Текст книги "Возьми меня с собой"

Автор книги: Владислав Шурыгин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 2 страниц)

Сколько я видел таких за эти месяцы. Казалось бы, сердце уже зачерствело, ан нет. Я кусаю губы от горечи и жалости к селу. И уже ничем не могу ему помочь. Напротив, утром я стану тем, кто будет его разрушать. Я буду прятаться в домах, и их будут разрушать чужие снаряды. Я буду использовать чьи-то окна, как амбразуры, а каменные заборы, как крепостные стены. Пока здесь все не станет руинами или пока меня не убьют...

...У подвала с пленными Гойко неторопливо укладывает туристский мешок.

–Что с этими будет? – кивнул я на подвал.

–Ихний Бог на небе узнает своих, – отвечает латинской поговоркой Гойко. – Бог и Папа.

–А серьезно?

–Брат, кому до них дело? Буду уходить – закачу туда пару гранат. Кому повезет – пусть своих встречает.

У Гойко почти вся семья погибла в Крайне. Хорваты вырезали колонну беженцев одного из сербских сел...

К жестокости этой войны я уже давно привык. Меня не коробят ни отрезанные головы, ни вспоротые животы, ни «угольки» – сожженные. У этих людей слишком глубоко въелась в кровь столетняя беспощадная война. Убить врага здесь так же нормально, как подстрелить зайца или поймать рыбу.

Я думаю о женихе Златы. Через несколько часов, а может быть, и минут, его изуродованный труп останется гнить в этом подвале.

У меня нет к нему жалости. Но на душе неспокойно. Саднит вечерняя история. Его презрение ко мне. Его уход. Обида Златы. Собственное малодушие. И я неожиданно ловлю себя на ощущении, что мысль о его смерти меня раздражает. Я не хочу, чтобы граната Гойко поставила точку в нашей с ним схватке. Слишком убог и прост этот конец.

–Знаешь, Гойко. Есть у меня один должок. Выводи того, последнего. Все равно им путь на небо. Так я с этим сам посчитаюсь.

–Это за то, как он на Злату смотрел?

Полудогадка Гойко мне не нравится. Я совсем не хочу, чтобы кто-то был в курсе моей личной жизни и уж тем более увязывал с нею этого хорвата.

–Какая тебе разница?

Гойко иронично хмыкает и гремит замком двери. Потом громко кричит в проем:

–Спортсмен, на улицу!

Через несколько секунд в дверях появляется пленный. Он напряженно осматривается по сторонам, пытаясь понять, зачем его выдернули наверх.

–Бери его, – опять хмыкает Гойко.

Я молча снимаю с плеча автомат:

–Вперед! Не оборачиваться!

Даже в темноте я вижу, как бледнеет пленный. Он медлит. Но Гойко с размаху бьет его прикладом автомата между лопаток, и тот почти падает мне под ноги.

Сразу за селом огороды начинают медленно переходить в склон гор. Вскоре нас обступает подлесок.

Хорват идет метрах в пяти передо мной. По его походке, по опущенным плечам видно: он ждет смерти. Что ж, наверное, так и должно быть в мире настоящих мужчин, это правильно. Без сомнений, спокойно убить своего врага, убить соперника. Я почти не сомневаюсь, что, поменяйся мы местами, и он с удовлетворением вышиб бы мне мозги. Он больше мужик, чем я. Я теряюсь. Мне неудобно, я медлю и чего-то жду.

Под моей ногой с громким треском ломается ветка. От этого сухого резкого звука хорват вздрагивает всем телом и замирает на мгновение, как в столбняке.

–Стой, – окликаю я его.

Он медленно останавливается, потом так же медленно поворачивается ко мне. В полумраке я с трудом разбираю его лицо. Оно как застывшая гипсовая маска.

Где-то за спиной в деревне неожиданно ахает глухой разрыв, за ним еще один. И я тут же понимаю: Гойко «сменился» с поста. Окончательно и бесповоротно.

