Текст книги "Дагги-тиц"

Автор книги: Владислав Крапивин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Заморыш

У Егошина был отпуск, поэтому с отлетом не очень спешили. Мать устраивала всякие дела, Егошин тоже о чем-то хлопотал. Марьяна и Вик перебрались опять в свои общежития, но не надолго. Было решено, что после отъезда мать уступит им квартиру „на льготных условиях“ – друзья все-таки. А сейчас каждый день Марьяна и Вик появлялись у Гусевых – помочь в чем-нибудь и просто „пообщаться“. Егошин и Вик по вечерам брали иногда бутылочку, они сразу сделались приятелями. Инки чудилось порой, что у них в жизни раньше было что-то похожее. Может, со стрельбой и всякими чеченскими делами? Но об этом они молчали. По крайней мере при Инки…

В школу Инки больше не ходил. Мать забрала оттуда его документы. „Скоро начнешь учиться на новом месте…“ Инки такой вариант устраивал, о прежней школе он, понятное дело, не жалел.

Жалел он о Марьяне. Вроде бы никогда они не были ласковы друг к другу, от него, от Инки, она только и слышала „иди ты“ и „не твое дело“. А тут вдруг она однажды облапила его за спину, прижала к себе: „Хоть и колючка ты, Соседушка, а грустно будет без тебя“. И он „отклеился“ не сразу, постоял так, прижатый, несколько секунд, замерев и вдыхая запах Марьяниной косметики…

А еще он жалел крошку Дагги-Тиц. Кто ее, спрятанную в траве у кирпичного забора, навестит? А если вдруг весной она оживет (ну, бывают же чудеса!), к кому прилетит? В доме-то уже не будет ни часов, ни Инки…

И за день до отлета вдруг пришла простая мысль (странно даже, что лишь сейчас, а не раньше!): надо забрать коробок с мухой в Брюсово и спрятать там в теплом месте. Ну, чего проще-то!

Инки отправился на улицу Торфодобытчиков. День был теплый, серый, но без дождя. Прощально пахло опавшими листьями. Вот и клены со скамейками, и… Но никакого „и“ не было. За дорогой, вдоль кирпичной стены, громоздился свежий глиняный вал. Высокий, даже скрывающий решетку наверху забора. Урчали рядом два экскаватора.

Что они там делали? Рыли траншею для новой трубы? Или для кабеля?

Похоже, что вал не примыкал к забору. Возможно, между ним и кирпичами оставался промежуток, но попасть туда было невозможно. Рычащие, огороженные флажками экскаваторы не обойдешь (Инки попробовал было, но на него заорали из кабины). И рыхлую глиняную баррикаду было не преодолеть, если даже перемажешься по горло. Увязнешь, вот и все…

Инки, обмякнув, стоял несколько минут. Пытался утешить себя мыслями, что, может быть, глина не завалила траву, укрывшую коробок с Дагги-Тиц… И, может быть, все-таки весной туда доберется спасительное солнце. Но случится это или нет, он никогда не узнает.

А может быть, так и хорошо? Пусть навсегда останется надежда…

Утешение было слабое, но все же лучше, чем никакого утешения…

Инки пошел назад. Сначала брел еле-еле, а потом заторопился. Потому что обожгло непонятным страхом: вдруг он вернется, а там остановились часы? Останавливаться им было не с чего, гиря служила исправно, однако сейчас он вдруг почуял – такое может произойти! И заспешил, заспешил, путаясь ботинками в слоях палой листвы. И услышал:

– Мальчик… подожди… – голос был тонюсенький, как у Дюймовочки.

На краю аллеи появились откуда-то двое: большеглазая тонконогая девчонка лет семи и толстый мальчишка. Он был ростом с Инки, но видно, что годами младше. Инки не любил толстых пацанов – они казались ему перекормленными и чересчур благополучными. Но этот был не такой. На припухшем лице виднелись полоски слез, а мятая шапчонка и потрепанная, длинная не по росту куртка делали мальчишку похожим на беспризорника. И глаза – горестные такие. Впрочем, Инки отметил это мельком. А главное – то, что девочка на руках держала черно-белого съеженного котенка. Размером с Инкин кулак (если не считать облезлого хвоста и остромордой большеухой головы, которая сама была размером с туловище).

– Мальчик, тебе надо котенка? – пискнула Дюймовочка и погладила существо по непомерно большим, усеянным болячками ушам. Котенок безрадостно прищурил глаза с гнойными крошками в уголках.

