Текст книги "Давно закончилась осада... (сборник) "

Автор книги: Владислав Крапивин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 49 страниц) [доступный отрывок для чтения: 20 страниц]

– Я сейчас! – Коля рывком прогнал из ног усталость, скачками пересек пляж. До качуна было саженей пять. Коля по каменным выступам ринулся вверх (хорошо, что босиком, ноги не скользят!).

Качун торчал не прямо над пустотой, а над узким известняковым выступом. Тот был, словно нижняя губа, а качун – верхняя. Когда он, покачиваясь, опускался, то как бы замыкал щелястый рот. Понятно, что в этом «рту» лежала самая густая тень.

Коля лег на «нижнюю губу» животом. Верхняя нависла над ним, почти коснулась спины.

– Сашка, смотри, чтобы какой дурак не прыгнул сверху! – И добавил про себя: «… а то как гусеницу».

– Коленька, не надо-о!

«А-а-о-о…» – разнеслось меж обрывов.

– Не бойся, я быстро!

И опять задергал ногами, ввинтился в темноту.

Он правильно догадался! Каменный «рот» не смыкался вблизи, за ним начиналась «глотка». Этакая округлая щель длиной в аршин. А потом небось и расширяется!

Но из черноты тянуло холодом и такой жутью, что Коля понял: соваться одному – себе дороже. Сбивая на животе рубаху, он выбрался на солнце. Спрыгнул на уступ ниже каменных губ.

– Саш, иди сюда!.. Прихвати мою сумку и башмаки, чтобы не возвращаться!

Саша послушалась. Скоро она часто и пугливо дышала рядом.

– Ты какой-то… совсем не думаешь, да? Суешься, куда не надо! А если он качнется!

– Разве он сам по себе качается?

– А вдруг!

– Такое «вдруг» не бывает… Саша, там проход. Я видел, вот Ей-Богу! Наверно по нему и ушел Новосильцев с матросами.

– Ну и пусть ушел. А ты не ходи! Страх такой…

– Опять?.. Да ладно, не пойду. Это же надо готовить специально, потому что тут должна быть экспедиция.

– Чего там искать-то? Они все равно давно ушли.

– А если как раз там закопали флаг и журнал… и золото?

– Да ну тебя! А если сгинешь там?.. Колька, не вздумай! А то я тете Тане скажу, пусть она тебя взгреет! Вот!.. И можешь меня потом хоть со свету сжить.

Конечно, никому она ничего не скажет. Но вся изведется от страха. Или (что еще хуже!) полезет следом, не отступится. А разве это девчоночье дело!

Коля засмеялся как можно беззаботнее:

– Да пошутил я, никуда не полезу. Что там делать-то? Только шишки набивать. Да еще скелет какой-нибудь под ноги попадется…

– Ой, страх какой!

– Ты снова? Ну, все! Подставляй нос.

– Я больше не буду.

– Подставляй, подставляй! – Коля с самым беспощадным видом сложил пальцы для щелчка. – И стой крепче, не слети вниз…

Саша покорно опустила руки. Зажмурилась. Конопушки сбежались на боязливо сморщенной переносице. Коля… коротко вздохнул, вытянул трубкой губы и, ужаснувшись тому, что делает, чмокнул Сашу в загорелую щеку.

Она широко открыла глаза:

– Ой…

У Коли колотилось сердце. В ушах стоял комариный писк.

– Зачем ты… – шепотом сказала Саша. Густой румянец смешался с загаром.

– А что… – сипло сказал Коля. Он смотрел на свои босые ноги.

– Это же… так нельзя…

– Отчего же нельзя… если…

– Что… если… – Саша опустила лицо. Кажется она не очень рассердилась.

– Если… ты мне нравишься, – выговорил Коля с последними остатками смелости.

– Ну… и все равно. Это нехорошо.

– Отчего же нехорошо?

– Потому что… это лишь большие так делают. А мы ведь…

– И не только большие. Такие, как мы, тоже. Только не говорят другим.

Она чуть-чуть (или показалось?) улыбнулась, не поднимая ресниц:

– Откуда же ты тогда знаешь? Если не говорят…

– Ну… иногда все же рассказывают. Только редко.

