Текст книги "Бронзовый мальчик"

Автор книги: Владислав Крапивин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

– Может быть, показать ногу медсестре?

Салазкин сказал беззаботно:

– Не стоит, у меня ступня то и дело подворачивается, слабые связки. С возрастом пройдет… – Он согнулся, потер щиколотку. Волосы упали на лицо. Сквозь них он опять посмотрел на Кинтеля.

– Здесь калечат, здесь и лечат, – сказал Геночка. – Целых две травмы, не считая моральных.

– Геннадий Романович…

Зинаида Тихоновна не договорила. С вежливым "Разрешите?" шагнул в открытую дверь, мимо Геночки, человек в черной болоньевой куртке, с красным мотошлемом в руке. Молодой, с тускло-медным ежиком волос и пыльно-коричневым лицом. Сквозь этот налет или загар проступали темные веснушки. И глаза на таком лице казались пронзительно синими, с очень яркими белками.

Человек прошелся этими глазами по всем, кто был в кабинете. Сказал ровно и уверенно:

– Здравствуйте… Я не спрашиваю, сюда ли я попал, поскольку вижу Саню Денисова. Позвольте представиться. Вострецов Даниил Корнеевич, представитель конфликтной комиссии при областном Детском фонде. Так сказать, группа быстрого реагирования… Могу я поинтересоваться, что произошло?

С четверть минуты продолжалось общее удивление, обалделость даже. У всех, кроме Салазкина. Он поднялся со стула и не то чтобы заулыбался, а засветился весь. И Кинтель, глядя на него, тоже ощутил радость. Ничего еще он не понимал, но почуял, что дело, кажется, может обойтись без отца.

Первой пришла в себя Зинаида Тихоновна. Оно и понятно: будучи завучем, нервы натренировала она, как летчик-испытатель.

– Насколько могу судить, у нас ничего не произо-шло. По крайней мере, такого, что требовало бы присутствия… столь ответственных представителей.

– Боюсь, что здесь мы разойдемся во мнениях, – учтиво сообщил Даниил Корнеевич Вострецов. – Саня…

– Да! – звонко откликнулся Салазкин. – Почему нас допрашивают, как воров? И книгу отобрали! И… Даня говорит, что его ударили!.. Я принес ему из дому папину книжку почитать, а они… – У Салазкина со слезным дрожанием сорвался голос.

В наступившей тишине Вострецов раздельно про-изнес:

– Прошу прощения, но мне хотелось бы задать несколько вопросов.

– По какому праву?! – вскинулась Диана. – Кто вы такой?!

– Я ведь уже объяснил, кто я такой. Если угодно, вот удостоверения… члена комиссии Детфонда, нештатного корреспондента «Молодежной смены»…

– А вы нас не пугайте, молодой человек, – величественно произнесла завуч.

– О Господи!.. Ну почему, как начинаешь разговаривать с педагогами, сразу "не пугайте"? – В голосе Вострецова еле заметно заискрилась насмешка. – Я не пугаю, а выполняю свои обязанности, уважаемая Зинаида Тихоновна… Я ведь правильно назвал ваше имя? Я помню вас по выступлению на президиуме, вы очень убедительно говорили, что необходимо всегда соблюдать интересы детей…

– Вот об этом бы и написали в своей газете!

– Со временем, если пожелаете. Но сейчас я вызван по конкретному поводу.

– Да кто вас звал?! – взвилась опять Диана.

– Как кто? – удивился Вострецов.

– Я звал! – вмешался Салазкин. – Вы же слы-шали!

– Лихо… – сказал у двери Геннадий Романович.

– Значит, ты звонил не папе! – возмутилась завуч, и у нее перекосились очки. – Я так и знала! Какое ты имел право?

– А разве не имел? – удивился Вострецов. – Каждый ребенок вправе просить о защите, если…

– О защите от кого? – Зинаида Тихоновна пальцем укрепила на переносице очки. Успокоилась, глянула с укоризной и незыблемой правотой. – От своих учителей?

– Увы… – сказал Вострецов.

– Чем же мы обидели Сашу Денисова? – Она устремила очки на Салазкина.

– Не меня, а Даню!.. И почему не отдаете книгу?

Вострецов посмотрел на него, на Кинтеля, на учителей. Покачал снятым шлемом. Вздохнул:

– Насколько я понимаю, имело место следующее: несанкционированный обыск, изъятие не принадлежащей вам ценности и применение физических мер воздействия при допросе… Ибо иначе как допросом такую беседу не назовешь.