Ясно было, что он – не жилец на этом свете. Где-нибудь через неделю околеет от множества поселившихся в нем болезней. Или просто от голода, когда пацанята оставят его под забором. Потому что кто подберет такого?

Нельзя сказать, что Инки ощутил большую жалость к бесприютному созданию. Так, слегка брезгливое сочувствие. И некоторую виноватость.

Девочка наклонила лицо и тихонько дышала на котеночью голову. Мальчик смотрел, надув толстые губы, и в глазах его было ожидание Инкиного ответа: „На фига мне этот дохлятик…“

Инки сердито сказал:

– Куда он мне? Завтра я уезжаю из Столбов. Насовсем…

Девочка вскинула на Инки яркие, как зеленые фонарики, глаза.

– Мы его нашли, а нас прогнали с ним из дома. И никто не берет…

Инки подумал, что она похожа на Жельку – своей хрупкостью и красными колготками. Мальчишка-то, конечно, не был похож на Сима, но… он явно был Дюймовочкин брат. Он взял у девочки ушастого малыша, погладил, посадил в жухлую траву у края дороги. Сказал сипло и набыченно:

– Чего теперь делать… Ищи хозяина сам…

Котенок мелко задрожал. По очереди посмотрел на мальчика, на Дюймовочку… на Инки…

Потом он – тощий, большеголовый, полудохлый – сделал то, что изменило ход событий. Он, ковыляя, подошел к Инки, встал на задние лапки, а коготками передних уцепился за его штанину. Потянулся вверх. К нему…

Инки нагнулся. Взял существо в ладони. Ощутил ими тонкие, как у рыбки, ребрышки и частое толкание сердечка. Левой рукой Инки дернул застежку-„молнию“ куртки. Посадил кроху под ключицу, на новую, подаренную матерью фуфайку. Запахнул полы. Сердито глянул на Дюймовочку и ее брата.

– А тебя не выгонят, как нас? – надутыми губами выговорил мальчишка.

– Выгонят, – злорадно пообещал Инки. И пошел, пиная листья.

Существо под курткой притихло, потом шевельнулось, неуверенно муркнуло, притихло опять. Сердечко его колотилось с удивительной частотой.

– Не бойся… – шепотом сказал Инки.

Котенок, вдруг поверивший в свое счастье, замурлыкал громко и благодарно. Он тыкался носом в фуфайку, терся о нее мордочкой, растопыривал дрожащие лапки, словно хотел всем тельцем приклеиться к Инки, сделаться частью его существа.

„Маленький мой…“

Инки придерживал куртку двумя руками, поэтому не мог прижать сосудик у глаза. И заплакал на ходу… И так, с каплями на щеках, он шагал, ужасаясь мысли, что минуту назад готов был оставить этот кусочек жизни среди равнодушной осени.

„Крику-то будет…“ – мельком подумал он. И снова шепнул найденышу:

– Не бойся.

Крику не было. По крайней мере, сначала…

Дома оказалась одна Марьяна. Инки высадил перед ней котенка на кухонные половицы и ощетиненно сказал:

– Вот…

– Горюшко мое… – сказала в ответ Марьяна. Согнулась. И добавила непонятно: – Марганцовка…

– Чего?

– Нужен слабый раствор марганцовки. Протереть ему уши и глазки… Но сперва покормить, молоком. Сразу из холодильника нельзя, я погрею… А ты пойди поищи в мусоре какую-нибудь плоскую посудину и набери в нее песку. Чтобы этот зверь сразу понял, куда ходить по своим делам…

Инки отыскал за мусорными контейнерами небольшую ванночку для фоторастворов, сходил с ней на ребячью песочницу… Когда вернулся, котенок – с округлившимся, как теннисный мячик, животом и даже слегка похорошевший – сидел на коленях у Марьяны. Та терла его уши розовым ватным тампоном. Котенок не сопротивлялся. Но, увидев Инки, он прыгнул с Марьяниных колен, подковылял к нему и, как тогда, на улице, уцепился за штанину. Инки взял его на руки. Котенок заурчал.

Он был с черной спинкой и головой, с белым брюшком и лапами, с кончиком хвоста, словно обмакнутым в молоко. На глазах и на лбу будто черная полумаска, а мордочка белая. И розовый нос.

„А усищи какие. Как у взрослого“, – подумал Инки.

