас вижу. Вы хотите меня успокоить? Сны – ничто, да? Будущее – ерунда? Вы знаете, что это не так. Я знаю, что это не так. Есть только один способ будущее изменить.

Конечно. Убить сейчас, чтобы не убивать потом.

– Хорошо, – сказала она обреченно. – Расскажите ваш сон, Питер. Мы поговорим об…

– Говорить мы не будем, Леонсия. Сон я расскажу. Месяц назад, это… этот… – Питер сглотнул, он не мог подобрать правильного слова, у него были проблемы с изложением сути того, что он видел во время погружений в прошлое и прегрессий, небольшое косноязычие, недостаток школьного образования, но она это быстро исправила, к третьему сеансу он уже мог рассказывать о том, что видел, достаточно точно и объективно, слова подбирал правильные и не увлекался метафорами.

– Я… Меня судили за убийство. Я убил человека и не мог вспомнить – кого, почему, когда!

Так оно и было – они подошли к этому моменту в конце марта. Тогда же он рассказал о своем сне, который запомнил. Кошмар, не имевший отношения к прегрессии. Будущее – да, возможно, но из другой реальности, чушь, интерпретировать которую невозможно. Однако он стал запоминать сны, и это было плохо, Питер мог сойти с ума. Так она полагала, она была уверена в этом. Ошиблась?

В последней прегрессии они к этому подошли. Питер увидел себя в своей квартире, в ванной – он держал руки под струей очень горячей воды, почти кипятка. Руки были в крови, он только что убил человека. Он помнил, но как это произошло, почему… Он впал в панику, руки мяли бумагу, которой была застелена кушетка, Леонсия долго не могла вывести его из этого состояния, он все говорил, говорил, рассказывал, как отмыл, наконец, руки, вернулся в гостиную и увидел на столе нож с длинным лезвием, на ноже тоже была кровь. И на рубашке. Он завернул нож в рубашку, надел куртку и сбежал по лестнице во двор. Он узнал двор, он жил в этом доме последние десять лет, во дворе никого не было, а может, он не обратил внимания, в прегрессии не всегда видишь все, что происходит. Бывает, сознание опускает детали, не нужные для восприятия. Если он никого во дворе не увидел, значит, если кто-то там на самом деле и был, то для Питера это не имело значения. Он выбросил сверток в мусорный бак через три квартала от дома – знал, что мусор вывезут через пару часов, часто видел, проходя мимо, как подъезжала машина. Через пару часов, да. И все. Никаких улик.

Леонсия пыталась остановить прегрессию, положила ладонь Питеру на лоб, но он дернул головой, и ладонь соскользнула. Она хотела взять его за руку, но он отдернул руку, как обиженный малыш, и продолжал говорить… говорить и видеть… видеть и говорить…

Он вернулся домой, дверь в квартиру была открыта, и он вспомнил, что забыл ее запереть. Вошел в прихожую и оцепенел.

Он действительно оцепенел – тело будто налилось свинцом, застыло, даже взгляд остановился, а голос стал сухим, как песок пустыни. Только тогда Леонсия сумела положить ладонь ему на лоб, а другой рукой взять запястье и ощутить, как бьется пульс – не меньше ста сорока ударов в минуту.

«Они уже здесь, – сказал он и пояснил: – Полицейские. Двое. Один в форме, другой в штатском. Детектив. Я его знаю. Я его видел, он человек в квартале известный, как же его фамилия…»

Фамилий он не запоминал никогда. Он не принес из своего будущего ни одного имени, ни одного географического названия – из-за этого она не могла сделать точной привязки его прегрессий. Однажды он вспомнил, как смотрел программу новостей, и она уцепилась за этот эпизод: расскажите, что в мире нового…

Он не смог. То есть он очень подробно пересказал (даже голосом подражая диктору или комментатору телевидения), что вчерашнее цунами разрушило три рыбацких поселка, унесло в море одиннадцать кораблей, среди которых был прогулочный паром с пассажирами, он даже число запомнил: триста двадцать шесть. Ведутся поиски. А еще при заходе на посадку потерпел катастрофу самолет, и девяносто пассажиров и членов экипажа погибли в огне, а всеобщая забастовка, поразившая страну, продолжается, и урон экономике такой, будто была война…

Где было цунами? Где потерпел катастрофу самолет? В какой стране и когда объявили всеобщую забастовку?