– Ну что вы такое говорите! – Зинаида Тихоновна от старательного пренебрежения сморщила лицо. – Диана Осиповна хотела выйти, попыталась отодвинуть мальчика с дороги, у нее сорвалась рука… Видите, она даже палец поранила о косяк…

– Гм… – Вострецов неуловимо повеселел. – А разве нельзя было попросить мальчика посторониться?

– Я спешила! – взорвалась Диана. – Я не могла оставаться тут, когда… этот… оскорбляет взрослых людей!

–  Взрослыхлюдей оскорблять, естественно, не следует, – согласился Вострецов. – А кого именно и как оскорбил этот ученик?

Возникло секундное замешательство. Но тут же насмешливо внес ясность Геночка:

– Ученик Рафалов назвал проходимцем Андрея Андреевича, будущего супруга Дианы Осиповны… вот его-с… Андрей Андреевич зашел навестить Диану Осиповну и, будучи работником следственного аппарата, принял посильное участие в разборе дела…

– Геннадий Романович! Это переходит всякие границы! Вы же педагог, а не… Вам совсем безразличны интересы школы! – Зинаида Тихоновна гневно уперлась в стол кулаками.

– Совсем не безразличны. Иначе кто бы мне мешал уйти в кооператив "Орбита", где зарплата в пять раз выше здешней? Пацанов только жаль…

Вострецов смотрел на Андрея Андреевича Глебова.

– Прошу прощения. Вы в самом деле следователь?

– Да. И я не видел причины, почему бы не помочь педагогам.

– Но такие процедуры, очевидно, должны оформляться юридически. Протокол и так далее…

Глебов хмыкнул и отвернулся: мелете, мол, че-пуху.

В Кинтеле кипятком взбурлила обида.

– Скажите, а следователь имеет право врать?

– В смысле?.. – спросил Вострецов.

– А вот он… сказал, что допрашивал Салазкина… то есть Саню, еще раньше. И будто Саня говорил, что не давал мне никакой книги! И выходит, что я украл… – (Ох, не разреветься бы! Вот будет скандал!)

Вострецов медленно, словно заболела шея, повернул голову к Андрею Андреевичу:

– Вы в самом деле так сказали мальчику?

Тот покачал ногой в замшевой туфле. Пожал плечами. Разъяснил снисходительно:

– Это был маленький психологический эксперимент. Что такого?

Вострецов мизинцем поскреб веснушчатый подбородок. Проговорил, тщательно подбирая слова:

– Я выполняю сейчас официальные обязанности, и только это обстоятельство не дает мне возможности присоединиться к энергичной и емкой характеристике, которую дал вам мой тезка Даня Рафалов…

Диана пискнула и кинулась из кабинета – Геночка еле успел отскочить. Глебов поднялся:

– Я полагаю, мы еще встретимся, гражданин… Вострецов, кажется?

– Полагаю, что встретимся, гражданин… Андрей Андреевич… – Вострецов посторонился, пропуская Глебова, который спешил за невестой. И сказал Зинаиде Тихоновне: – Думаю, что конфликт можно свести к минимуму, если мальчикам вернут книгу и портфель и если Дане Рафалову принесут извинения за… гм… попытку излишне резко отодвинуть его от двери… Впрочем, извиняться уже некому.

– Не нужны мне ее извинения, – сипловато сказал Кинтель.

– Даня, что у вас происходит с Дианой Осипов-ной? – произнесла Зинаида Тихоновна очень педагогическим тоном. – Может быть, есть смысл собраться и вместе выяснить раз и навсегда? А то она ужасно недовольна тобой.

Кинтель сумел усмехнуться:

– Мы по-разному относимся к "Тарасу Бульбе". И к казацким обычаям… А еще поспорили сегодня насчет картошки. В газетах пишут, что ребят запрещено посылать, а…

– А вас что, посылают? – быстро спросил Вострецов.

– Ага! Завтра. А ребята, конечно, зашумели. Потому что студенты недавно поотравлялись на полях, теперь, значит, нас…

– Какая чушь! – всполошилась Зинаида Тихоновна. – Это всего лишь на один день! На полдня! Шефы просили! На совершенно безопасное поле!.. Мы же не враги своим детям!

Вострецов медленно и веско проговорил:

– Существует указ Госкомитета по образованию, за-прещающий привлекать школьников к сельским работам в учебное время.

