Текст книги "Большой куш"

Автор книги: Владимир Лорченков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

14

– Ыыыыы, – говорит он.

– Уфффееееее, – выдыхает Микки.

– Фрхфрхр, – трясет он головой.

К сожалению, я сейчас не вижу его лица. А жаль. Посмотрел бы с удовольствием! Впрочем, мне сейчас не до этого. Я сейчас Хороший Парень и вместе с Коллективом спасаю Микки, в мор… лицо которому вцепился Пират. Все решили, что Пират сбрендил. Ну, или что Микки пьян. На ваше усмотрение. Я гашу улыбку и пытаюсь оттащить пса.

– Держите Микки! – ору я. – Не давайте псине оскальпировать его!

Пират не издает ни звука, вот что страшно. Хотя мне не очень. Я списываю его молчание на глубочайшее похмелье. Вчера вечером мы со Снуппи влили в овчарку почти литр крепкого пойла. С утра я плеснул ему тайком в блюдце пива. Примерно литр. Достаточно, чтобы очухаться, но недостаточно для того, чтобы опьянеть бесповоротно снова. То есть к началу проверки Пират находился в крайне неустойчивом состоянии духа. Это раз. Вчера вечером тряпка, которой я обмотал руку, была из ящика Микки. Проще говоря, я подставил гнусного малолетнего мышонка. Пират запомнил запах. Он ждал, я видел. Когда он обнюхал мое лицо, то его морда как будто подобрела. Еще бы! От меня пахло спиртным. И от Снуппи тоже. Мы специально вызвались пройти проверку первыми. Третьим шел Микки. Едва он приблизил свою прилизанную харю – вынужден признать, что он правда смазливый, этот покоритель Белоснежки, – как псина молча, без лязганий, разбегов или ударов хвостом, вцепилась ему в рожу. И Микки сказал:

– Ыыыыы!

– Уфффееееее, – выдохнул потом Микки.

– Фрхфрхр, – потряс он головой.

И стал заваливаться набок, потому что кровь полилась очень быстро и ее было очень много, так, что все поняли, Микки пришел если не конец, то что-то очень похожее на него. А первым, кто бросился оттаскивать пса, был я. Картина маслом. Я пытаюсь оттащить Пирата, а Микки сучит ногами, правда, все реже, и мы уже пропитаны кровью, блин, меня чуть не вырвало. Кто-то кричит, что нужно сунуть в пасть собаке палку. Ага, говорю я, только делайте это побыстрее, потому что псина вот-вот бросит Микки и займется мной.

– Тащи, тащи! – командует Снуппи и тянет плечом палку, которую всунул в пасть собаке.

– Тащу! – кряхчу я.

– Вот так, – пыхтит Снуппи, а все вокруг толпятся, – сынок, внимание, береги лицо!

Подсказка приходит очень вовремя. Я едва уворачиваюсь от пасти Пирата, который вошел в раж и теперь ему наплевать, что я его товарищ по несчастью, то есть похмелью. Еле уворачиваюсь и бью ногой шавку в бок. Пока пес успевает группироваться у стены, куда он отлетел, я прыгаю на него сверху. Это не так безобидно, с учетом моих девяноста килограммов. Хэк! Пират выдыхает из себя пену и что-то пахнущее старым мясом и дрыгает лапами. Ну прямо как Микки-Маус пару минут назад. Я вскакиваю – если бы не заторможенная реакция пса, мне был бы конец – и снова падаю на него. Я такой приемчик видел в передаче про борьбу без правил. И так раз десять. Под конец ребра пса проступают сквозь шкуру, и я отползаю сам.

– Уносите его, уносите! – говорит Дровосек, и меня уносят из павильона. – Быстрее, вдруг пес очнется!

– Не очнется, – хриплю я. – Как там Микки? Как там парень?

– Ни фига не понятно, – тяжело дышит Дровосек, помогая мне встать за дверью и присесть на лавочку. – Ему как будто кусок сырого мяса на морду приклеили.

– Твою мать, – говорю. – Бедный парень.

– Ты молодец, – говорит Дровосек. – Он вечно тебя подставлял, а ты его спас. Никто не ожидал от тебя такого…

– На хер сантименты, – смущенно говорю я. – Где он? Уже увезли?

– Ага, – говорит Дровосек.