– Марьяна, как тебе кажется: он очень больной?

– Просто заморенный. Откормим. Приезжай в гости на Новый год, не узнаешь…

Как „в гости“, как „не узнаешь“? Она решила, видимо, что он оставит эту кроху одного, без себя?…

Когда пришла мать, она тут же узнала, что „Сосед раздумал ехать в Брюсово, потому что завел себе зверя и расставаться с ним ни за что не хочет“. И еще что „да и пусть остается, жили втроем раньше, будем и теперь…“.

– Он ведь, Ясенька, только снаружи сердитый, а по правде-то вполне уживчивый. И в магазин ходит, если попросишь, и посуду моет иногда…

Вот тут-то начался крик. Будто мать совсем недавно не была сама против Инкиного переезда! Что она кричала, Инки не очень-то и слушал, просто лежал на тахте и гладил котенка, прикорнувшего у него на груди. Слова матери были как бумажные шарики, которыми обстреливают из трубок бронепоезд. Бронепоездом этим (причем вросшим в каменную землю) была Инкина решимость никогда не расставаться с найденышем и никому его не отдавать. Впрочем, даже не решимость, а ясное осознание, что иначе не может быть.

Мать выдохлась, и в этот момент пришел Егошин.

Он был сумрачен. Он в областной поликлинике пытался оформить какие-то документы, а там, конечно же, оформлять их не хотели, потому что не хватало каких-то бумаг и вообще „вы что, мужчина, с луны упали, так просто все это не делается“.

Поэтому жалобы матери на Инки он выслушал рассеянно. А потом наконец вник и удивился:

– Да в чем проблема-то?

– Но он же не хочет уезжать без этого заморыша!

И насупленный, недовольный нынешним днем Егошин сказал тем не менее здравые слова:

– Ну, так пусть едет с заморышем.

Такого варианта Инки просто не ждал. Никак. Ему казалось, что и сам по себе не очень-то он будет нужен там, в Брюсове. А еще с такой „живностью“… Но теперь, глянув на твердый профиль Егошина, Инки понял: тот говорит всерьез.

Мать, конечно, опять выпалила заряды возражений и обвинений. И опять Инки почти не слушал ее. Наконец мать выдала последний аргумент:

– В конце концов… у меня аллергия на кошек.

Инки знал, что такое аллергия, и лишь усмехнулся.

Усмехнулся и Егошин:

– Ясенька, у тебя аллергия не на кошек, а на лишние проблемы. Но мы все их решим дружными усилиями. А котенок – не самая главная… – И он поцеловал мать в щеку.

Мать улыбчиво задышала. Но сдала позиции не сразу:

– Столько будет возни. Всякие справки от ветеринаров… Ты вот и в нормальной-то поликлинике не смог добиться, чего хотел, а тут…

– Ну, какие справки! Мы же полетим на нашем самолете, на служебном! Там командир мой друг Саша Еремин…

– Разве двух мужчин может переспорить одна слабая женщина, – сказала мать. Кажется, с удовольствием.

– Не может, – согласился Егошин. И добавил: – Тут лишь одна сложность с котенком. Не затошнило бы его в полете. Говорят, случаются такие фокусы с мелкими пассажирами. Ну да часок потерпит, это не смертельно…

При этом Егошин ни разу не посмотрел на Инки. Словно давал понять: чего тут переглядываться, искать друг у друга поддержки, когда все так просто…

„Это не смертельно, не бойся“, – сказал Инки пригревшейся крохе. И посмотрел на Сима и Жельку, которые кувыркались под потолком: радовались, что все хорошо.

Но Инки ощутил новую тревогу.

– Имейте в виду, это девочка, – хмуро известил он Егошина и мать. На самом деле он не знал, кто получится из малыша – кошка или кот. Не сумел пока разглядеть. Но решил на всякий случай оговорить все заранее.

– Какая разница, – сказал Егошин.

– Большая разница. Она вырастет и будет приносить котят. Имейте в виду, я не дам топить ни одного, даже самого дохлого котенка.

– За что мне такое несчастье? – спросила у потолка мать. Похоже, что не про котят, а про Инки.

– Никто никого не будет топить, – пообещал Егошин. – В Брюсове на кошачью мелочь всегда немалый спрос… Ты вот что, Смок, найди для своего зверя коробку и проверти в ней дырки…

– Проверчу… – Инки погладил урчащего малыша и опять глянул на Сима и Жельку. Те, зацепившись ногами за леску, болтались, как подвешенные красные перцы. Ждали.