– Но как быть, если урожай…

– Пора уже понять, что спасать урожай и латать экономику страны детскими руками бессмысленно… Есть, кстати, и письмо Детского фонда на этот счет. Я не говорю уже о Декларации прав ребенка, ратифицированной Верховным Советом. Она тоже запрещает детский труд…

– Господи, да это же в плане трудовой практики! Для зачета… Да и ничего еще не решено. Скорее всего, никто никуда не поедет, погода портится… – И Зинаида Тихоновна устремила взгляд за окно, где светился безоблачный теплый вечер. Геннадий Романович тихо хмыкнул и ушел за дверь.

Зинаида Тихоновна обернулась к Салазкину с доброй укоризной:

– Ох, Денисов, Денисов… Неужели мы сами не сумели бы во всем разобраться? Устроил панику, сорвал с места человека…

– Ничего, работа такая… – сказал Вострецов. – Если позволите, ребята возьмут книгу и мы пойдем…

Из школы вышли втроем. У крыльца стоял мотоцикл – пыльная вишневая "Ява". "Могли угнать", – отметил про себя Кинтель. Вострецов словно услыхал эту мысль. Весело объяснил:

– Я попросил добровольцев покараулить… Спасибо, ребята! – Он помахал рукой. Из кленовой чащи (из засады) выбрались трое "продленочных" второклассников. Гордые такие…

Вострецов выкатил мотоцикл на обочину. Протянул Салазкину ладонь. Тот с размаху, весело вложил в нее свою ладошку:

– До встречи! – Сразу видно: хорошие знакомые.

Вострецов протянул руку и Кинтелю:

– Ну, будь здоров, тезка. Еще увидимся… – Он вскочил в седло и газанул с места. Умчался.

– Кто он такой? – спросил Кинтель напряженно. Потому что чувствовал себя виноватым. Портфель с "Уставом" оттягивал руку. (Сейчас проводить Салазкина до дому, отдать ему книгу – и с плеч долой.)

– Это… – начал Салазкин весело и вдруг притих. – Ой… папа…

От перекрестка шагал к школе профессор Денисов. Кинтель узнал его сразу. Салазкин шепотом сказал:

– Значит, правда приехал… Наверно, ему сообщили на кафедре, что кто-то звонил из школы, вот он и торопится…

– Хана, – выдохнул Кинтель.

Салазкин тряхнул волосами:

– Какая чушь! Папа, он все понимает… Даня, а можно будет сказать ему про фотографию и про шифр? Чтобы все объяснить…

– Говори, – печально разрешил Кинтель. И подумал: "Если поможет".

Тогда Салазкин закричал:

– Папа, мы здесь! – И, прихрамывая, побежал навстречу отцу.

МЫС СВЯТОГО ИЛЬИ

В старинный подсвечник на столе деда Кинтель вставил новую свечу. Зажег. Выключил во всей квартире свет. Настроился на таинственность… В дверь застучали. Кинтель чертыхнулся, пошел открывать. Это явился сосед Витька Зырянов.

– Айда на пустырь! Там наши парни костер жгут, картошку испечем. Вовчик Ласкутин гитару принесет…

– Некогда мне.

Витька глянул через плечо Кинтеля в комнату:

– У вас чё, свет вырубили? Почему свечка?

– Колдую, – сумрачно сказал Кинтель. – Дух пра-прабабушки вызываю. Спиритизм называется. Слыхал?

– Не-а…

– Ну ладно, гуляй…

Витька, однако, не уходил.

– А корешок твой новый, он ничего… крутой пацан. Мы в субботу с Бусей подходим на перемене, спрашиваем: "Ну чё, труханул тогда?" А он: глупый, говорит, тебя-то, говорит, я мог носом в траву положить за секунду… А Буся, зараза, ржет. Я говорю: "Ты, пионер, наверно, малость того, да?" А Буся: "Спорим на рупь, что Витьку не положишь?" Он и говорит: "Ну спорим. Только ты, Витя, не обижайся, пожалуйста". Культурно так… Я ему: "Ты сам потом не обижайся…" А дальше ничего понять не смог: ка-ак меня крутануло! И лежу – рожей в лопухах…

"Ай да Салазкин!" – весело подумал Кинтель.

– Рубль-то Буся отдал?