…Полиция опросила нас и поехала. Мы со Снуппи пьем вино прямо из горлышка на небольшом мостике через Озеро Приключений – предварительно сплюнув в дымящуюся «чистейшую и подогретую до38 градусов по Цельсию воду, которая, по рекомендациям специалистов, „пригодна не только для купания ваших малышей, но даже и для питья“. Снуппи спрашивает:

– Что это за херня?

– Снуппи, клянусь, – говорю я, – откуда мне знать? Видно, мы что-то не рассчитали и пес решил растерзать всех трезвых.

– Да, – неуверенно говорит он, и я радуюсь, что не поделился с ним планом, – вот мы облажались.

– Снуппи, старичок, а что делать? – расстегиваюсь я. – Думаешь, я фашист какой? Мне тоже жаль, что так получилось. Но мы же не можем рассказать об этом кому-то.

– Конечно нет, – уверенно говорит он и тоже расстегивается.

– Ох, хорошо, – говорю я, и слеза катится по моей щеке, – как хорошо-то…

– В горяченькое отлить всегда что надо, – подтверждает присоединившийся Снуппи.

– К тому же, – застегиваюсь я, – он сам виноват, придурок.

– Точно, – задумчиво говорит Снуппи и открывает вторую бутылку. – Как там говорится?

– Не рой другим яму, не то сам упадешь.

– Ага. Теперь можно расширить. И не сочиняй для других никаких инструкций и никаких уставов, потому что под их действие можешь совершенно случайно попасть и ты.

– Верно, Снуп. А как ты счи…

– Давай допьем вино молча, Крошка Енот. В знак скорби. Он неприятный тип, но все равно ведь…

Я подчиняюсь. Мы еще около часа пьем вино и глядим на прозрачную теплую воду. На легкий дымок над ней. Вода прозрачная, и на дне бассейна, украшенного аляповатыми цементными «кораллами», поблескивают желтые и серебряные монетки. Как будто небо отражается в Озере Приключений, думаю я. Небо тоже все в блестках, правда, вода в нем черная. А может, и прозрачная, как у нас, просто в небе нет подсветки. А когда нет света, вода всегда кажется черной. Из-за этого я как-то в детстве испугался моря ночью, рассказывала моя мать. Я делаю глоток и держу вино во рту.

Босой пятилетний пацан пошел с матерью ночью к морю. Через сухой песчаный пляж, поросший папоротником и травой. Ночью. За спиной были огни дома отдыха. Впереди что-то темное и шумящее. В этом темном отражались огоньки с берега. Когда огоньки выключились, тьма сошла на мир. В доме отдыха все утихло. Было слышно тихое шипение волн. Пацану показалось, что это море медленно в темноте стало разливаться. На весь мир. И первым на пути воды стоит он, он. Бежать к людям было поздно, решил мальчишка. Тогда, рассказывала мать гораздо позже, он встал перед ней, держа за руку, и прикрыл собой. Кажется, это был единственный раз, когда в ее голосе слышна была гордость.

Я чувствовал это.

15

Я часто думал о том, что моя улица, и мой парк, и мой город – это целый мир.

Если чем и отличается 38-я улица от остального мира, так это размерами. Не буду врать – она значительно меньше. Как будто Бог-отец подарил сыну уменьшенную копию вселенной, чтобы тот, когда подрастет, смог управиться и с оригиналом. На 38-й и в парке есть все – святые и пророки, грешники и праведники, преданность и ложь, а еще разбитый асфальт тротуаров, в трещинах которого осенью волнуются холодные моря. Есть свои герои и Геростраты. Сады Семирамиды представлены на 38-й улице горшками с геранями, кактусами и другой живностью, которая разговаривать и двигаться не умеет. Эти горшки в теплое время года хозяйки выставляют на карнизы. И усталый путник, бредущий в винный магазин «Аистенок», радуется, глядя в зеленые окна, и на несколько мгновений забывает, куда, зачем и почему идет. Сумерки сглаживают морщинки у глаз его, и что-то очень доброе сжимает сердце. Но у дверей магазина путник спохватывается, нечаянно столкнувшись с пожилым мужчиной в костюме и с папкой в руках, – тот пьет пиво, глядя на мир бесцветными глазами; узнав в нем своего бывшего учителя физкультуры, путник выжидательно улыбается и проходит в стены храма. Храма отчаявшихся и убогих, спившихся, жаждущих, похмельных и просто покупателей минеральной воды, думаю я с умилением.