Я смотрю на хорвата. На его рослую ладную фигуру, на сжатые за спиной руки, на «примороженное» ожиданием смерти лицо. И я ловлю себя на мысли, что хочу, действительно хочу, убить его. Опрокинуть очередью на спину, распять пулями и смотреть с мстительным удовлетворением, как будет он сучить по траве ногами в предсмертной агонии. Я, наверное, тоже заболел на этой войне жестокостью. Я не могу простить ему свой позор и его силу.

От напряжения вспотела ладонь, и рукоятка «Калашникова» становится сырой и скользкой.

Я с каким-то реликтовым ужасом думаю о том, что хочу убить этого человека. Хочу его унижения, боли, смерти. Я не знал, что я такой...

Хорват как изваяние. Наверное, по мне слишком хорошо видно, как мне хочется убить его, и ничего другого он не ждет.

–Иди отсюда на хер, сынок! – вдруг почти рычу я.

Хорват непонимающе смотрит на меня.

–Ты что, не понял? – уже ору я с ненавистью. – Катись отсюда, сука хорватская!

Хорват вздрагивает. Он шагает назад, не выпуская меня из вида. Потом еще. Цепляется ногой за какой-то сучок, опрокидывается и падает навзничь в кустарник с шумом и треском. Неуклюже на четвереньках выбирается из него и вдруг как-то по-волчьи, рывком бросается дальше в кусты. Тьма почти мгновенно проглатывает его, и лишь треск веток и уханье бегущих ног еще какое-то время долетают до моего слуха. Но скоро и это стихает. К селу я возвращаюсь почти бегом. До рассвета осталось часа три. А сделать надо еще очень многое.

У раскрытых дверей подвала меня встречает Злата. Я подхожу к ней. Из темного провала несет кислым запахом сгоревшего тола. Она долго молча смотрит на меня. В ее глазах боль и удивление. Она буквально жжет меня своими огромными черными глазами. Но я выдерживаю этот ее взгляд.

–Лучше бы это сделал Гойко, – наконец как-то очень тихо, опустошенно

говорит она. – Но только не ты. Он был мне никто. Все давным-давно закончилось. Он всего лишь память о той жизни. Я любила тебя.

Потом, спустя долгие секунды, словно собравшись с силами, Злата произносит:

–С Богом, Влад!

«С Богом» по-сербски – прощай. И Владом она меня никогда не называла.

У меня есть еще мгновение, чтобы остановить ее, не потерять. Я смотрю в ее медленно наполняющиеся слезами глаза и вдруг понимаю, нет, чувствую, что не хочу ее терять, что, наверное, всю свою бестолково прожитую жизнь я искал эту горячую, живущую по каким-то давно забытым средневековым законам женщину. Ее любовь, ее верность, ее честь и страсть. И я понимаю, что, наверное, люблю ее. По крайней мере, это единственное, что я хочу ей сейчас сказать.

Но я молчу. Потому что я – ревнивый, злопамятный убийца. Ей не нужны мои слова о любви. А мне не в чем оправдываться. И мое мгновение проходит. Злата медленно отворачивается и уходит в ночь.

...Вместе с Сергеем и Игорем, моими земляками, мы оборудуем дот на окраине деревни у дороги. Дотом, с помощью мешков с песком и каменных блоков, становится дом цыгана Августа. Мимо нас один за другим проезжают грузовики, трактора, легковушки. Почти у каждой прицеп или телега. В каждой – люди. Наши друзья, знакомые, соседи. Но мы не прощаемся, у нас нет времени на прощание. Мы лишь иногда устало и безразлично смотрим вслед габаритным огням очередного трактора. Неожиданно один из грузовиков тормозит. Из кабины выскакивает Марко.

–Слава, друже, – обнимает он меня. Мы молча сжимаем друг друга с какой-то несвойственной мужчинам страстью. И я вдруг замечаю, что Марко совсем немолод. Его иссеченную морщинами кожу под глазами, желтые в прожилках глаза, седину.

Мы прощаемся, почти без слов. Все они лишни и пошлы. Он уезжает, а мы остаемся. Это война. Это нормально.

–А где твой автомат? – спрашиваю я его скорее от стремления перебить

тягостное молчание, чем из озабоченности.

–Гражданским докторам автоматов не дают, – хмыкает Марко.

И тогда я снимаю с плеча свой «М-70» – югославский вариант «Калашникова».