– Да он не взял! Засмеялся, а тут как раз звонок…

– Ладно, гуляй, – опять сказал Кинтель. И вернулся в полумрак. "Ай да Салазкин…" Однако даже такой приятной мыслью не хотелось разбивать прежнее настроение. То самое, со свечой…

Кинтель, конечно, играл. Потому что, если здраво рассуждать, заниматься расшифровкой было гораздо удобнее при электричестве. Но хотелось загадочности. Того состояния души, когда она откликается на зов приключений.

Хорошо, что деда не было дома, он позвонил, что вернется поздно. Никто не мешал. Текла Войцеховна из полутьмы смотрела с портрета на праправнука строго и выжидательно. Стало даже немного… ну не то чтобы страшновато, а слегка "замирательно". И хорошо.

Кинтель подтянул к столу дедово скрипучее кресло, забрался в него с ногами. Положил на сукно снимок вверх оборотной стороной. И медленно, в соответствии с важностью момента, снял со шпеньков узорчатые пряжки "Устава".

Да, книга была у него. Потому что там, на улице, отец Салазкина сказал мягко, но решительно:

– А "Устав" ты, Даня, возьми себе домой. На несколько вечеров… Возьми, возьми, не спорь. Тайны надо разгадывать обязательно… Признаться, мне и самому любопытно. Поделишься, когда расшифруешь? Если, конечно, там нет семейного секрета, который нельзя разглашать…

– Поделюсь, – буркнул Кинтель. Он был тяжело смущен всем случившимся. А Салазкин, тот, наобо-рот, – чуть не пританцовывал от радости, что так хо-рошо закончился разговор с отцом.

Разговора этого Кинтель не слышал. Потому что Салазкин убежал навстречу отцу, встал перед ним, взял его за бока, запрокинул голову и заговорил негромко и быстро. Один раз оглянулся на Кинтеля. Профессор Денисов тоже на него посмотрел. А потом всё смотрел на сына, не перебивал его долгую и, кажется, сбивчивую речь… Дальше случилось неожиданное: отец взял Салаз-кина пятерней за макушку, мотнул его голову, взлохматил сыну волосы. Кинтель стоял поодаль, но видел это отлично.

Салазкин весело затряс головой, ухватил отца за рукав пиджака, повел к Кинтелю. Тот – глаза в асфальт. Потом поднял.

Профессор Денисов сказал дружелюбным басом:

– А я вас помню, молодой человек. На теплоходе встречались. Ну здравствуй…

– Здрасьте…

– Александр мой изложил все события…

– Вы его не ругайте, пожалуйста, – давясь от неловкости, попросил Кинтель.

Александр Михайлович жизнерадостно сообщил:

– А я уже отругал! За то, что вокруг простой ситуации нагородил столько сложностей… Ладно, пошли, добры молодцы… – Одной рукой ухватил он за плечо сына, другой – Кинтеля. Пришлось шагать.

Кинтель сбивчиво проговорил:

– Сань, ты книгу возьми, положи в сумку…

Здесь-то Санькин отец и сказал, что не надо.

…Конечно, профессор Денисов понимал, что Даня Рафалов чувствует себя неуютно. И потому бодро заговорил с сыном:

– Ты почему косолапишь, друг любезный?

– Он в эти дни второй раз ногу подворачивает, – излишне ворчливо объяснил Кинтель. – Врачу надо показать.

– Не надо, уже все в порядке! – Салазкин запрыгал на одной ноге, а другой, подвернутой, весело заболтал. – Пап, ты почему так неожиданно приехал? Я даже не поверил…

– Что поделаешь? В соседней усадьбе трое студентов слегли, какая-то непонятная болезнь… "картофельный синдром". Мои подопечные зароптали. А я что должен? Позвонил начальству: говорю, что за каждого отвечаю. Картошка – дело важное, а люди до-роже…

– У нас из-за этого сегодня тоже шум в школе был, – поделился Кинтель. – Хотели семиклассников послать. А ребята уперлись…

– Туда специальную комиссию посылать надо, а не ребят, – сказал Александр Михайлович.

Так подошли они к дому Кинтеля. Профессор предупредил:

– Только из квартиры книгу не выноси. Договорились? А то сам видишь, какие нынче времена и нравы… А потом принесете ее вдвоем с Саней. Двое – это гарантия.