Магазин «Аистенок» ничем не заслужил своего нежного и трепещущего, как белое перо под жесткими пальцами, названия. Стены его грязны, а с южной стороны так вообще поросли вьюнком. Но магазин – старожил 38-й улицы. Он воздвигнут до ее основания, он прародитель ее и будет возвышаться над полуразрушенными остовами зданий улицы году в 2500-м. То-то полюбуемся. Об него разбивались бурные волны национально-освободительного движения, к нему идут, как к матери, и засыпают, спокойно и доверчиво, как на руках матери, и многие жители 38-й ненавидят его, как многие же – матерей. Много раз писали жалобу в городское управление с просьбой снести его, убрать. Но твердыня устояла.

Я думаю об этом, вздыхаю и тихонько, чтобы не разбудить, иду на кухню. Матери снова нет. В кровати, конечно, Лена. С Матушкой Енотихой мы уже месяца два-три. Я к ней привязался и трахается она супер.

Интересно, а как это делает Белоснежка?

16

– Здоро́во, Микки, здоро́во, сынок! – говорит бодрячок Снуппи и присаживается на табуретку рядом с кроватью.

– Аова упи аова уыще, – говорит Микки и похлопывает по кровати, присаживайся, мол.

– Рад, что ты меня узнал. Я не один, со мной Кроха Енот.

– А поал, – говорит Микки.

В смысле он понял. Мы со Снуппи понимающе переглядываемся, и я присаживаюсь в углу палаты. А здесь ничего. Забавно, что у Микки из окна виден парк. Совсем как из моего дома. Только у парня небольшая проблема – он не может этого видеть. Ведь на лице Микки сплошная повязка. Врач сказал нам со Снуппи, когда мы перекладывали в коридоре бананы и апельсины из кулька в подарочную сумку, что повязку с Микки снимут года через полтора-два. Если повезет. Но даже и тогда парень не будет видеть. Глаза выгрыз пес. Понимаете, ребята? Конечно, доктор. Бедный парень. Да, это ужасно. Доктор пошел дальше, ущипнув медсестру, развозившую по палатам кашку и прочее жидкое дерьмо, которое им вливают по трубкам прямо в пищевод, а мы постучали в дверь палаты Микки. Тук-тук, это я, твой старый добрый друг. Открывай, Микки. И Микки открыл. Вернее, промычал из-за двери:

– Аыта!

– В смысле, открыто.

Снуппи, вздохнув глубоко, толкает дверь.

– Здоро́во, Микки, здоро́во, сынок! – бодро говорит он, ну, а дальше вы уже знаете.

Я раздвигаю по просьбе Микки шторы. Микки объясняет нам – постепенно мы начинаем различать слова в его мычании, – что он не видит даже света. Держись, старина, говорит Снуппи и нежно гладит парня по руке. Мне становится до слез жаль его. Тем более что я и правда не рассчитывал, что все закончится так удачно. Получается, я сорвал бинго. Это так клево и так ужасно в то же время! Я смахиваю слезу и вижу, что Снуппи глядит на меня с уважением.

– Мне бы не хотелось, чтобы мы оставались врагами, Микки, – мягко говорю я. – Давай помиримся. Что нам делить. Я хочу, чтобы мы были славными парнями, которые на выходные могут вместе даже пива попить и поиграть в дартс… упс, города, там, ну, или во что ребята в барах играют.

– Конечно, – говорит, помолчав, Микки, ну, вы же понимаете, что он говорит «оена», просто я перевожу это на русский. – Конечно, Енот. Я о многом думал эти два дня.

– И что ты надумал, Микки? – спрашиваю я, укрыв его ноги одеялом.

– Я вел себя скверно, – говорит он спокойно, – и хотел бы извиниться перед тобой.

– Брось, – неуклюже пытаюсь утешить парня я, – ты никогда не был плохим. Подумаешь, пару раз поцапались из-за какой-то девчонки.

– Белоснежка, – говорит он спокойно, и это спокойствие начинает пугать, – не была у меня ни разу.

– Она жутко занята, – врет Снуппи, – просто страх как занята. Народу сейчас, сам понимаешь. Сезон. Ребятишки так и прыгают вокруг твоей площадки, все спрашивают, где Микки, где Микки.

– А что, мой костюм никому еще не отдали? – спрашивает Микки.

– Пока не нашли кому, – говорю я.

– Ты бы справился, – говорит он. – Уверен.

– Даже если мне предложат, я не соглашусь. Только не теперь, – говорю я, и говорю совершенно искренне.

– Спасибо, – отвечает он.

