Текст книги "Гопники"

Автор книги: Владимир Козлов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

Выбрасываем бычки на балкон под нами и идем в комнату. Из кухни приходит мамаша, и они с сеструхой Клока начинают трындеть про всякую свою херню Нам приходится это слушать.

– Саманкова, блядина, мужиков к себе водит каждую ночь, нет у человека совести, – говорит мамаша.

– Откуда ты знаешь? Ты что, свечку держала?

– Знаю, сама видела, как выходили.

– Ну и ладно. Ты лучше подумай, где мяса достать на Танькин день рождения. Надо же всех позвать. А если плохо приготовимся, обосрут.

– Я с Зинкой поговорю, она на мясокомбинат недавно устроилась.

– Хорошо.

– Что, так и будем сидеть? – спрашивает Бык. – Давай, хоть в карты поиграем.

Клок лезет в сервант искать карты, а сеструха с мамашей продолжают свой пиздеж.

– Видела бы ты, какая счас молодежь пошла, – говорит мамаша. – Ни стыда, ни совести. Юбки короткие – до жопы, пьют, курят, блядуют. Вы такими не были еще, а эти уже – да.

Она кивает на нас, и мне хочется послать ее в жопу, но я просто отворачиваюсь и смотрю на стену. К ней прилеплены старинные фотографии каких-то актеров, вырезанные из журналов. Они нецветные, и кто-то подкрасил им фломастером губы.

Клок высовывает голову из-за ящика серванта:

– Ты нас жить не учи, поняла? Мы все сами знаем.

– Ой, нашелся мне герой. На себя посмотри.

Клок больше ничего не говорит, достает карты, и мы садимся играть в дурака. Играть с Быком не интересно – он ни хера не соображает, и почти всегда дурак.

* * *

Двадцать пятого, в последний день занятий я, Бык, Клок и Вэк берем пива и идем на Вонючку купаться.

– Все, пиздец, школа кончилась, – говорит Вэк.

Бык тупо смотрит на него:

– А экзамены?

– Экзамены – хуйня. Никто тебе два не поставит. Всем тройки – и валите из школы на хуй. Или ты боишься, что тебя оставят еще на год в восьмом?

Бык делает серьезную морду, типа что-то обдумывает.

– А ты, Гонец? – спрашивает меня Клок. – В девятый пойдешь или куда-нибудь в техникум?

– Конечно, в девятый. На хера мне техникум?

– Правильно. Поебешь за нас учителям мозги. Кто классная будет, не знаешь еще?

– Не знаю. Но не Сухая. Cухую на пенсию выгоняют. Сам Гнус ей говорит, чтобы сваливала.

– Ну и правильно, нечего ей тут делать, – влезает в разговор Вэк. – Вот будет прикол, если Лариску сделают классной. Она в пятом классе у меня немецкий вела. Помните, тогда полкласса к Тамаре ходили, а полкласса – к Лариске. Лариска дурная – пиздец. Дрочится со своими тетрадками, херню какую-то нам дает – прочитайте и переведите. А раз копалась, копалась – все не могла найти, потом говорит: а, ни хера здесь нет.

– Пиздишь.

– Нет, правда. Бык, ты помнишь?

– Да, помню. А помните, как в пятом классе поехали на клейзавод крыс бить? Вэк, Ты был?

– Был.

– А ты, Гонец?

– Нет.

– Ты что, ни разу на клейзавод не ездил?

– Нет.

– А, ну, ты же раньше примерный был. Но клейзавод сам ты видел – сразу за химзаводом?

– Конечно, видел.

– Там еще кучи костей всегда валяются и воняет, когда едешь мимо на тралике. А из костей клей делают. И по костям крысы носятся – здоровые, бля, как собаки. Я штук десять палкой упиздил, или даже больше.

Бык замолкает и смотрит на реку. На том берегу – это уже другой район, Космонавты, – загорают в купальниках несколько баб.

– У, счас бы поебаться, – говорит Клок.

– Ты уже поебался, – Вэк хохочет.

– И ты тоже.

– Ну и я тоже. А Гонец – еще мальчик.

Они хохочут.

– А ты что смеешься? – говорю я Быку. – Ты ведь тоже.

– Что тоже?

– Мальчик.

Он молчит.

– Нет, все-таки хор – говно, – говорит Клок. – Надо, чтоб только пацан и баба, вдвоем. А так передо мной ее уже три человека выебли.

– Ты, может, и триппером заразился, – говорю я.