Кинтель неловко кивнул. И глянул исподлобья на Салазкина: "Ты сказал отцу, почему я не хочу к вам заходить?" И Салазкин так же – взглядом – ответил: "Да. Я все сказал. А как иначе-то? Не обижайся…"

Кинтель не обижался. Он радовался, несмотря на все, что случилось в школе… А может, и хорошо, что случилось? Теперь больше ясности, больше прочности. И отец Салазкина вроде бы даже как союзник…

Первое число на обороте снимка было 18 18/15. Кинтель нашел восемнадцатую страницу, отсчитал сверху восемнадцатую строку. Начал считать буквы… Выпало на большую букву "К". Речь в строке шла про "велiкого Князя Iоанна Васiльевiча". При чем он тут, в "Морском уставе"? Ладно, потом разберемся… 23 10/18… Двадцать третья страница была с голландским текстом. Счет попал на "W". У Кинтеля стукнуло сердце. "W" – значит "вест". Намек на какие-то координаты!.. 35 4/10… Опять большое "W"!..

Но так не бывает! В обозначениях компасных румбов "вест" и "вест" не могут стоять рядом! Если "норд" с "нордом" или "зюйд" с "зюйдом" – это бывает: например, NNO или SSW. А два "веста" или "оста" всегда разделены другими буквами… С первой минуты – путаница…

"А ты не ударяйся в панику с самого-то начала! Выпиши сперва все буквы, потом будешь разбираться!"

Снимок был размером с открытку. Числа покрывали всю обратную сторону. В строчке их было шесть или семь, а всех строк полтора десятка. Значит, около сотни букв…

А запятые и точки, если на них выпадает счет в книге, надо учитывать? Нет, конечно! Вот они, сами по себе, готовенькие, стоят между цифрами!..

Потом под счет попали на голландской странице две скобки. Их, наверно, надо. Тем более, что сперва левая скобка, потом правая – что-то заключают в себе… Пока не понятно, что именно… На клетчатом листке, куда Кинтель выписывает букву за буквой, получается сплошная абракадабра…

Может, вообще все это ерунда? Может, нет никакого шифра? Или разгадка совсем не в "Морском уставе"?

Кинтель жалобно и с досадой оглянулся на прапрабабушку. Резная рама чуть мерцала остатками позолоты. Текла Войцеховна смотрела из полутьмы слегка насмешливо. "Что-то вы, сударь мой, слишком рано отступаете…"

Ладно, поедем дальше… Выпала старинная буква "ять". И снова никакого смысла… Хорошо хоть, что все числа различимые. Острый грифель оставил на гладком картоне четкие следы, и даже там, где стерся графит и где запись попадает на буквы и виньетки с рекламой фотомастерской А.О. Молохова, все равно можно разобрать число. Поднесешь снимок ближе к свечке, повернешь так, чтобы свет падал сбоку, и вся цифирь выступает, будто смазали специальным проявителем… А свечка слабо потрескивает, и в окне черно, и тишина в доме, только что-то шуршит по углам и словно кто-то тихонько дышит за спиной. Уж не прапрабабушка ли?..

Если тряхнуть головой, мигом исчезнет вся таинственность. Услышишь, как за окном, на недалеком пустыре, бренчит гитара или как мурлыкает на кухне динамик. Или как во дворе соседка Клава Зырянова, Витькина мать, ругает мужа… Но нет, не надо ничего прогонять. Может, в этом сумраке, при одиночной свечке как раз и придет разгадка?

Вот и последнее число: 710 2/1. Получилось "и". А потом еще стоит восклицательный знак… Но что он означает? Словно вскрик на непонятном языке. На совершенно неизвестном! Потому что на листке оказалось вот что:

К W W т м с

ъ N о ъ ы а

о Иi О (-Н)

в. л и с. Ш ъ

S о ъ а у к

О т М к ш и

в л н с

а у ъ ъ

Б л с Л о ъ

п ю ъ п д

в ьтl н й ы м

н ш е в е

к й о а ьтl

о к п т

с р г в и ъ

т о о н з

д а у а

в ф т

Н й и п м и

а д и о н!

Кинтель охватил ладонями колючий затылок. Буквы словно танцевали в желтом свете неяркого огонька. Насмешливо так… И сквозь бессмыслицу сквозил какой-то намек. Неуловимый. Буквы дразнили: а вот догадайся, тряхни нас как надо, и мы встанем по порядку… Это, наверно, только казалось. Как ни крути – сплошная чепуха… Просто зло берет на Никиту Таирова!

А может, и правда "Морской устав" ни при чем?.. Но не зря же выпали два "W" и одно "N". "Вест" и "норд". Осколки каких-то координат или направлений! А если…

Но короткую, чуть живую ниточку догадки оборвал телефонный звон. Резкий, оглушительный в этой тишине!