–Бери, Марко. Всякое может случиться в дороге.

В доме Августа меня ждет гранатомет и трофейный чешский «Скорпион». Мне хватит. Марко берет автомат. Потом еще раз обнимает меня.

–Только когда будешь стрелять, тряпку из ствола вытащи, – напоминаю я.

От запотевания я всегда затыкаю ствол обрывком тряпки. – Масло достанешь где-нибудь сам. Я его вчера хорошо смазал. На пару дней хватит.

Вместе с автоматом я отдаю ему подсумок с магазинами. Марко откуда-то из-под куртки извлекает плоскую серебряную фляжку. Свою гордость. Ему ее когда-то подарил отец на окончание института. Отвинчивает крышку, протягивает мне. Я глотаю крепкую обжигающую ракию. Потом отдаю ему. Он тоже делает глоток и вновь протягивает флягу мне.

–Бери, брат. Извини, автомата у меня нет. Только ракия и эта фляга. Дарю.

–Где Злата? – не выдерживаю я.

–В кабине. Позвать?

–Не надо. Будь жив, Марко!

–Возвращайся, Слава!

Потом я долго смотрю из ворот, как госпитальный грузовичок выбирается на дорогу и как наконец, мазнув торопливо меня на повороте лучами фар, скрывается за перелеском. К рассвету село опустело и как-то мертвенно замолкло. Ни лая, ни мычания, ни хлопка дверей, ни голоса. Жизнь ушла. Остались только мы. Но мы не жизнь. Мы солдаты. Мы будем убивать, и нас будут убивать. Здесь – поле боя.

Я меланхолично прикладываюсь к фляге Марко. Чуть-чуть, для согрева крови. Зябко. То ли от утренней свежести, то ли от ожидания боя. Я жду. В душе какое-то странное опустошение и смирение. Рядом дремлет Серега. Чуть дальше у бойницы возится с пулеметной лентой Игорь.

...Где-то далеко отсюда, в кабине грузовика Злата. Я думаю о ней. О том, что, может быть, Марко похвастается ей моим автоматом. И может быть, ей хватит догадливости понять, что значит тряпка в стволе и свежая смазка внутри...

А если не догадается, то, в сущности, даже хорошо. Все правильно. Все так и должно быть. Какая мы с ней пара? Куда бы я ее увез? В Москву? Где я был бы обычным мелким коммерсантом-спекулянтом? Так ведь, в сущности, правильно называть то, чем я занимаюсь в России. В Москву – эту девочку-принцессу?

К безумным ценам, к чужим «Мерседесам», к кабакам, к казино, к моей подержанной «шестерке» и двухкомнатке на одной из окраин?

Наверное, это обычная трусость. Я просто боюсь. Я боюсь ее потерять в Москве. Ведь чтобы не потерять ее, я должен измениться сам. Или, что вернее, должен изменить Москву. Изменить Россию.

Иначе, я боюсь, что из Златы однажды получится та, московская, с ее истериками, изменами, слабостью и самовлюбленностью. Впрочем, что мне на московскую пенять? Именно такую ее я и любил много лет. Точнее, не такую, а ту, которой она была со мной, ее сущность – дикую, сумасбродную, отчаянную. Все остальное в ней от цивилизации нашей вырожденческой, калечащей мужчин и женщин, уродующей их души и сердца.

И потому, наверное, мне повезло. Мне хватило сил вырваться из этой цивилизации. Я сижу на далекой войне в чужом доме, который мы превратили в крепость, в моих руках оружие. И никто не знает, что будет со мной к вечеру. Буду ли я вообще к вечеру жив. И я спокоен. Может быть, от того, что мою судьбу определяют не деньги и не чьи-то законы, а сила рук моих друзей, меткость глаз и простое солдатское везение.

Я вновь отхлебываю из фляги. За Марко, за Бабюка, за Злату, за ту, московскую.

Эх, а все же неплохо было бы вернуться домой с принцессой. Как в сказке про Иван-царевича. В ядреный мороз, да по снегам. И сказать ей: «Это и есть моя Россия – бесконечная, морозная, великая». В конце концов, на одной Москве свет клином не сошелся...

– Эй, Влад, готовь «шайтан-трубу» – танки!