В палату заглядывает та самая медсестра, и мы со Снуппи снова переглядываемся.

– Кашки не хотите? – спрашивает задастая курва в халате. – Точно не хотите? Ну как хотите.

– Я не хочу есть, – говорит Микки. – Да и жить, собственно, тоже.

Он сидит очень прямо, и на голове у него большущий белый ком. В общем, это и есть его голова.

– Возьми себя в руки, – призываю я его.

– Точно, – поддерживает меня Снуппи, – жизнь продолжается, какая она ни есть. Так ведь?

– Выпить есть? – спрашивает Микки, и мы ошарашены.

– Ты же не пьешь, – удивленно говорит Снуппи.

– Ну и что? Я всю жизнь мечтал отличиться и рвал задницу ради чего-то, – горько говорит Микки, – а сейчас хочу побыть плохим. Давайте, разливайте, черти. Я знаю, что у вас есть. У вас всегда есть.

– Ну… – осторожно говорю я.

– Антилопа-гну, – дразнит Микки привычку нашего директора все время дразнить и хихикает.

Снуппи кивает. Я вытаскиваю из куртки пузырек водки – хорошей, холодной еще, – и мы по очереди пьем из бутылки. Без воды, без еды. Даже не залпом. Тянем ее как воду. Микки ни черта не видит, поэтому я придерживаю ему голову, а Снуппи приставляет к дыре, откуда чувствуется дыхание, горлышко. Через пятнадцать минут я выхожу за второй. Через полчаса-час мы уже сильно навеселе.

– Не все потеряно, сынок, – откровенничает Снуппи. – Ты еще можешь вернуться в парк.

– Кем? – весело спрашивает Микки. – Микки-Маусом Ветераном Западного Фронта?

– Ну, Маской, там, или Зорро, – объясняет Снуппи.

– Железной Маской, – встреваю я. – Или вот, о, да! Мумией! Будешь забинтованный с ног до головы чувак!

– Да, ребята, – соглашается Микки, – но вы забываете об одном важном моменте.

– Каком это? – выдыхает после глотка водки Снуппи и передает бутылку мне.

– Всем этим парням все равно нужно хоть что-то видеть. Или ты, Снуппи, предлагаешь положить меня, как мумию, в гроб? Так это для музея покатит, а не для парка аттракционов, чувак. Мы же должны двигаться, двигаться!

– Да, об этом я как-то не подумал, – смущается Снуппи, и я по просьбе Микки задергиваю шторы.

– Слушай, какая тебе разница, – не выдерживаю я, – ты же даже света не видишь.

– Понимаешь, – объясняет Микки, – так я чувствую, что хоть как-то влияю на ситуацию.

– Все будет хорошо, – обещает Снуппи и кладет ноги на кровать.

– Объясни мне, почему он тебя никак не уволит? – вдруг резко меняет тему Микки.

– Меня? – хором спрашиваем мы со Снуппи.

– Нет, не тебя, Крошка Енот. Тебя, Снуппи. Не обижайся, но ты ж полный неликвид. Прям как я сейчас. Только если у меня, ха-ха, уважительная причина, то у тебя-то ее нет. Как персонаж ты никакой, старичок. Ты же сам знаешь…

– Знаю, – соглашается Снуппи, – но директор меня терпит.

– Почему? – поворачивает к нему свое большое осиное гнездо вместо головы Микки, и мне чудится, что у него жадное выражение лица, хотя это все чушь, у него лица нет. – Почему он тебя не уволит, Снуппи?

– Мы повязаны общей и страшной тайной… – спокойно говорит Снуппи, торжественно подняв правую руку.

Мы все хохочем. От нашего хохота с той стороны окна, с подоконника, взлетает голубь, до тех пор апатично игравший с крошками. Возьмет в пасть, подбросит, поглядит, снова поднимет, подбросит… Ржет даже Снуппи, хотя у него обычно получается отпускать свои специфические шуточки, не подавая виду. Хихикает и Микки, и я с наслаждением думаю, что мы помогли парню, помогли, хоть чем-то помогли.

– Спасибо, друзья, – говорит Микки, – можно я вас так буду называть?

– Конечно, друг, – хором отвечаем мы со Снуппи, и я вдруг думаю, что у сотрудников парка аттракционов просто рефлекс говорить хором. – Да, дружище.

– Спасибо, друзья, – повторяет он, – вы мне помогли. Правда, очень помогли. Енот, дружище, могу я просить тебя о небольшом одолжении?