Кинтель дернулся, схватил трубку старого черного аппарата, который стоял за подсвечником.

Звонила Алка Баранова.

– Кинтель! Привет! Диана велела всех, у кого телефоны, обзвонить, что в совхоз не поедем. Чтобы завтра зря не тащились спозаранку.

Кинтель плюнул в сердцах. Про совхоз он уже и забыл. Сказал разозленно:

– Я и так не собирался! Ишак я, что ли?.. Трезвонишь среди ночи!

– Ты что! Какая ночь, девять часов! Или ты спать ложишься, как в детсадике?

Кинтель взглянул на часы. Фарфоровый старинный циферблат смутно светился слева от портрета. В самом деле: пять минут десятого! А казалось, полночи прошло!..

Он шумно вздохнул в трубку. Алка сказала:

– Ты в эти дни какой-то… как мешком ушибленный. То смотришь в пустоту, то с Дианой лаешься…

– Возраст такой, созревание начинается, – огрызнулся Кинтель. С Алкой можно было не церемониться.

– Дурак! Сколько ни созревай, все равно не поумнеешь.

– Все сказала? Тогда бай-бай…

Он брякнул трубку на рогатые хлипкие рычажки. Всё. Прежнего настроения уже не вернуть. Включил свет, задул свечу, помусоленными пальцами сжал дымный фитилек… бумага с бессмысленной россыпью букв ярко белела на краю стола. Кинтель обиженно посмотрел на нее, пошел на кухню. Пальцами похватал со сковородки холодную картошку. Потом решил: надо все же разогреть, включил газ. Глотнул воды из-под крана.

По радио диктор читал последние известия. Ничего нового. Главари провалившегося путча сидели в тюрьме с романтическим названием "Матросская тишина". Какой-то банковский деятель клялся, что нового повышения цен не будет (скорее всего, врал). Президенты совещались об экономическом договоре. А в республиках стреляли. Стреляли в Карабахе, в Армении, в Азербайджане, в Молдавии, в Южной Осетии, в Грузии… Где не стреляли, там митинговали… В Югославии тоже шла пальба. Сербы в хорватов, хорваты в сербов… Какого черта не живется людям? Прямо руки у всех чешутся, тянутся к "калашниковым"…

Все всегда ищут врагов. Чтобы очередями по ним… Поставить на обрыв – и тысячу за тысячей. Представить всерьез такое убийство невозможно. Когда видишь на экране, как убивают одного, это страшно. Потому что понимаешь: был человек – и нет его. А когда тысячи… Те, кто стрелял, наверно, уже ни о чем не думали, привыкли. Палили, как… по кустам или по забору… А ведь каждый был живой… И среди них – Никита Таиров. Тот, кто оставил цифирь-загадку. Для него, для Кинтеля.

А может, вовсе и не для Кинтеля?

И нечего соваться в чужую тайну!..

Но у тайны такая природа: требует разгадки! Уже просто потому, что она, эта тайна, есть на свете…

Кинтель вернулся в комнату. Взял "Устав". Рассеянно открыл заднюю корочку – там, где выцветшие чернила сообщали, что книга эта не чья-нибудь, а "корабельного мастера Василiя Алексеева, сына Селянинова, дворянина города Зупцова…".

Какие корабли строил он, "сын Селянинов"? Почему оказался в заштатном Зубцове? И что за город такой? Может, все же была там корабельная верфь? Волга все-таки… Если была, то наверняка это отмечено в городском гербе. Может, там кораблик, вроде как на гербе Преображенска?

Кинтель растворил дверцы рассохшегося книжного шкафа, в котором дед хранил самые-самые свои редкости. С нижней полки вытащил альбом "Гербы городовъ, губернiй, областей и посадовъ Россiйской имперiи". Знаменитый и редкий теперь гербовник, который в конце прошлого века "составилъ П.П. фонъ Винклеръ". Дед этой книгой ужасно дорожил и гордился. Вроде как профессор Денисов "Морским уставом".

Герб Зубцова в гербовнике нашелся. Оказалось, что "Высочайше утвержденъ 10-го Октября 1780 года. Тверской губернiи. Уьтlздный". Рисунки были не цветные, но в объяснении значилось: "В красномъ польтl золотая стена со старинными зубцами".