Инки пообещал:

– Не бойтесь, натяну я для вас там новую леску.

Про флейту

Котенка в самолете не тошнило. Затошнило Инки. Правда, не сразу, а во второй половине полета.

Сперва-то все было хорошо. Во-первых, не страшно (а Инки перед полетом боялся, что будет бояться, и старательно давил в себе этот страх). Во-вторых, интересно. Самолет был маленький, на десяток мест, трясучий, в нем дребезжали дюралевые заклепки. Но Инки летел первый раз в жизни, и все казалось удивительным. Даже замирательным. Как встал набок уехавший вниз аэродром, какими маленькими сделались дома, вышки, тополя; как засверкало в озере, будто в блюдце, лохматое желтое солнце… И потом было здорово: извилистые жилки рек, синие заплаты еловых лесов, густые тени облаков плавно перемещались к хвосту самолета и все время напоминали Инки, на какой он высоте. Иногда самолет на миг проваливался в облачную вату, однако и это было не страшно, забавно даже…

Инки совал руку в накрытую платком коробку, трогал уши котенка. Тот вел себя на удивление смирно. В ответ на Инкины касания тихонько урчал, покусывал его палец гибкими, как щетинки, зубами и сразу начинал его виновато лизать… В общем, с этим зверем все было в порядке. А Инки вдруг ощутил, что с ним– не в порядке. Ни с того ни с сего отяжелело в животе, подкатило к горлу. В один момент. Ох, что сейчас будет! Вот позор-то… Пассажиров, кроме Инки, Егошина и матери, было еще четверо (двое мужчин в пилотских куртках и две тетушки с корзинами). Никто, даже мать, не смотрел на Инки. Только Егошин смотрел, он сидел рядом на твердой клеенчатой скамье. Он сразу все понял. Сел боком, прикрыл собой Инки от остальных, мигом развернул перед ним черный полиэтиленовый пакет.

– Давай, не стесняйся. Это в первый раз бывает у многих.

Инки что делать, начал „давать“. Аж до судорог. Какое уж тут стесненье, не помереть бы. Впрочем, кончилось это быстро. Егошин дал бутылочку пепси, Инки прополоскал рот, сплюнул, сделал глоток, перепуганно прислушался к себе: не начнется ли снова? Кажется, нет. Лишь сосущая пустота под ребрами и легкое „вращение мозгов“, как после карусели. Егошин сунул пакет под скамейку и снова сказал, что с непривычки такое случается со многими.

– А потом люди привыкают…

И стал, перебивая рокот мотора, говорить о старом фильме, где мальчик (вроде Инки) полетел с отцом-летчиком на двухместном самолете в пустыню, к морскому берегу. Мальчишку тоже укачало, он сперва еле держался на ногах. Но когда отец пострадал в схватке с акулами (он снимал подводное кино), мальчик втащил его в кабину и сам довел самолет до аэродрома…

– Не смотрел эту картину?

Инки сконфуженно помотал головой. Понимал, что Егошин отвлекает его разговором от опасности новых приступов… А мать, кажется, ничего и не заметила…

Котенок же по-прежнему ничуть не страдал. „Ну и ладно. Лучше уж я, чем он“, – подумал Инки.

Перед посадкой опять замутило, но самолет запрыгал по грунту и замер.

– С приездом, – сказал Егошин.

„Уф… Пойдем, кысёнок…“ – Инки взял коробку под мышку…

У края лётного поля (похожего на обыкновенное поле с увядшей травой) ждал зеленый, как у военных, „рафик“. В нем, как и в самолете, пахло бензином. Погрузились, поехали. Инки держал коробку с котенком на коленях и не глядел в окно: боялся, что затошнит снова. Но обошлось.

Дом, где жил Егошин, оказался красный, кирпичный, казенного вида.

– Квартирный блок лётного состава, – сказал Егошин то ли матери, то ли Инки (или сразу обоим). – Снаружи казарма, но внутри жить можно…

У Егошина было две комнаты. Вернее, даже три, но третья – клетушка, бывшая кладовка. В длину метра три, в ширину и того меньше. И окошко узкое, в одну створку.