– Конечно, друг, – говорю я. – Сбегать за третьей?

– Нет, спасибо, – говорит он, – что-то мне не по себе. Это, наверное, жара.

– Ну, еще бы, – соглашается Снуппи, и тут я замечаю, что мы все мокрые, выжимай любого, – лето же, а мы водку жрем.

– Вы все пьете, – заплетающимся голосом говорит Микки.

– Да, сынок, – говорит Снуппи, – потому что мы неудачники. А когда ты неудачник и работаешь на свежем воздухе, лучший способ забыть о том, что ты неудачник, и вспомнить, что работаешь на свежем воздухе, это выпить.

– Блеск! – пошатывается, сидя, Микки. – Ты гений, Снуппи. Я бы тебя поцеловал, если б не эта проклятая хрень на башке. Впрочем, нам не привыкать, да? К хрени на башке.

– Еще бы, – говорим мы со Снуппи, ведь малыш прав, к чему к чему, а к головам на голове мы уже все давно-о-о-о привыкли.

– Енот, – вспоминает Микки, – я хотел тебя о чем-то попросить?

– Давай, дружище, – говорю я.

– Сейчас, – неуверенно произносит он, – ах, да. Просьба такая. Не мог бы ты подойти к Белоснежке и передать ей кое-что.

– Запросто, Микки. Что у тебя за посылка?

– Вообще-то я хотел написать ей записку… – неуверенно говорит Микки. Но диктовать кому-то неловко, это чересчур личное…

– Я понимаю, Микки, – тактично говорю я. – У вас же любовь…

– Да, типа того, – говорит Микки. – Она моя девчонка, а я ее пацан! Когда мы с пацанами были на дискотеке на терке с пацанами из соседнего района, все пацаны заметили, какая у меня клевая девчонка.

– Я рад за вас, Микки, – говорю я. – Ей-богу. Вы пара.

– Да, – говорит он, – только что-то мне не по себе.

– Это все жара, – говорю я, – жара и водка, Микки. Давай свою посылку.

– Вот, – роется Микки под матрацем и протягивает мне сверток. – Не разворачивай.

– Конечно. Микки, – обещаю я. – Даю слово.

– Спасибо, – говорит он. – Как странно. Я чувствую, что у меня впервые появился настоящий друг. И это, кто бы мог подумать, Крошка Енот!

– Пути Господни неисповедимы, – голосом проповедника вещает Снуппи, и мы снова покатываемся со смеху.

Потом мы собираемся, чистим на прощание для Микки все бананы – впрок, как попросил он, – и развешиваем кожуру на стенах палаты. Так будет гораздо импозантнее, сообщает Микки, это расцветит палату и добавит ей очарования. Возможно, когда к нему придет Белоснежка, ей понравится. Конечно, говорим мы со Снуппи.

Когда мы уходим, Микки блюет в утку.

17

Застежка ломается на самом интересном месте. Поэтому я выгляжу как космонавт, опоздавший к запуску «Востока», «Челленджера» или на чем они там летают в космос? Ноги у меня уже Крошки Енота, а вот руки и плечи свои. Верхняя часть костюма свисает с меня, а молнию заело на пупке. Самое обидное, никого не позовешь, мастеров еще нет, сам я поломанную молнию ни в жизнь не починю – я вообще руками умею делать только Волшебные Пассы Крошки Енота, – а детишки уже прибывают. На дорожках парка слышны голоса. Это первые ласточки. Восемь утра. К десяти тут уже будет гибрид Бедлама и детского сада. Я чертыхаюсь и вдруг вижу Белоснежку, которая уже выходит из-за кафе, вся умытая, нарядная и свежая. Как это у нее получается? Молодость-молодость. Да, наверное, еще и не пьет.

– Белоснежка, – зову я. – Белоснежка. На минутку.

– Чего? – улыбается она высокомерно, подойдя поближе к ограде.

– Жвачку-то выплюнь, – морщась, прошу я.

– Тебе самому не мешало бы пожевать, – говорит она. – А то несет бухлом как из бочки.

– Послушай, милая, – цинично говорю я. – Когда ты неудачник и работаешь на свежем воздухе, лучший способ забыть о том, что ты неудачник, и вспомнить, что работаешь на свежем воздухе, это выпить.