Стена была похожа на частый гребень. И фон – такой же, как стена, только перевернутый. Словно два гребня – светлый и темный – вошли друг в друга, образовав нехитрый рисунок герба. Никакого кораблика, только зубцы между зубцами… Между…

Опять что-то завертелось в мозгах. Будто очнулась там щекочущая мошка… Строчки на фотографии, они… тоже как бы зубчиками! Нижние числа не прямо под верхними, а под промежутками! И если… их поставить в эти промежутки? Ну-ка…

Тут уже не до свечи, не до игры в кладоискателей. Скорее!.. Что выходит?

Твердый знак в соответствии со старой орфографией прилипает к первой букве "К"!.. Затем чуть заметный промежуток – наверно, раздел между словами… "N" аккуратненько, как по заказу, вписывается между двумя "W"!

"К WNW…"

К вест-норд-весту!

А дальше?.. Что это? Неужели получается? Ой-ей-ей…

Къ WNW отъ мыса

Св. Илiи ос. (Ш-нъ).

SO отъ Макушки

валунъ съ

Б плюсъ Л подъ

внешней выем

кой копать

строго внизъ

два фута.

Найди и помни!

– Ура! – Кинтель неуклюже встал на голову и поболтал ногами при весьма неодобрительном взгляде прапрабабушки.

Впрочем, скоро радость поулеглась. Письмо – вот оно, да многое остается непонятным. Где этот мыс Святого Ильи? Что за остров Ш-н? Может, Шикотан, который рядом с Японией? Нет, с какой стати мальчик Никита стал бы что-то зарывать в такой несусветной дали!

Да и как бы он туда добрался…

Девочка Оля, для которой писалось письмо (вернее, тогда уже девушка), про остров Ш-н, разумеется, знала. Где его найти и как туда попасть.

Кинтель взглянул на снимок. Прапрабабушка смотрела прямо перед собой. Она была очень серьезна. А Никита в своей полуулыбке хранил загадку. Словно говорил: "Думаешь, прочитал письмо – и все решено? Клады так легко в руки не даются…"

Но Кинтель не ощутил обиды. Радость возвратилась к нему. Ведь что ни говори, а полдела было сделано! Полтайны раскрыто!

И когда наконец вернулся дед, Кинтель гордо поделился с ним своим открытием.

Дед обрадовался. Уселся на диван, листал и разглядывал (не без зависти) "Устав", слушал возбужденный рассказ Кинтеля. Покачивал головой, говорил: "Смотри-ка ты, надо же! Кто бы мог подумать!.. А мама, наверно, так и не прочитала. До того ли было в те годы! Да и книга к тому времени, скорее всего, потерялась…"

– Само собой, что не прочитала, – вздохнул Кинтель. И присел рядом с дедом. – А то бы, наверно, вырыла, что зарыто… Интересно, что за остров "Ша-эн"?

Дед отодвинулся, глянул на Кинтеля сбоку:

– Ох ты, дитятко… Неужели думаешь, будто это всерьез! Да играли они, вот и все. А это письмо – просто память о детской игре.

– Но ведь что-то же было, наверно, зарыто!

– Боже мой, ну какая-нибудь игрушка или детский талисман. Скажем, пробка от графина или красивая пуговица… Закопал Никита где-нибудь под яблоней в дачном саду. В том месте, которое у них двоих называлось мысом Святого Ильи. Бывает ведь такое в детстве, когда выдумывают свои острова и города, карты неведомых земель рисуют…

"Так, скорее всего, и было, – подумал Кинтель. – Разве найдешь теперь ту лужайку под яблоней? И дач-то нет уже давным-давно…"

Стало грустно и задумчиво. Еще немного, и включится в голове та скрипичная музыка… Но вдруг Кинтеля осенило:

– Толич! А может, они играли не с самодельной, а с нашей картой? Вот с этой! – Он кивком показал на стену. На блеклую и потрепанную карту 1814 года.

– Возможно. Только это ведь ничего не меняет…

Лишь сейчас Кинтель понял наконец, что за недавним возбуждением деда кроется не только интерес к открытию. Еще что-то. Какая-то озабоченность. Сейчас это стало заметнее.

– Неприятности опять, что ли?

– Да нет, наоборот… приятности. Не знаю только, как это для тебя. Видишь ли…

Кинтель всерьез встревожился. Дед сделался нерешительным, неловким, съеженным даже.

– Что случилось-то? Говори давай!