Она спрашивала, она не выпускала его ладонь из своей, он говорил, говорил и, если нужно было произнести какое-то название, на пару секунд замолкал, к чему-то прислушивался, губы его шевелились, и она пыталась понять звучание слова. Она не умела читать по губам, сердилась на себя, ей казалось, что он произнес «Гонолулу», но она не была уверена…

«Он протягивает мне свою полицейскую карточку… мне страшно… Я знаю, что кого-то убил, но… я не убийца! Я никогда никого… Сейчас меня арестуют, помогите, прошу вас!»

Он наконец вышел из транса, будто проснулся после тяжелого, страшного сна. Ладонь его стала теплой, пульс замедлился, он смотрел на Леонсию и пока не узнавал, то ли все еще был в своем будущем, то ли не воспринимал настоящее, застряв где-то во вневременном пространстве.

Он действительно был в своем будущем, и это самое страшное, что могло случиться. Они начали сеанс, как обычно – с регрессии. Она погрузила Питера не в детство, а в юношеские годы, о которых он ей много рассказывал. Он вспомнил, как встречался после школы с Магдой Питерс, они любили бродить по темным улицам, это был опасный азарт, они крепко держали друг друга за руки и оба боялись, что сейчас навстречу выйдет грабитель или убийца. С ними ничего не случилось, и это, возможно, послужило причиной его разочарования – как ни странно, разочаровался он в Магде, однажды не пришел на свидание и перестал отвечать на звонки.

В погружении он все это повторил почти дословно, вспомнил даже, какой была луна, когда они стояли под аркой дома и, дрожа то ли от страха, то ли от холода, ждали, пока пройдет группа обкуренных парней.

Это было реальное прошлое, и она отправила Питера в его реальное будущее, которое он помнил.

В тот вечер она твердо решила прервать сеансы. Может, на время. Она надеялась, что на время.

«Мы, пожалуй, сделаем перерыв, – сказала она, стараясь небрежным тоном подчеркнуть незначительность события. – Может, вообще прекратим. Прошу вас только каждую неделю… Вас устроит суббота, десять утра? Приезжайте на пару минут для небольшого разговора, я запишу данные о вашем состоянии, это нужно для окончательных выводов».

«Я хотел бы продолжить, – неожиданно заявил он. – Мне нужно знать…»

«Что?» – спросила она. Он знал о своем будущем только то, что она сама считала возможным рассказать. Он воспринимал будущее эмоционально, наверняка чувствовал себя сейчас не в своей тарелке, но также наверняка не понимал причины. Почему он захотел продолжить? Из-за денег?

«Договор у нас до сентября, – сказала она, – и вы будете получать свои деньги…»

«Плевать на деньги, – неожиданно грубо прервал он Леонсию. – Я хочу знать!»

«Что?» – повторила она, зная, что он не сможет ответить. Ощущение чего-то непонятного у него, несомненно, было, но он не мог помнить о полицейских, об убийстве.

«Я хочу знать, – сказал он, – за что меня могут отправить на электрический стул».

Похоже, он сам удивился тому, что сказал. Смотрел на нее изумленным взглядом, изумление сменилось испугом, он не понимал того, что произнес. И не должен был понимать.

«О чем вы? – сказала она ровным голосом. – Сеанс был трудным, вы эмоционально устали. Сейчас вы успокоитесь, и все будет хорошо. Уже хорошо».

«Да», – сказал он неуверенно. Кажется, он пришел в себя.

Она распечатала бланк соглашения, удостоверявшего временное прекращение эксперимента, дала ему подписать и обратила внимание, как дрожали его пальцы.

«Вы спокойны», – сказала она.

«Конечно», – отозвался он.

Он должен был прийти в субботу, но не пришел. И в следующую тоже. Она позвонила, и он говорил с ней нормальным голосом, она не почувствовала напряженности, ничего невысказанного, он просто считает лишним ездить на другой конец города только для того, чтобы сказать, что все у него в порядке. «Извините, миссис Вексфорд, я больше не приду, это ведь не нарушает контракта?» Нет, не нарушает.

Больше она ему не звонила, и он не давал о себе знать.

До сегодняшнего утра, когда он вошел в кабинет и сказал: «Я пришел вас убить».

* * *

Что-то было в его словах… Что-то она слышала и упустила. Это непрофессионально. Да, она боится. Ей страшно. Но она должна вспомнить, что он сказал.

Господи… Ну, конечно.