– Это самые бессовестные болтуны. Фрол, небось…

– И не Фрол вовсе! Мне один взрослый знакомый признался про себя. Американец…

Саша вскинула глаза. В них даже слезинки блеснули. И горький упрек: «Ну, ты уж совсем…»

– Да правда же! – Коля отчаянно перекрестился, вскинув лицо к небу. – Пусть меня бомба разорвет, если вру!.. Его зовут Сэм. То есть Сэмюэль. Он турист. Я водил его по городу. А он вспоминал свое детство… Ты послушай!

НИТЬ ОТ ВОЗДУШНОГО ЗМЕЯ

Это случилось за две недели до прогулки в Херсонес.

В то утро ждали туристов сразу с двух пароходов – английского и американского.

Английский «Ройал стар», своим рангоутом похожий на фрегат, уже четвертые сутки торчал на Северном рейде, у входа в Сухарную бухту, но до сих пор с него никто не сходил на берег. Городские власти всех рангов терпеть не могли англичан и привычно чинили экипажу и пассажирам всякие препятствия. То, будто бы, неправильно оформлены карантинные документы, то не в порядке судовые бумаги, то что-то неладно с паспортами пассажиров. Придирки, надо сказать, часто были несправедливы. Но что поделаешь, такое отношение к сынам Альбиона сохранилось в городе со времен осады. И не потому, что были они тогда врагами, а потому, что, не проявляя большой доблести в ратных делах, чванливость демонстрировали сверх меры…

Возможно, портовое начальство мариновало бы «Ройал стар» еще, но стало известно, что среди пассажиров есть жители Франции, а к французам отношение, как известно, было иное…

А ночью из Босфора пришел американский «Грейт Миссури», совершавший путешествие из Штатов в Европу. Ему тут же позволено было стать на якорь напротив развалин Николаевской батареи, чтобы шлюпочный путь от парохода к пристаням был самый короткий. И пожалуйте на берег, никаких проверок. Потому что американцы были друзья. Во-первых, Россия никогда не воевала с Америкой. Во-вторых, Соединенные Штаты недавно сделали то же, что и наша империя – избавились от рабства. Правда, у нас это случилось по воле государя, а в Америке царя не было, и поэтому там пришлось изрядно повоевать, прежде чем крепостники-плантаторы поняли, что время кнутов и цепей кончилось навсегда.

Русские очень близко принимали к сердцу события этой войны. Несколько наших корветов даже ходили в Америку, чтобы поддержать северные штаты в борьбе с рабовладельцами-южанами, которые назывались «конфедераты». Правда, в военные действия не ввязывались, но, как говорится, «дали кой-чего понять»…

Все это делало американских туристов желанными гостями.

…Шлюпки с туристами обычно швартовались в Артиллерийской бухте у специального причала. Случалось, подходили и к Графской пристани, но в Артбухту чаще. Коля, Фрол, Поперешный Макарка и Федюня со своим «товаром» заранее заняли места на ракушечном парапете вблизи от пристани. Жени с ними не было – уехал к тетке в Ялту. Ибрагимка помогал в лавке деду. Савушка с вечера маялся животом (переел незрелых слив) и мать его сегодня не пустила.

По соседству оказалось немало знакомых и незнакомых мальчишек (да и девчонок тоже). Но Коля с друзьями успели прежде других и заняли самое удобное место – у ступеней, что вели от причала на набережную. Не один турист не минует этот широкий каменный выступ на повороте.

Разложили свое добро: грудки круглых пуль, полушарок и минек, осколки, гудзики, значки и пряжки с фуражек и мундиров. Были тут и более редкие вещи. У Федюни, например, медная рукоять французской сабли с остатками темляка, у Фрола сломанный английский тесак, у Коли тяжелая белая медаль с вензелем королевы Виктории на лицевой стороне и выпуклым изображением индийского храма на обратной. Коля нашел ее недавно на «чужой территории» вблизи Третьего бастиона…

Шлюпок долго не было. Солнце поднялось уже высоко и грело изрядно. Высвечивало над берегом склоны Хрустального мыса. Никакой «хрустальности» в мысе не было. Он напоминал громадного горбатого зверя, прилегшего у моря. Сквозь его пыльно-зеленую шкуру желтели голые ребра камней.