– Да не пизди ты. Когда триппер, с конца течет, а у меня ничего не было.

– Ну, не было – и хорошо.

– Повезло блядине, – Вэк кривится. – Ее даже не пиздили почти, только ебали. Сама тащилась, сука. А еще потом штуку бабок.

– Подо мной не тащилась. Лежала, как неживая.

– Подо мной тоже. Под Обезьяной тащилась, это я видел.

– А если с ней счас попробовать? – спрашивает Клок.

Вэк смотрит на него, как на припизженного:

– Тебе что, баб мало? Зачем тебе эта конченная?

– А если с Гулькиной? Она еще ходит с тем своим?

– Не знаю. Но она тебе не даст за просто так. Надо будет ее в кино, мороженое-хуеженое: заебешься. Надо искать такую, чтобы сама ебаться хотела – во-первых, чтоб лет восемнадцать и чтоб ни с кем не ходила постоянно.

Часть вторая

В троллейбусе по дороге на УПК встречаю Кощея. Он держит под мышкой пластиковый пакет с тетрадками. Он в темно-сером костюме, которые выдают в училищах, на ногах – старые кеды.

– Привет, – говорю я.

– Привет.

– Ты где сейчас?

– В четырнадцатом.

– И на кого учишься?

– На автокрановщика. И еще на тракториста и бульдозериста.

– Все сразу?

– Да. Три специальности.

– Ну, учись, учись. Будешь в колхозе работать.

– А ты в девятом?

– Да. А кто еще из пацанов пошел в девятый?

– Кроме меня, только Егоров, Заметкин и Овчаренко.

– А Иванов?

– Нет, тоже куда-то делся.

– Говорят, Клок в тридцать втором, на повара.

– Да, точно. Там в группе – трое пацанов, остальные тридцать человек бабы. Он специально пошел туда, чтобы было, кого ебать.

– А Бык с Вэком?

– Эти в четырнадцатом, на слесарей. Сигареты есть?

Кощей вытаскивает пачку «Примы». Я беру одну.

– Тебе сейчас выходить?

– Нет, через одну.

– Ну, давай.

– Давай.

* * *

На НВП военрук ведет нас – четверых пацанов – в свою каморку, которая под сигнализацией и закрывается сначала решеткой, потом железной дверью. Там у него несколько «калашей» с распиленными стволами и патроны. Когда мы были во втором классе, Митяй – он тогда был в восьмом – залез в эту каморку и стырил две коробки патронов, а потом продал по десять копеек пацанам из первого и второго класса. Я не купил – у меня копеек с собой тогда не было, а остальные почти все купили, даже Егоров. Ему потом больше всех ввалили – типа, отличник, а такое натворил: «в тихом болоте все черти водятся». Митяй, говорили, сел потом лет на семь или на восемь: кого-то «пописал».

– Как называется это отверстие? – спрашивает военрук. Он уже старый дядька, и морда красная, как у всех алкашей. Говорят, он бухает прямо в школе, между уроками: запрется в своей каморке и вмажет.

Все молчат – или не знают, или не хотят высовываться.

– Ну, так что, как называется это отверстие?

– Анальное, – говорю я.

Все хохочут, кроме военрука.

– Вон отсюда, скотина и моральный урод, разлагаешь дисциплину. Это же надо – додуматься. Тут кругом враги повсюду, такая обстановка в мире сложная, а ему все шуточки. Вон отсюда!

Я поднимаюсь, беру сумку и выхожу.

* * *

Бык все лето работал на овощной базе – сбивал деревянные ящики для помидоров, заработал рублей триста и купил себе старую «Яву» – «щучку». Теперь все время возился с ней: собирает, разбирает, что-то ремонтирует. «Щучка» его добитая, но иногда заводится, и он тогда гоняет по ней на району с таким видом, типа на «Кавасаки».

Я захожу к нему вечером, и он предлагает:

– Поехали кататься.

Я вообще ни разу не ездил на мотоцикле, ни за рулем, ни сзади. Кое-как сажусь за спиной Быка – сиденье узкое, а он толстый – хватаюсь за ручки. Катаемся сначала по грязным неасфальтированным улицам, потом проезжаем мимо окон школы и на улицу Строителей.

Нас догоняет Слон на «чезете» – он на год нас старше, раньше тоже учился в нашей школе, а теперь в каком-то училе.

– Привет, – говорит ему Бык.

– Привет. Как твоя «щучка»? Еще не наебнулась?