– Раньше с нами товарищ жил, для него и переделали чулан в каюту, – объяснил Егошин. („С кем это с нами?“ – мелькнуло у Инки. Он тогда еще не знал про первую жену Егошина.) – Решай, Смок. Будешь спать в большой комнате или устроишься здесь?

– Здесь.

Много ли ему надо? Потеснее, чем прежнее жилье, зато интересно – будто и правда каюта.

У обшитой желтыми досками стены стояла деревянная кровать с пружинным матрацем. Инки бросил в изголовье сумку, взял котенка, лег, посадил малыша на грудь.

– Кешенька, ну что ты сразу брякаешься навзничь, – сказала мать. – Надо же сначала устроиться…

Он привычно съежился внутри от „Кешеньки“, а Егошин сказал через порог:

– Да пусть отдохнет. Умотался человек…

Инки остался один. Погладил котенка.

– А ты тоже умотался?

Тот нетерпеливо дернулся. Ему хотелось пойти познакомиться с новыми местами.

– Постой… кто ты на самом деле? Девица или… ну-ка?

Котенок оказался мальчишкой (и замечательно: не будет проблем с „новым поколением“!). Инки придумал ему храброе мужское имя – Альмиранте. По-испански значит Адмирал. В компьютерной игре „Конкистадоры“ был хороший дядька альмиранте де Кастаньеда, он всегда носил черный распахнутый камзол и белую кружевную сорочку. И котенок тоже был черный с белой грудью и животом.

– Будешь Альмиранте, понял?

Котенок не возражал, но и согласия не изъявил. Он гонял по полу неизвестно откуда взявшуюся катушку от ниток.

– А сокращенно будешь Алька, – сказал Инки. Потому что гордое многосложное имя все же не очень годилось для легкомысленного кошачьего пацаненка. По крайней мере, пока не вырастет.

К вечеру каюту оборудовали полностью. Большущая, как водонапорная башня, тетка притащила узкий, похожий на тумбочку комод, собственноручно утвердила его под окном.

– Вот, господа хорошие. Для имущества юного обитателя…

– Спасибо, Риточка, – торопливо сказал Егошин. – Смок, это моя старшая сестра, она живет по соседству. Можешь звать ее тетя Рита.

– Маргарита Леонтьевна, – уточнила „тетя Рита“, шевельнула кустистыми бровями и глянула на Инки. Но Инки показалось, что суровость не настоящая.

А с матерью Маргарита Леонтьевна разговаривала с ласковой вежливостью, за которой (как опять же почудилось Инки) суровости было больше. Впрочем, кто их, женщин, поймет. Мать старательно улыбалась.

Поставили в углу облезлую, но прочную этажерку, столик напротив кровати. Нашлась в квартире стремянка, и в тот же вечер Инки натянул под высоким потолком капроновую леску. От угла у двери до другого угла, у окошка.

– Зачем это? – подозрительно сказала мать.

– Надо…

Она пожала плечами, а Инки стал вешать часы. Дело оказалось нехитрое, гвоздь легко вколотился в обшитую досками стену (не то что в кирпичи прежней комнаты). Шишкастая гиря натянула цепочку. Инки поставил стрелки на половину девятого, осторожно толкнул маятник. „Дагги-тиц“, – тут же знакомо отозвались ходики. Все, мол, в порядке, мы не будем замирать и капризничать. Инки скакнул со стремянки на пол. Маятник ходил туда-сюда в привычном ритме. Крохотная искра от настольной лампочки сидела на ободке почищенного жестяного диска. На миг показалось даже, что не просто на ободке, а на слюдяном мушином крылышке…

Альмиранте (то есть Алька) сел под часами и следил за маятником. Его голова с подсохшими болячками на ушах покачивалась туда-сюда с той же частотой, что и маятник. Похоже, что у ходиков с кошачьим организмом возник таинственный живой резонанс (как с мухой Дагги-Тиц). Сим и Желька, уцепившись красными ножками за леску, повисли вниз головой и тоже качались – в том же ритме. Их волосы свесились и похожи были на светлые растрепанные кисточки.

„А, появились. Ну и молодцы…“ Инки был уверен, что они появятся.

Он поставил на этажерку учебники и несколько книжек: „Смока Белью“, „Тома Сойера“ (читаного-перечитаного, потому что кое-где там было похоже, будто про него и Полянку), „Хоббита“, „Одиссею капитана Блада“, „Приключения Алисы“… Лег на покрытый постелью матрац, посадил на грудь Альку. Тот с готовностью замурлыкал.