В прозрачной зелени воды неподвижно висели медузы. У берега под мысом стояли несколько рыбачьих шхун с черным рангоутом и такелажем, от них ощутимо пахло нагретой смолой. За крайней шхуной был виден изогнутый форштевень «Кургана» – бывшего «Македонца».

Наконец с каменных глыб взорванной батареи закричали, замахали маленькие ребятишки, специально поставленные для сигналов. Первый вельбот, равномерно махая желтыми длинными веслами, вошел в бухту. Над ним густо пестрели разноцветные зонтики и шляпы. И вот вельбот прильнул бортом к дощатым мосткам (доски под гостями начали прогибаться). Повизгиванья, смех. Шляпы и зонтики, светлые сюртуки и пышные платья, трости и веера двинулись вверх по ступеням.

– О-о, souvenirеs!..

– Les petits commerçantеs!

А иногда по-русски:

– Мальтчик, сколько есть стоит этот троф-фей?

Тут главное успевай ответить каждому и не пропусти выгодного покупателя. Мальчишки иногда на пальцах, иногда словами бойко объясняли, что три пули – копейка, осколок средних размеров – три копейки, а вот этот (похожий на скорлупу кокоса) – пятиалтынный.

– Что есть пья… ти… лтын?.. О, это не совсем мало!

– Ну и не совсем много. Ты, месье, иди полазай сам по бастионам, тогда узнаешь…

– О, бастион – это да, это les Braves c’est le Sort!..

Коля, если был вместе с ребятами, не пользовался французским, это было бы как-то нечестно. Так же, как другие, жестикулировал, вскидывал растопыренные пальцы, мотал головой, если давали слишком низкую цену. А по-иностранному только: «Мерси, мадам… Сэнкью, сэр…»

Лишь один раз он «открылся» и поговорил с пожилой французской парой – помог Савушке получить двугривенный за пробитую солдатскую фляжку. Он сообщил почтенным супругам из Нанта (крайне изумленным!), что фляжка найдена у оборонительной башни Малахова кургана, где в последний день обороны было самое пекло, и продырявлена она самодельной полусферической пулей, каковые пули русские солдаты отливали прямо в траншеях, когда не хватало боеприпасов.

Насчет пробоины была, возможно, правда, а все остальное – беспардонное вранье. Фляжка была английская, а британцы, как известно, Малахова кургана не нюхали. Но Савушка так сиял, получив серебряный двугривенный, что Коля не испытывал ни малейших угрызений совести за свою фантазию. Дома Савушка гордо отдал матери заработанные деньги, был расцелован и обласкан («Смотри, дед, еще один помощник растет») и получил в награду пятак. На него он купил в лавке Ибрагимкиного деда кулек леденцов и полдня гордо угощал приятелей.

Сейчас Коля успел продать полдюжины пуль и гудзиков и мятую бляху от сардинского ремня (за пятак), когда в трех шагах от него остановились двое. Один – кругловатый, в соломенном канотье, светлом пиджаке и канареечном жилете. Второй – весь в темно-сером, в цилиндре, высокий, с длинным лицом и рыжеватыми бакенбардами. Они беседовали по-французски. Кругловатый похохатывал, длинный отвечал коротко. Он говорил с акцентом – видно было, что англичанин.

Француз, хохотнув очередной раз, взял англичанина под локоть и подвел к ребятам. Точнее – прямо к Коле.

– Вот вам и первая картинка здешней экзотики, дорогой мистер Брайтон…

Англичанин рукой, затянутой в серую перчатку, перехватил трость и гнутой рукояткой осторожно поворошил Колин товар. На самого Колю он, кажется и не взглянул, но глянул на француза и заметил:

– Вам не кажется, месье Дюваль, что хозяин этих сувениров мог бы сойти за английского мальчика? Если бы не был столь растрепан и помят…

– Хо-хо… Юнги на пристанях Темзы бывают не менее помяты и лохматы!

– Пожалуй, вы правы… Гм… смотрите-ка… – Согнувшись, мистер Брайтон взял в лайковые пальцы медаль. – Вы знаете, месье, что это?

– Хо! Понятия не имею!