– Скорее твой наебнется. Я тебя на нем обгоню.

– Охуенно ты меня обгонишь.

– А давай поспорим.

– Ну, давай. На сколько?

– На чирик.

– Идет.

Они жмут друг другу руки, а я «разбиваю». Они решают устроить гонку прямо здесь: машин почти нет. Я слезаю, сажусь на бордюр и закуриваю.

– Скомандуй нам, – говорит Бык.

– Что скомандовать – «на старт, внимание, марш»?

– Нет, это же тебе не бег. Крикни: «Пошел».

– Ладно.

Оба заводятся, и я кричу:

– Пошел.

Бык на «щучке» сразу отстает. К середине улицы Слон уже метров на десять впереди. Он оборачивается и начинает и начинает кривляться и орет:

– Говно твоя «щучка». Выкинь ее на помойку.

Из переулка выезжает ЗИЛ и сбивает «чезет» Слона. Он слетает с мотоцикла, и поднимается метров на пять в воздух, потом падает на асфальт головой вниз.

Бык останавливается, спрыгивает со «щучки» и бежит к нему. Я тоже бегу. Голова Слона расплющена, и из нее вытекли вымазанные кровью мозги.

– Дурак, блядь, – говорит водила, старый дядька со сморщенной мордой. – Летит, ни хера не смотрит, блядь.

Бык просит у меня сигарету.

– Ну, зато червонец отдавать не придется, – говорю я.

– Вообще-то да. Но пацана все равно жалко.

* * *

На остановке встречаю Клока, и мы садимся побазарить. Подходит Вэк:

– Быка в ментовку вызывали насчет аварии. Но ни хуя ему не сделают: он не виноват, он сзади ехал. Слон сам его не заметил, потому что видит хуево. У него один глаз вообще не видит, а второй – хуево. Ему вообще не хуй было на мотоцикл садиться. А Быку только штрафу ввалят за то, что без прав.

Мы молча курим.

– А я сегодня мастака своего постелил, – говорит Вэк. – Гондон сам виноват: не надо было в залупу лезть. Стоим с пацанами в туалете, курим. Он приходит – хуе-мое, курить в туалете нельзя. Я ему показал как нельзя – ебнул по почкам и по ебальнику. Главное, что при всех пацанах с моей группы.

– И что тебе будет?

– Нихуя. Что, думаешь я первый его отпиздил? Он, долбоеб, думал, что если я первый курс, то можно понты кидать. Докидался. Теперь знает, до кого можно доебываться, а до кого нет.

– Смотри, вон Иванов пиздует, – говорит Клок.

Неформал подходит к остановке. Он снова отпустил волосы и вставил серьги.

– Э, привет! – кричит ему Вэк. – Иди сюда, расскажи, где ты сейчас, а то не виделись давно.

Неформал подходит без улыбки, с кислой рожей. Руки не подает, и мы ему тоже не подаем.

– Я сейчас в третьей школе учусь. Перешел.

– А зачем тебе все это говно в ушах, волосы, как у бабы, – говорит ему Вэк. – Или ты думал – из семнадцатой ушел, так можно ходить, как хочешь? Нет, по нашему району так не ходят.

– Это мое дело, как ходить. Тебя не касается.

– Что ты сказал? Повтори.

– Тебя это не касается.

– А если я ебну?

– Попробуй.

– И попробую.

Вэк дает ему прямого в челюсть. Неформал замахивается дать сдачи, но Вэк отбивает и засаживает ему ногой по яйцам. Неформал приседает, и Вэк добавляет ему в нос.

– Ты что, вообще нюх потерял – на своих пацанов заебываться? Еще раз увидим со всем этим делом – яйца оторвем. Понял?

– Понял.

– А теперь вали отсюда. Вон твой троллейбус.

Вэк поворачивается к нам:

– Заебали эти неформалы. В центре видели сколько их?

– И что, Пионеры их не трогают? – спрашиваю я.

– Нет. Они там все друзья. Пионеров половина сами металлисты. А тебе «металл» нравится?

– Нет.

– Ну и мне нет. Так что, пусть стригется или переезжает на Пионеры жить. Не постригется – сами постригем.

* * *

На следующий день я, Бык и Клок приходим в «контору» к Обезьяне. Кроме нас, там Гриб и еще несколько пацанов с района. Часов в девять вечера кто-то стучит в дверь.

– Это еще кто? – орет Обезьяна. – Свои все дома.