Прием не совсем честный, конечно. Единственное, что меня оправдывает, у Снуппи нет на нее видов. Так что я вполне могу позаимствовать у него пару красивых фраз на тему «я и мир – полная несовместимость». Сыграть в Печорина, как говорит моя маман, помешанная на русской классике. В общем-то, иногда это действует – зеленые несмываемые пятна на коленях моих школьных брюк появились после безбожного воровства «чем меньше женщину мы любим…».

– А? – говорит она, проклятые карусели заработали как раз в тот момент, когда я начал цитировать.

– …лучший способ забыть о том, что ты неудачник, – терпеливо повторяю я, – и вспомнить, что работаешь на свежем воздухе, это выпить.

– Че? – спрашивает она и крутит пальцем у виска, который украшен самым красивым в мире локоном. – Совсем спятил? Несешь по пьяни чушь всякую.

– Ладно, – сдаюсь я. – Тебе посылка от твоего Ромео.

– Давай, – говорит, смягчившись, она. – Только он уже не мой Ромео.

– Это еще почему? – спрашиваю я, глядя, как она разворачивает пакет.

– А у него нет веса, – спокойно говорит она, вынимая из бумаги янтарное сердечко на серебряной цепочке: что ж, дешево и сердито. – А ну-ка, застегни на шее.

– Угу, – пытаюсь я, – давай еще раз, детка. У него нет чего?

– Веса, – говорит она. – У него нет веса.

– В смысле он похудел? – спрашиваю я. – Ты любишь полных?!

– В смысле у него нет веса как у пацана, – презрительно объясняет она. – Вес – это когда тебя уважают, понятно?

– Понятно, – говорю я. – Сколько тебе лет?

– А че? – улыбается она.

– Ну, сколько? – спрашиваю я.

– Пятнадцать. А че?

– Ниче. Ступай, Джульетта. Так что мне передать Микки?

– Скажи, что я готовлюсь к школе, – говорит она. – Старичок. И спасибо за подарок. Скажи, прикольный.

– Слушаю и повинуюсь, – говорю я, облизнув губы.

Белоснежка уходит, и я отправляюсь на поиски Матушки Енотихи. Она переодевается, и, глядя на ее стройную спину и лямку лифчика, я возбуждаюсь. Сексуальное проклятие похмелья.

– Как самочувствие? – спрашивает Енотиха. – Вчера тебя привел Снуппи.

– В говно, – честно отвечаю я. – Вот такое примерно ощущение организма. Ты не сердишься?

– Нет, – подводит брови она. – Ты же меня трахнул. Вот если бы нет, пришлось бы делать выводы. Будь мужиком, а остальное меня не касается, милый.

– Ладно, – облегченно вздыхаю я, – одной проблемой меньше, вот если бы еще голова не болела..

– Спрячь под костюмом бутылку и хряпни грамм сто, – иронично советует она. – Тебе же не впервой…

– Какого…

– Не стоит обижаться, – красит губы она, – тебе же все равно, что о тебе думают другие? Хочешь пить, пей. Только не нужно сыпать фразами Снуппиного производства на тему алкоголя и неудач. Вчера пробовал. Это все оправдания слабаков.

– Зачем ты красишься? – спрашиваю я. – Все равно ведь под головой Матушки Енотихи не видно.

– Да, – соглашается она. – И твоего уродливого иероглифа не видно было, так ведь?

– Ну, так – тупо говорю я.

Матушка Енотиха поворачивается ко мне и, освобождая груди, говорит:

– Под башкой Енота можно быть красивым, а можно уродом. Можно неудачником, а можно победителем. Можно быть каким угодно, все равно никто не видит, но ты-то – ты-то знаешь, какой ты есть под этой башкой. Так что только тебе выбирать, каким быть на самом деле. И быть таким не для кого-то, эти «кто-то» все равно видят только вышитую морду Енота, а для себя. Понимаешь, милый?

Конечно, нет. Я понимаю только, что Лена только что попыталась донести до меня что-то важное. Намекает на что-то. Только, честно говоря, я тугодум – и если хочешь чего мне сказать, говори прямо.

Чего ей от меня надо? Да, думаю я, глядя в ее груди, которые глядят в меня, кажется, я угадал.

– Хочешь?.. – сдавленным, как когда-то Микки на лодке, голосом спрашиваю я.

– Здесь? – спрашивает она и подмигивает. – Прямо здесь?

– М-м-м-м, да! – говорю я.

– М-м-м-м, – говорит она. – Нет! Забудь.

И добавляет, надевая на себя капюшон Енотихи:

– Здесь ты мне понадобишься совсем для другого, милый.