– Такими медалями награждали солдат британских колониальных полков за участие в боях с индийскими повстанцами. Видимо, она принадлежала ветерану войск ее величества… Представьте, какая горькая судьба. Явиться на эти дикие берега, под стены варварского города, чтобы потерять прежние славные награды и, скорее всего, жизнь… И то, что город был в конце концов взят, – слабое утешение…

«Ну, всё! Пора» – понял Коля. Зря он, что ли, учился изъясняться на языке Руссо и Лафонтена? Он поставил левую пятку на парапет, сцепил на колене пальцы, уперся в него подбородком. Поднял глаза на француза.

– Месье, спросите вашего английского друга, почему он решил, что этот варварский город был взят?

Поняли, кажется оба.

– О!.. Хо-хо! – это, конечно, месье Дюваль. Англичанин сохранил невозмутимость, лишь приподнял под цилиндром бровь:

– А разве нет?

– А если да, то почему же мистер Брайтон ходит здесь не как победитель, а как турист?

Англичанин выпрямился и сказал с высоты роста:

– Это следствие великодушной европейской политики… если русский мальчик, понимает, о чем речь.

– Русский мальчик не понимает, – сообщил Коля, не меняя позы и взгляда (а на щеках холодок), – почему господа считают, что они взяли город. Всем известно, что русская армия сама оставила южную сторону и отошла на северный берег, чтобы закрепиться на новых позициях. Союзники их даже и не пытались штурмовать… Французам удалось штурмом взять Курган, но вот и всё. А храбрым солдатам ее величества в этой кампании вообще ни разу не везло…

Коля выговорил это, почти не сбиваясь и достаточно хладнокровно. Хладнокровие по-прежнему сохранял и англичанин (а француз – тот аж подпрыгивал от веселого возбуждения). Брайтон рукоятью трости потрогал бритый подбородок. Глянул на Дюваля.

– Не правда ли, месье, такое умение постоять за честь соотечественников достойно понимания?.. Спросите у юного россиянина (на вас он смотрит более дружелюбно), сколько он хочет за эту свою находку. И скажите, что я не собираюсь торговаться… – Джентльмен все еще держал медаль в лайковых пальцах.

Коля прыгнул с парапета, встал, положив локоть на ракушечный столбик, изогнул талию с изяществом инфанта. Посмотрел между англичанином и французом, на рыбачьи шхуны.

– Гость нашего города мистер Брайтон может взять эту вещь просто так, на память. Возможно, она принадлежала его знакомому… которого, кстати, никто не звал на наши дикие берега.

Англичанин, не меняя выражения лица, аккуратно согнулся. Аккуратно положил медаль рядом с пулями и осколками. Неторопливо выпрямился. Глядя Коле в лицо, коснулся двумя пальцами полей цилиндра. И пошел прочь – прямой и невозмутимый, как циркуль. А Дюваль на прощанье торопливо развел руками: что, мол, поделаешь с этой британской гордостью.

Мальчишки всю перепалку выслушали с открытыми ртами.

– О чем это ты с ними? – слегка завистливо спросил Фрол.

– Да ну их… Все еще считают себя полными победителями. Забыли, как их тут чистили в хвост и в гриву.

– Ты с ними говорил… будто барон какой-то… – заметил Фрол со смесью уважения и насмешки.

– Почему «будто»? – хмыкнул Коля. – я и есть барон.

– Ох уж!..

– Ничего не «ох уж», – небрежно отозвался Коля. Запал недавнего спора с иностранцами еще не угас в нем. А насмешка Фрола слегка разозлила. – Барон фон Вестенбаум, последний представитель старинного обрусевшего рода. Черный с золотом дуб на зеленом поле, девиз: «Верность и прочность». По латыни, конечно…

Федюня и Макарка, слушали, мало чего понимая. Фрол неуверенно сказал:

– А чего ж ты тогда… Лазунов?

– Это тетушкина фамилия. По закону нельзя сразу в двух школах, вот она здесь и записала меня Лазуновым. А в гимназии – Вестенбаум.

– Фон? – язвительно сказал Фрол.

– Представь себе… Не веришь, спроси в гимназии. Если будешь в Симферополе, зайди и спроси.

– Ага, когда я там буду… И кто нас пустит в гимназию, с таким рылом… Это же не «ваше сиятельство»…

Пассажиры первой шлюпки уже ушли с пристани, вторая еще не подошла, можно было переругиваться, не отвлекаясь на торговлю.

Коля, демонстрируя хладнокровие (как недавний англичанин), разъяснил:

– Баронам не говорят «сиятельство», не велик титул. Достаточно «благородия».