Он подходит к дверям.

– Кто там?

– Участковый.

Обезьяна открывает, и входит старлей Миша по кличке «Горбатый». Он высокий и все время горбится.

– Добрый вечер, ребята. Как дела?

Никто не отвечает.

– Зря вы так. Я бы на вашем месте повежливее был. Все-таки на моем участке живете. Мало ли что…

– А что случилось? – спрашивает Обезьяна.

– Ничего. А вы думаете, если пришел, значит, обязательно что-то случилось? Я, может быть, просто пришел поговорить с вами.

Горбатый смотрит на штангу, гири.

– Спорт – это хорошо, спорт – это очень хорошо. Занимались бы лучше спортом, с девушками гуляли. Только не так, как с Анохиной. Вы ей, блядь, ноги целовать до конца жизни должны, а то сели бы на полную катушку. Черепкова знаете?

– Черепа? Знаем, конечно, – говорит Вэк. – Ну, и что?

– Ничего. У него уже жопа трещит на зоне. Думаешь, там любят тех, кто за изнасилование садится? Вот сядешь ты, и спросят у тебя, какая статья. И ты скажешь – такая-то и такая-то. А они потом спросят – а что это за статья такая? И ты скажешь – изнасилование. И тогда все станет ясно. И будут тебя в жопу без вазелина каждый день ебать. Понятно?

– Понятно, – Вэк говорит это с таким видом, чтобы мент понял: пора валить отсюда, всех уже достал.

– Нет, пацаны, вы поймите…

Все смотрят в пол и ждут, когда он уйдет. Но Горбатый продолжает нести свою херню:

– Я же для вас стараюсь. У меня – все нормально: квартира, жена, детей двое, на «Жигули» стою на очереди. А ведь до армии сам был таким, как вы. Я вырос на Рабочем. Спросите у пацанов постарше. Хотя, какие они уже пацаны? Взрослые мужики. Я тоже за Рабочий лазил когда-то. Всякое бывало.

– И поэтому Рабочий всегда пизды получал, – говорит Вэк, и все хохочут.

Горбатый махает рукой.

– Поймите, пацаны. Я только не хочу, чтобы вы по дурости сели.

– Не надо за нас волноваться. Не маленькие уже, – говорит Обезьяна. – Мамкину сиську не сосем, и папкин хуй тоже.

– А ты за всех не отвечай. Мы на тебя скоро уголовное дело заведем. Во-первых, за тунеядство. Во-вторых, за уклонение от армии. С тобой все уже ясно. Тебе дорога одна – в зону. А они – еще пацаны. И не надо их сводить.

– А нас никто не сводит. Ты нас не лечи. Понял? – говорит Вэк.

– А ты мне не тыкай. Счас переебу палкой – потыкаешь.

Горбатый хмуро смотрит на нас. Видно, что мы его допекли.

– Ну, ладно. Смотрите сами. Мое дело предупредить.

Он выходит.

* * *

Бухаем с Быком у него дома. Уже вставило, и хочется пойти поискать приключений на свою жопу.

– Пошли к Гулькиной, – говорит Бык. Ничего поинтереснее своими тупыми мозгами он придумать не может.

– И что?

– Ничего. Поговорим. Вдруг добазаримся.

– А ты будешь базарить?

– Буду.

– Тогда пошли.

Гулькина живет с родоками в своем доме почти у самого химзавода, и мы херячим туда минут сорок. Бык два раза останавливается и зассывает чьи-то заборы, постоянно закуривает новую сигарету – потянет два раза и выкинет.

Когда доходим до ее дома, ясный перец, что от Быка толку ни хера не будет, и надо действовать самому. Бык остается ждать за калиткой, а я подхожу к двери и звоню. Открывает мамаша Гулькиной – высокая здоровая тетка, похожая на кобылу. Она, наверное, в молодости тоже неслабо ебалась, но сейчас ни у кого на нее не встает.

– Инна дома?

– А зачем тебе Инна?

– Поговорить надо.

– А кто ты такой?

– Одноклассник. Бывший.

В это время Бык начинает громко тошнить.

– Это еще что такое?

– Не знаю.

Мамаша Гулькиной отталкивает меня и выходит на крыльцо. Сквозь забор видно, как у Быка изо рта вытекает склизкая блевотниа. Она снова толкает меня, в этот раз сильнее.

– Забирай своего друга и уходи. И чтоб я вас здесь больше не видела.

– Ты что, охуела, сука – толкать меня? Счас въебу – хуй подымешься.