«Месяц назад мне начали сниться сны…»

Сеансы она прекратила в апреле. Прошло три месяца. Сны ему начали сниться в конце марта. Она прервала сеансы, потому что боялась за его психику.

И еще он сказал… Ей показались странными его слова, но ужас, который она испытывала, не позволил понять услышанное.

«После вчерашнего сеанса…»

Сеансов не было уже три месяца.

– Питер, – сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без эмоций, знакомый ему голос, к которому он привык. Голос, вызывавший условный рефлекс – не гипнотический, но результат тот же.

– Питер, – повторила она негромко, прижав ухо к двери, чтобы лучше слышать, – какое сегодня число, Питер?

– Смеетесь? – осуждающе произнес он и что-то уронил, со стуком упавшее на пол. Что? Неважно. – Я в здравом уме. Сегодня семнадцатое июля. На часах, кстати, тринадцать двадцать, вы всегда в это время делаете перерыв, чтобы перекусить и выпить кофе.

Верно. Сегодня семнадцатое. Она подумала было… Ошиблась. Но все-таки…

– Боюсь, вам не придется больше пить свой кофе, Леонсия, – с сожалением сказал Питер. – Вчера, кстати, кофе был отвратительный. Вы торопились? Или взяли не ту банку?

Вчера? Она никогда не пила с ним кофе.

– Питер, – сказала она, – какой был по счету сеанс вчера?

Он хмыкнул. Помолчал – видимо, вспоминая. А может, соображая, почему ее заинтересовал этот неинтересный вопрос.

– Семьдесят третий. Точно. Я еще подумал, что это число совпадает с годом моего рождения. Странно, верно? С другой стороны, – рассуждал он, – ничего странного. Когда-то ведь эти два числа должны были совпасть. Неделю назад или через месяц. Семьдесят три. Боюсь, Леонсия, семьдесят четвертого уже не будет.

У нее заболела голова. Сильно и сразу. Затылок. Подскочило давление. Наверно, не меньше ста семидесяти. Плохо. Если она потеряет сознание…

Она помолчала, стараясь дышать глубоко и ровно. И вспоминать хорошее. Поездку с Карлом на озеро. С Карлом и Данни. Они катались на лодке…

– Страшно, Леонсия? – сочувственно произнес Питер. – Не тяните время. Все закончится быстро, вам не будет больно, обещаю. Когда-то я работал на бойне, недолго, меньше полугода, не понравилось, но меня научили, как заколоть корову или овцу… с овцами было проще, конечно… чтобы они не страдали, а то, знаете, Лига защиты животных… не вегетарианцы, между прочим…

Ему тоже было страшно. Он успокаивал сам себя.

– Питер, – сказала она, – вам понравился фильм «Убегающие за горизонт»? Помню, вы сказали, что пойдете, но я больше не спрашивала.

Так оно и было – в марте. Он собирался на фильм с Лиззи, девушкой, с которой за день до этого познакомился в кафе и бросил после первой же ночи, о чем рассказал во время контрольного опроса перед погружением. К концу марта между Леонсией и Питером сложились такие отношения, что он от нее ничего не скрывал, она стала для него кем-то вроде исповедника, он знал, что сказанное останется между ними. И в компьютере, конечно, но это врачебная тайна, не менее тайная, чем тайна исповеди.

– Дурацкий фильм, Леонсия. Совсем глупый, только время зря потратил.

– Лиззи тоже не понравился?

Он молчал почти минуту, и у нее опять заломило в затылке. Ну же…

– Лиззи? – удивленно переспросил он. – Вы о ком, Леонсия?

Конечно. Она могла бы догадаться и раньше. По его оговоркам, которые пропускала мимо ушей. Немудрено. Волнение. Страх.

– Питер, – сказала она. – Лиззи – ваша девушка. В кино вы собирались с ней, вы об этом рассказывали.

– Не говорите ерунды! – в его голосе прозвучали раздражение, гнев, что-то еще… Ей показалось – страх. Он что-то заподозрил? Вряд ли. Одна память не могла пересечься с другой. Или все-таки это случилось? Расстройство множественной личности? Ведь и эта болезнь – скорее всего, память о себе самом в других реальностях мироздания.

– Не знаю я никакой Лиззи, и не путайте меня. Фильм дурацкий. Хотите поговорить об этом?

Издевательский тон. Ее слова.

– Да, – сказала она. – Вы говорите, смотрели фильм вчера?