– Виноват, ваше благородие!

– Тимберс, – сказал Коля и спиной оттолкнулся от столбика.

– Чего?

– Давай я оставлю в сторонке «фона» и «Вестенбаума». Пойдем вон за сарай, стыкнешься с Лазуновым. Думаешь, если выше на полбашки, значит, можешь болтать языком как рында-булинем? Я тебе теперь не тот, что осенью…

Коля понимал, что Фрол сильнее, но страха сейчас не было ни крошки.

– Вы чего! – взвился Поперешный Макарка. – Забыли, что обещались еще зимой жить без ссоры-драки?!

– Пусть тогда не скребет, – буркнул барон фон Вестенбаум и босой пяткой стукнул о парапет.

– А я чего. Я только спросил, – добродушно объяснил Фрол и щелкнул себя по губе. – «Фон» так «фон», мне жалко, что ли…

Снизу от пристани двинулась новая компания пассажиров. Видимо, с американского парохода. Более шумные, чем недавние европейцы, в более пестрой и свободной одежде. На мужчинах широкие шляпы, у многих вместо галстуков цветные, небрежно повязанные платки… Американцы, бесцеремонно отодвигая друг друга локтями, обступили мальчишек с их товаром. Торговля пошла громкая и азартная. Русские деньги были не у всех. Предлагали американские центы, английские пенсы, французские су и франки, греческие драхмы и даже какие-то монетки с арабской вязью. Ребята не отказывались. Брали всякую «деньгу», прикидывая по размеру и весу ее стоимость в копейках.

После можно будет обменять иноземную валюту у небритых жуликоватых дядек, что ждут иностранцев у гостиничных подъездов и трактирных дверей. Эти дядьки всегда норовят надуть мальчишек, ну да «мы тоже не лыком шиты».

Колина колониальная медаль мигом ушла за серебряный доллар. Коля уступил ее рыжебородому здоровяку, который оказался из Канады и слегка понимал по-французски. Коля доступно изложил ему историю медали, которую только что слышал от мистера Брайтона. Бородач пришел в восторг, похлопал Колю по плечу, сунул ему монету и бросился догонять спутников. Коля слегка озадаченно вертел доллар с отчеканенным профилем Джорджа Вашингтона и пытался понять: совершил ли он выгодную сделку или оказался в дураках?

– Простите… Я случайно услышала, что вы говорите по-французски… – раздался рядом с Колей чистый голосок. Он вскинул глаза. Перед ним стояла девушка в бело-розовом полосатом платье, в похожей на скомканную газету шляпке и с кружевным зонтиком у плеча. У нее были темные локоны и веселые серые глаза. Коля впервые за все лето застеснялся пыльных босых ног. Соскочил с парапета.

– Да, мадемуазель… Я могу быть чем-то полезен?

– Право, я даже не знаю… Я и мой спутник с парохода «Грейт Миссури»…

За девушкой возвышался крепкий румяный мужчина лет тридцати. С шапкой русых волнистых волос и такими же светлыми усами (их концы были чуть загнуты). Он был без галстука, воротник белой рубахи свободно лежал поверх серой куртки, похожей на матросскую. Смотрел незнакомец добродушно и с легкой виноватинкой: ничего, мол, я не понимаю…

– Значит, вы не из Франции? – уточнил Коля.

– О нет! Мои родители да, из Марселя, но они давно переехали в Штаты и я родилась уже там. А мистер Клеменс вообще всеми корнями в Америке… – Она живо оглянулась на спутника. Тот, видимо, решил, что его представляют юному торговцу сувенирами и нагнул голову:

– Сэмюэль… о Сэм…

– Он говорит, что его можно называть просто Сэм, – разъяснила девушка. – А я… мадемуазель Софи, если угодно. Простите, а как ваша имя?

– Николя, – сообщил Коля и поморщился. Но что он мог еще сказать?

– О, Николя… А можно «Ник»? Как это принято в Америке.

– Разумеется! – обрадовался Коля.

Мадмуазель Софи обернулась к Сэму и указала на Колю:

– Ник…

– Ол райт! – Сэм протянул мимо девушки ладонь. Она была широкая и твердая. Сэм крепко потряс Колину руку – так, что она чуть не выскочила из плечевого сустава. Коля осторожно освободился и спросил:

– Вас, наверно, интересуют сувениры?