– Скажу, скажу. Никуда не денешься… Видишь ли, думали мы с Варварой, думали… и порешили наконец…

– Расписаться, что ли?! – весело спросил Кин-тель.

– Ну… вроде бы, – выдохнул дед. – Оно, конечно, если со стороны смотреть, то может показаться смешно. На старости лет…

– Да ладно тебе! – сказал Кинтель. – Вы оба еще это… вполне…

Дед несмело засмеялся, толкнул Кинтеля локтем:

– Значит, не возражаешь?

– Не-а… если меня не прогоните.

– Да Бог с тобой… У нее, кстати, тоже двухкомнатная квартира, можно будет сообразить с обменом, расшириться…

– По-моему, и здесь хорошо, – беззаботно отозвался Кинтель. – Мне своего угла за шкафом вполне хватает…

Дед опять засмеялся и толкнул внука с неловкой игривостью. А Кинтель не понимал его смущения. Давно было понятно, что к тому все идет. Тетя Варя появлялась у них все чаще, хозяйничала, готовила иногда обеды и ужины… Ужины!

Кинтель с воем бросился на кухню. Только теперь сообразил, откуда запах гари.

На сковородке дымилась превратившаяся в угольки картошка.

Появился дед. Сказал с удовольствием:

– Который раз за эти дни… Что это доказывает? Что женский глаз в доме необходим.

– Я тебе яичницу сделаю на ужин, – виновато пообещал Кинтель.

После ужина Кинтель, шипя от нетерпения и боли в ногтях, отколупнул на карте кнопки. Унес карту в комнату, где за шкафом стоял его залатанный диван. Взял у деда лупу. Включил на столе лампу. И начал водить стеклом над россыпями крошечных букв. По всем побережьям. Не найдется ли где-нибудь мыс Святого Ильи? И не даст ли это открытие в руки еще одну ниточку разгадки?

Мыс не находился. А глаза стали слипаться. И Кинтель, не споря с дремотой, лег щекой на карту. От старой бумаги пахло почему-то сухой травой… будто траву скосили на лужайке среди яблонь, и она теперь на жарком солнце превращается в сено.

По скошенной траве, разгребая ее босыми ногами, брели девочка и мальчик. Держались за руки. Это были, видимо, Оля (будущая прабабушка Кинтеля) и Никита Таиров. Но в то же время – девочка-скрипачка и Салазкин. Только Салазкин был не в клетчатой рубашке, а в белой матросской блузе с косым синим галстуком, а девочка – в стареньком коричневом платье вроде нынешней школьной формы… Они знали, что Кинтель смотрит на них, но не обращали внимания. Они искали мыс Святого Ильи.

– Вот он… – Девочка показала на кочку, устланную скошенным клевером. И кочка сразу выросла, превратилась во взгорок, за которым чувствовался обрыв. За обрывом туманно синело, клубилось, как дым, неласковое море.

Девочка и мальчик поднялись на взгорок, встали спиной к морю, к Кинтелю лицом. Покачнулись.

"Осторожно!" – хотел крикнуть им Кинтель. И в этот миг между ним и ребятами выросли из травы пятнистые дядьки в касках. Как манекены. Прижали к плечам приклады, навели на тех двоих стволы. Мальчик и девочка не испугались. Словно знали заранее, что всё так и будет. Неторопливо обняли друг друга за плечи, как перед фотоаппаратом… Сбоку от солдатской шеренги встал офицер – с бледным лицом, в старинном мундире с эполетами. Это был, без сомнения, командир фрегата "Рафаил" Стройников. Он в тишине поднял большую прямую саблю (видимо, не успел еще сдать туркам).

"Стойте! – беззвучно закричал Кинтель. – Не стреляйте! Они же не виноваты!"

"К сожалению, виноваты, – так же неслышно (только губы шевельнулись) возразил Стройников. – Они не поехали на картошку…"

"Вы что, офонарели?! Разве за это стреляют?! Перестаньте!"

"Я не могу. У меня приказ".

"Это незаконный приказ! Я… отменяю! Есть Декларация детских прав!.."

"Да? В таком случае сыграй отбой…"

Кинтель ощутил в ладони гладкий металл трубы. Поднес ее к губам. И…

"Я же не знаю, как играть! Меня не учили, чтобы отбой! Про это в песне…"

"Вот видишь, – грустно сказал Стройников (а на сабле горела солнечная искра). – Оказывается, сигнал отбоя тоже бывает нужен. А ты не захотел. Я бессилен что-то сделать…"