„Вот так…“ – подумал Инки, глядя на маятник. И стал жить в Брюсове.

Брюсово располагалось недалеко от промышленного Южнодольска (не такого большого, как областной Краснореченск, но все же крупного), однако считалось отдельным городом – со своим мэром и прочим начальством, конторами и управлениями. Мать сразу устроилась на работу в одно из таких управлений – на какую именно должность, Инки не понял, да это, видимо, и не имело значения. Главное, что красивая. Красивых принимали на службу в любые офисы (она сама однажды обронила такую фразу). Егошин уходил на службу в аэропорт, Инки часто был в доме один. Утром спал до той поры, пока не приходила из соседнего дома Маргарита Леонтьевна. Она громкоголосо будила Инки через дверь:

– Вставай, сумрачный рыцарь. Лопать будешь?

– Буду…

Непонятно было, почему он „сумрачный рыцарь“, хотя за этими словами грузной тетки Инки угадывал скрытый смысл…

У Егошина был компьютер.

– Пользуйся, – сказал Егошин в ответ на нерешительный Инкин взгляд. – Только потом не забывай выключать. А то зверь вздумает грызть провода и устроит фейерверк.

У Альки и правда обнаружилась такая склонность: кусал то провод настольной лампы, то телевизора. Инки хлопал его пальцем по носу, Алька шипел и замахивался растопыренной лапой (всего-то клочок шерсти, а с характером!). Но они тут же мирились.

– А в Интернет можно заглядывать? – спросил Инки.

– Заглядывай…

– Но это же дорого! – тут же вмешалась мать.

– А что в наше время дешево? Кроме обещаний чиновников, – сказал Егошин.

– Я не буду часто, – успокоил Инки мать.

Он и не хотел часто. Во-первых, пока через вредный модем доберешься до Сети, вспотеешь, как на солнцепеке. А во-вторых, в Интернете Инки нужно было в те дни немногое. Про артиста Смоктуновского. И он отыскал там его биографию, всякие фотоснимки, кадры из фильмов. А самое главное – про фильм „Гамлет“. С Гамлетом кадров было немало, а один раз – неожиданно, сам собой – включился видеоролик. Про то, как Гамлет разговаривает с двумя предателями, которые притворялись ласковыми друзьями (имена их и не выговоришь сразу: Гиль-ден-стерн, Розен-кранц… Тьфу!). Речь шла о флейте. Гамлет, измученный их шпионством, сунул им флейту в руки:

„Сыграйте, господа!“

„Принц, мы не умеем…“

„Но это же так просто. Вдувать воздух и зажимать пальцами дырки. Попробуйте! И польются сладкие звуки…“

„Ну… нет. Мы не можем. Простите, принц, нас не учили…“

И тогда-то рвется из него вся скопившаяся горечь (а у Инки перехватывает горло):

„С какой же дрянью вы меня смешали! Вы думаете, я проще этой пустяковой вещицы? Клапанов у флейты не знаете, но считаете, что вам известны клапаны моей души! Нада́вите и выжмете из меня все, что хотели? Нет, вы можете меня сломать, но играть на мне нельзя-а…“

Это „нельзя-а“ останавливало Инкино дыхание. Толчком резкой печали и гордости. Он помучился с кнопками и наконец понял, как можно повторить запуск ролика. И повторил его еще трижды. И решил, что, когда пойдет в новую школу, никому-никому не позволит издеваться над собой.

„Но ты и раньше не так уж позволял…“ – сказал ему кто-то. Может, заглянувший из каюты Сим.

„Но иногда все же позволял. И… боялся. А теперь ни-ко-гда!“

Впрочем, в школу Инки пока не ходил. До осенних каникул оставалось несколько дней, и он заявил матери, что начнет учиться со второй четверти. Мать поругалась, но потом отнесла в ближнюю школу документы и там сочинила, что сын заболел после переезда и сидеть на уроках, бедненький, пока не может…

Первые дни Инки не выходил из дома. Погода была холодная, с моросью. Но в конце концов проглянуло солнце. Инки пошел на улицу.