– Да… и они тоже, – кивнула Софи. – Но прежде всего мы хотели бы видеть интересные места. Мы много читали про осаду. Она чем-то похожа на нашу недавнюю войну…

– В которой освобождали негров?

– Да-да… Но мы не хотели бы ходить с толпой. Тем более, что мы уже отстали… Не могли бы вы показать нам знаменитый Малахов курган и… вообще, что сочтете нужным. Вам, наверно, известны здешние примечательные места?

– Конечно, мадемуазель!

Прогулка обещала быть интересной. Софи и Сэм казались славными. К тому же – из-за океана, из тех краев, где индейцы, Кордильеры, мустанги, Ниагара…

Софи обернулась к Сэму и что-то пощебетала по-английски. Сэм ответил, озабоченно сведя брови.

– Он говорит, что будет несправедливо, если из-за прогулки ваша коммерция потерпит убыток. Во сколько вы оцениваете весь свой товар?

Будь это англичане или даже французы, Коля не постеснялся бы. Но сейчас он сказал честно:

– Все вместе где-то не больше полтинника. Если вот с этой скорлупой… – и качнул пальцем тяжелый осколок бомбы.

Оказалось, что американцы запаслись русскими деньгами еще у стамбульских менял. Софи аккуратно отсчитала Коле пять новеньких гривенников, а Сэм обрадованно завязал все сувениры в узелок – в ту ситцевую тряпицу, на которой они были разложены. Затолкал узелок в нечто похожее на маленький саквояж (он снабжен был ремнем, чтобы носить на плече).

Они зашагали втроем. Софи посередине, Сэм слева (под руку с ней), Коля справа – чуть забегая вперед и оглядываясь. Вышли к оконечности бухты, свернули от рынка налево. И еще раз налево. Двинулись вдоль трактиров, лавочек и мелких гостиниц, что облепили исполинские развалины Николаевской батареи. Справа зеленел всяким чертополохом и желтел проплешинами Городской холм. Кое-где на нем алели крошечные маки.

Коля вел себя как добросовестный проводник. Показал и недостроенный храм-усыпальницу на вершине холма, и памятник Казарскому среди молодых акаций на Малом бульваре, и уцелевший дом Морского собрания, где во время осады был перевязочный пункт – печальное хозяйство знаменитого хирурга Пирогова.

Через площадь вышли к Графской пристани с ее белой колоннадой и спасенными при осаде двумя статуями и львами. По широкой лестнице спустились к причалу. Под теплыми досками настила хлюпала мелкая волна. Иногда выплескивалась через щели и прохладно щекотала ступни. Мадмуазель Софи весело ойкала и подбирала оборчатый подол, показывая белые башмачки с кнопками. Яличники хриплыми голосами наперебой зазывали пассажиров. Пахло копченой скумбрией – ее тут же продавали словоохотливые тетки. Толстый городовой в белой рубахе и при сабле покрикивал на теток, чтобы убирались – не положено, мол. Те отмахивались.

Коля среди яличников увидел знакомого.

– Василий Андреич, туристов везу на Корабельную. Из Америки…

– Ишь ты! Ну, хоть из Америки, все равно пятачок. Не обеднеют, небось.

Коля отдал свой пятак – тот, что получил за сардинскую бляху. Мадемуазель Софи, увидев это, замахала руками, полезла в усыпанный бисером ридикюль. Коля решительно покачал головой. Ему нравилось быть хозяином.

Ялик резво запрыгал на мелкой зыби.

Коля не забывал про свою задачу и здесь.

– Вот это, на мысу, Павловский форт. А слева, на том берегу, Михайловский. К нему во время осады протянули наплавной мост, по которому отошла армия…

Софи быстро переводила Сэму Колины слова. Он понятливо кивал (видимо, слышал про мост раньше). И улыбался Коле глазами.

– Ловко ты с ними чешешь языком, – уважительно заметил Василий Андреич.

– О чем это он? – спросила мадемуазель Софи.

Коля перевел.

– А где вы учились языку?

– Дома…

– О-о… Вы родились в этом городе, Ник?

– Нет, мы переехали сюда прошлой осенью. Из Петербурга… Но я уже привык здесь…

– Вы, наверное, сын моряка?