– Конечно. Вы же знаете, я говорил вам, что вечером пойду в кино, и вы это записали в компьютер. Вы все записываете в компьютер, вам важен эксперимент, вы совсем не думаете о том, что…

Он говорил так быстро, что захлебнулся словами и замолчал. Что-то опять упало, и она догадалась: он смахивал с полочки одну за другой деревянные статуэтки индийских богов и богинь.

Там стояли рядком Шива и Шакти, Будда и Ганеша. Пациентов этот ареопаг успокаивал.

– Питер, – сказала она и несколько секунд молчала, подбирая правильные слова. Она не должна была ошибиться. – Питер, если вы у компьютера, нажмите любую клавишу.

– Что вы задумали, Леонсия? – с подозрением сказал он. – Я увижу страшную картинку, перепугаюсь до смерти и сбегу, как заяц?

– Нет, – голос ее опять звучал спокойно, она, наконец, взяла себя в руки, опять стала профессионалом, а Питер, сидевший в кресле перед монитором, – пациентом. – Вы увидите страницу журнала посещений, я открыла ее перед тем, как вы… – она помедлила, – как вы сказали, что пришли меня убить. Вы можете убедиться…

– Ну да, – буркнул он, видимо, все-таки сделав так, как она сказала. – Моя страница, вижу. И что?

– Прочитайте последнюю запись и взгляните на дату. Вслух, пожалуйста.

Она надеялась, что взяла верный тон. К какому он привык.

– «Шестнадцатое июля. Стандартный тест пройден без замечаний. Погружение в прошлое – три года, описание поездки в Денвер с Аланом Шиперсом. Совпадает в деталях с тем, что пациент рассказывал во время теста (папка “Rgl9-87”). Результат погружения соответствует базисной реальности…»

О чем он? Что за чушь? Шестнадцатое июля – вчера, да. Но на экране – она это точно помнила – должна была стоять запись от четвертого апреля, запись последнего сеанса и заключение о прекращении эксперимента в связи с опасностью для психического здоровья пациента.

– И что? – спросил он. – Так и было, да. А потом мы выпили с Дирком пива, я пошел домой, долго не мог заснуть, мне снова приснился этот кошмар, и я понял, что в прегрессии его уже видел, а вы мне внушили, чтобы я все забыл, чтобы, ага, я не съехал с катушек, но не получилось у вас, и я понял, что этот кошмар будет меня преследовать, пока действительно не случится то, что… это… убийство, о котором я ничего не знаю, но меня засудят, меня приговорят, я не хочу и я решил…

Слова опять не могли угнаться друг за другом.

Она сползла по стене на пол, сил стоять у нее не было. Прислонилась к двери, но стало плохо слышно – похоже, Питер нажимал на клавиши, а может, нет, может, ей только казалось, и характерные щелчки звучали в ушах эхом или воспоминанием?

Нужно было обдумать, что он сказал. Похоже, действительно, расстройство множественной личности? Нет, он осознает себя Питером Венсом и никем иным. Никогда раньше не было такого. Но ведь раньше никогда не было и того, что делала она.

Что произошло с Питером после прекращения сеансов? Она думала, его психика постепенно придет в норму. Она успокаивала себя, а в это время…

Но как он жил в этой реальности, если помнил другую? Как он принимал решения здесь, если ощущал себя «там»? Может, на него накатывало временами?

Она подумала, что ни одному психологу не приходилось иметь дела с таким уникальным случаем и нужно исследовать этот феномен.

Если ей удастся выжить.

Он пришел убить ее, чтобы изменить собственное будущее. Помраченное сознание, неверная логика, все признаки неадекватного восприятия… и что делать?

– Питер, – сказала она, прижавшись к двери щекой. Она надеялась, что он услышит. – Питер, читайте. Читайте, Питер. Выберите предыдущую страницу. Вы знаете, как это делается.

– Да.

– Читайте. Читайте, Питер. И говорите. Говорите, Питер, я вас внимательно слушаю.

Привычные для него слова. Привычные для него действия.

– Все правильно, Леонсия. «Пятнадцатое июля. Стандартная процедура – беседа-воспоминание, погружение в прошлое, выявление соответствия, прегрессия. Воспоминания в погружении соответствуют реальным, записанным в контрольной беседе: детские годы, проблемы с матерью…» Напрасно, Леонсия, вы заставили меня вспомнить маму… я… это…