Улица была скучная, с одинаковыми домами, с продовольственным магазином на углу и чахлыми кленами вдоль потрескавшегося асфальта. Похоже на Столбы. („А чего ты ждал?“ – сказал себе Инки. И не очень огорчился, потому что ничего не ждал.) Купил в ближнем киоске жвачку, попробовал, выплюнул – невкусная. Свернул за угол. Здесь было поинтереснее. Дома одноэтажные, с крылечками и деревянным кружевом наличников. И бревенчатый мостик через речушку, которая пересекала улицу, текла из дворов во дворы…

Инки постоял на мостике, посмотрел на черные струи с вялой травой и пузырьками. Пошел дальше. У каменного двухэтажного дома с полукруглыми окнами и зеленой вывеской „Аптека“ свернул на улицу, которая называлась Нагорная. В дальнем конце ее и правда виднелось что-то вроде горы. Вернее, плоский холм, поросший сизыми соснами (то ли там лес, то ли парк). Как и в Столбах, пахло увядшей листвой, хотя ни на ветках, ни на дороге ее уже не было. Часто гудели над улицей самолеты – вроде того, на котором прилетел сюда Инки, – шли на посадку.

Инки пошел по Нагорной, а она вдруг сделалась односторонней. Справа дома и заборы исчезли, вместо них потянулся край сухого болота с прямым рыжим тростником. Высоким, Инки по плечи. Кое-где среди тростника торчали черные верхушки окостенелого репейника. В полусотне шагов горбатился островок, на нем стояло непонятное строение: то ли каменная будка с широкими оконными проемами, то ли садовая беседка (хотя зачем беседка на болоте?).

Инки прикинул глазом: не пойти ли туда? Не так уж ему это было надо, но ничего более интересного кругом не виднелось. А рядом, у края тростниковых зарослей, Инки увидел кучу мусора и там, среди ржавых банок и старых шин, – обломок железного обруча. Словно кто-то нарочно подбросил мальчишке саблю, чтобы пробиться сквозь пересохшие джунгли.

Дул зябкий ветерок, листья тростника скреблись друг о друга, как жестяные.

Инки взял обломок, сжал. „Сабля“ длиною в полметра оказалась не тяжелой. Инки махнул раз, другой. Сначала по воздуху. Взмахи отозвались в нем ритмом, похожим на знакомую мелодию. Вроде той жажды движений, когда он в своей комнате сражался мечом-линейкой с липкими черными лианами. Здешние мертвые стебли с ржавыми листьями тоже были враждебны Инки. Он без жалости врубился в них и с удовольствием ощутил, как ложатся, стелются под ударами его клинка все эти „розен… (р-раз!)… кранцы“ и „гильден… (р-раз!)… стерны“. Взмах, удар, разворот, выпад, еще разворот – полным кругом!.. Думаете, обступили со всех сторон, значит, взяли в плен?

„Меня можно сломать, но играть на мне нельзя-а…“

Выгнувшись назад, Инки отсек макушку репейника (твердая, но не устояла и она). Ритм боевой игры-танца совсем завладел им, свистело в ушах, звенели все жилки. Р-раз – р-раз!.. Он сделал еще один круговой разворот и услышал за спиной слова – неожиданные, как включившееся в пустой комнате радио:

– Ребята, какая пластика!

Голос был негромкий, но густой. Упругий, как брошенная в спину диванная подушка. Инки, как бы завершая круговой замах-разворот, оглянулся. В проемах каменной беседки стояли несколько человек. Взрослая девица обширных размеров, двое мальчишек чуть постарше Инки и две девчонки его, Инкиного, возраста.

Вляпаться вот так (думаешь, что одинешенек, а на самом деле – на глазах у многих со своей игрой-тайной!) – это было… ну, просто скандал. Вроде тошноты в самолете! От стыда у Инки вскипела злая сила. И обида. Он выпрямился и опустил клинок. Плюнуть и пойти прочь? Или заорать им „чё надо, мотайте отсюда“? Если полезут в драку – пусть! Станет легче…

Не полезли они в драку. Девица густым своим голосом сказала:

– Мальчик, хочешь участвовать в театральном спектакле?

Это… было как еще один удар подушкой, с другой стороны. Инки чуть не уронил „саблю“. Какой спектакль? С какой стати? Почему – он? Чего им вообще надо от него, чужого, нездешнего? А может… он хочет?

Прежний Инки – колючий, недоверчивый и к тому же обожженный стыдом – отозвался раньше здравых мыслей и вопросов:

– Идите вы…

Отвернулся, кинул „саблю“ и съеженно пошел назад, по пробитой в тростниках просеке.

И услышал брошенный в спину тонкий вскрик:

– Инки!