– Я сын морского врача… А здесь при осаде погиб мой дядя.

– Как жаль, что Франция и Россия оказались здесь врагами, – вздохнула Софи. И перевела Сэму. Тот что-то ответил.

– Сэм говорит, что война это вообще… не знаю даже, как сказать… Сэм, ну как вы можете! Такие выражения при ребенке!.. Конечно, не стану переводить!

– Скажите Сэму, что я понял, – насупленно улыбнулся Коля. – И что согласен…

Ялик ткнулся у к низкому пирсу у Корабельного берега. Отсюда тянулся проход между каменными белыми стенами. Длинный, чуть не с версту. У стен синел цикорий и росла высокая трава, похожая на крошечные пальмы. С виду красивая, но если сорвешь и разотрешь между пальцами – запах ужасный. Растение это потому и называли вонючкой. Коля это рассказал Софи, а слово «вонючка» перевел деликатно – «неприятный аромат».

Софи все пересказывала Сэму. Тот вдруг заметил:

– Какая длинная дорога…

– Да, это не очень-то интересный путь, – виновато отозвался Коля. – Но зато самый короткий до Малахова кургана.

Сэм, улыбаясь, и глядя на Колю, сказал несколько длинных фраз.

– Он говорит, что не считает дорогу скучной. Она напоминает ему детство. Рядом с его городком были похожие заборы, они огораживали выгоны. По такому проходу Сэм с приятелями бегал в ближний лес, когда удирал с уроков… А вы убегаете с уроков?

– Иногда, – уклончиво отозвался Коля, чтобы не выглядеть пай-мальчиком. И перевел разговор на другое: – Мадемуазель, наверно, невеста мистера Сэма?

– О нет! Мы просто друзья. Познакомились только на пароходе. Мистер Клеменс удивительный рассказчик, а я… видимо, благодарная слушательница… Я чуть не умерла от смеха, когда слушала его историю про новобранцев из Алабамы в военном лагере…

– Значит, Сэм все же был на войне?

– Немного. В армии конфедератов…

– Но… ведь конфедераты воевали за рабство. Неужели он… – в угасшем голосе Коли прозвучало нешуточное огорчение. Софи перевел Сэму. Тот подергал себя за ус. И опять долго говорил на ходу, поглядывая на Колю.

– Ник! Сэм объясняет, что никогда не стоял за рабство. Среди негров у него немало друзей, а в детстве он даже помог одному бежать в северные штаты – раздобыл для него лодку и одежду. Но все не так просто. Он южанин и говорит: что хорошего, когда на твою землю вторгаются солдаты-янки, топчут поля, жгут дома. Северяне – они ведь тоже не ангелы… Впрочем, Сэм очень скоро покинул армию и стал корреспондентом… А самое главное, Ник, (я в этом убедилась) он остался мальчишкой, который всегда готов устраивать неграм побеги, играть в пиратов и совать нос куда не следует. Поэтому за ним нужен глаз да глаз… – И она погрозила усатому другу пальцем.

Софи оказалась права. На Малаховом кургане Сэм в самом деле повел себя как мальчишка. Он лазал по кустам и брустверам, садился верхом на пушки, разгребал башмаками сухую глину, отыскивая пули и осколки. И надо сказать, ему везло! И он радовался совсем как школьник.

– Ол райт, Ник! Теперь мы сядем на пристани рядом и откроем общий бизнес! А?

Оказавшиеся рядом туристы поглядывали на шумного американца со сдержанным неодобрением. К счастью, в этот час народу было еще немного.

Наконец, когда уже спустились с кургана, Сэм отыскал толстенную, похожую на колотушку кость.

– О! Это наверняка обломок французского полковника.

– Как вам не стыдно, Сэм! – возмутилась Софи. – Положите в траву эти… останки…

– Это кость лошади, – снисходительно сказал Коля. Софи насмешливо перевела.

– Я знаю, Ник! – не смутился Сэм. – Но я не для себя, а для мистера Блюхера, своего соседа по каюте.

– Он все равно не поверит… про полковника…

– Неважно! Главное, он сделает наклейку. Он собирает коллекцию для старой тетушки, которая должна ему оставить наследство. Тетушка сходит с ума от заморских экспонатов и верит всему! – И он запихал в саквояж кость несчастной кобылы, посмертно возведенной в офицерский чин.

– Я вам говорила, Ник… – шепнула Софи.

Потом они пешком двинулись мимо остатков Третьего бастиона, вдоль полузасыпанных траншей и батарей. Пересекли глубокую Лабораторную балку, перешли Пересыпь, где еще заметны были остатки батареи Сталя. И наконец по вырубленной в пластах известняка лестнице поднялись к площади, где белели развалины городского театра. Американцы держались молодцами. Софи только с сожалением поглядывала на усеянный колючками и перемазанный сухой глиной подол.

Коля тоже почти не устал. К тому же, он был здесь хозяин.

– А вон там, за театром, дорога к Мачтовому бастиону. На нем воевал граф Лев Толстой, который написал про Севастополь и еще много чего… Это совсем недалеко.

– О да! – закивал мистер Клеменс. – Мы должны туда… непременно… – И вдруг что-то тихо сказал Софи.

– Сэм говорит, что просит у вас прощения, Ник, – сообщила она.

– За что? – изумился Коля.

– За несерьезное поведение. Он понимает, в какие героические места попал, но порой поддается своему легкомысленному характеру…

– Да ладно… – растерянно буркнул Коля. И повел легкомысленного Сэма и Софи на бастион – туда, где весной случилась стычка с «корабельщиками» и где взорвали гранату.

Здесь вперемешку лежали полуистлевшие мешки с землей, громадные корзины со щебенкой, орудийные стволы, разбитые лафеты. Между ними проросли высокие красноголовые колючки.

Спустились в ров.

Мистер Клеменс опять превратился в прежнего Сэма:

– Там что? – он азартно смотрел на квадратные норы.

– Минные галереи…

– Туда можно?

– Лучше не надо. Были случаи, когда люди терялись. А кое-кто даже подрывался.

– Но если недалеко…

– Сэм, – категорически произнесла Софи. – Если вы сделаете туда хоть шаг, я немедленно покину вас. И уведу Ника! – Она, забывшись сказала это по-французски, но тут же перевела.

– Слушаю и повинуюсь, – горестно покорился Сэм, это было ясно без перевода. Затем он все же сказал: – Чисто женская паника… У меня достаточный опыт подземных путешествий. Еще в детстве лазил… Рядом с нашим городком есть удивительнейшая пещера с массой запутанных коридоров, и вот мы с мальчишками… И не только с мальчишками кстати…

– С кем же еще? – подзадорила Сэма Софи, незаметно уводя его от опасного места. И, конечно, все переводила Нику.

– Если хотите знать, это история моей первой любви. Я был как Ник. И она… Ее звали Бетси… Чтобы показать, какой я герой, я увел ее в пещеру на прогулку и сделал вид, что заблудился. Бедная Бетси ударилась в слезы, но я поклялся, что отыщу выход, если она… да, если она поцелует меня. А я ее. И мы поцеловались и даже объявили себя обрученными, хотя не совсем представляли, что это значит… По правде говоря, я и в пещеру-то с Бетси отправился потому, что целоваться на свету у меня не хватало смелости… А заблудиться по-настоящему я не боялся, поскольку прихватил с собой моток толстой нитки от воздушного змея. Один конец привязал к кустам у входа, а другой незаметно разматывал за собой. Бетси ничего не заметила, потому что несла свечку и боялась, что она погаснет…

– А дальше что? – с неподдельным интересом спросил Коля.

– Потом, конечно, мы выбрались. И Бетси объявила меня героем и самым смелым мальчиком в нашем штате. И мы поцеловались еще… Но через месяц она с родителями переехала в Коннектикут, и это была моя первая в жизни душевная драма. Увы…

В конце этого рассказа они опять оказались на площади у театра. Здесь мадемуазель Софи увидела извозчика, который только что привез сюда троих англичан. И сообщила, что ноги у нее ничего не чувствуют и она умирает с голоду.

– Немедленно на пароход!.. Но сначала отвезем домой Ника, он устал не меньше нас…

– Мерси, мадемуазель Софи. Я живу совсем недалеко, мне проще пешком… Извозчик!

Тот послушно подкатил.

– Доставите господ на Графскую, там кликните им яличника, чтобы отвез на «Грейт Миссури»…