Я замахиваюсь на нее кулаком, она отступает к двери и заглядывает внутрь.

– Иван! Иди-ка сюда. Тут какие-то недоноски приперлись.

Иван, наверное, ее мужик или ебарь, и какой он – здоровый или нет, – я не знаю и на всякий случай съебываюсь через калитку.

Бык стоит возле лужи своей блевотины и вытирает рот рукавом куртки.

– Сваливаем, – говорю я ему, и мы бежим по переулку. Выблевавшись, он немного протрезвел. Добегаем до следующего переулка – вроде, никто не гонится. Останавливаемся и закуриваем.

– Хули ты малину испортил? Она бы ее позвала, если б не ты, долбоеб. Ты бы хоть дальше отошел, чтоб не так слышно было. А то подумала – какие-то алкаши, бля, пришли.

– Ладно. Хуй на нее.

– А к кому пойдем?

– Не знаю. Пошли на остановку, а там видно будет.

Проходим метров пятьсот – в переулок заворачивают какие-то пацан с бабой. Пацан пьяный и махает руками во все стороны, как пиздобол. Баба идет немного сзади и что-то ему орет. Они, наверное, поругались. Ни пацана, ни бабу я на нашем районе раньше не видел. Может, они здесь и живут, кто их знает?

Бык останавливается прикурить и начинает дрочиться со своей зажигалкой. Он где-то спиздил старую газовую зажигалку и теперь понтуется, типа деловой. Пацан не видит Быка и прет прямо на него. Бык прикуривает раза с десятого, прячет зажигалку и видит пацана, который сейчас в него врежется. Он берет сигарету в левую руку, а правую сжимает в кулак и бьет пацана в челюсть. Тот отступает, но не падает. Баба пищит. Бык стоит и курит, как будто ему все до жопы. Я стою рядом и жду, что будет, готовый, если что, помочь Быку. Пацан вытаскивает из кармана куртки бутылку вина – в ней осталось граммов сто – и разбивает о железный столб забора: делает «розочку». Бык отступает. Я кидаюсь на пацана сзади, но он увертывается и всаживает «розочку» Быку в живот. Баба снова пищит, как будто это ее саму «пописали». Пацан поворачивается ко мне. Ему лет двадцать или больше, и он уже такой упитый, что все ему по херу: «попишет» и дальше пойдет.

– Ты тоже хочешь?

– Нет, – говорю я.

– Тогда уябывай на хуй! – орет он на всю улицу, хватает свою бабу, которая опять пищит, как дурная, и волочет за собой.

Бык стоит, прислонившись к забору, и держится рукой за живот. На куртке кровь.

– Ему пиздец, – говорит Бык. – Припух пацан.

– Больно? – спрашиваю я.

– Терпимо.

– Идти сможешь?

– Смогу.

– Может, скорую вызвать?

– Какую, на хуй, скорую? Там неглубоко. Я же в куртке, еб твою мать.

* * *

Вся родня Клока уебала в деревню, и он захотел повыделываться перед нами, показать, какой он деловой в своей группе, где почти одни бабы. Типа, может ебать, кого захочет.

Он пригласил троих баб из общаги и меня с Вэком. Садимся за стол в кухне. Клок ставит литр самогонки и жратву. По телевизору – он у них стоит на кухне, потому что в комнате обычно спит малый – поет Леонтьев. Терпеть не могу этого сраного выродка.

– Выключи ты этого козла, – говорю я Клоку.

– Нет, не надо. Он нам нравится, – возмущаются бабы. Ладно, хер с вами.

– Ну, как вам наш город? – спрашивает Вэк.

– Нормально, – отвечает одна, ее зовут Оля.

– А учеба?

– Ну, и учеба нормально.

– А чем еще кроме учебы занимаетесь?

– Ну, на дискотеки ходим.

Клок разливает самогонку.

– Ну, за знакомство.

Выпиваем.

– А как вы своих пацанов делите? – спрашиваю я у баб.

– А зачем его делить? – говорит Таня и улыбается Клоку. Он подходит к ней, становится за стулом и берет руками за сиськи. Она не вырывается, а наоборот, поворачивается к нему, и они сосутся.

Мне, получается, достается третья баба – тоже Таня. Она похуже этих двух: некрасивая и в каком-то колхозном свитере – такие только в деревне, носят, наверное.

Клок разливает остатки самогонки, мы допиваем, и он волочет Таню в комнату, а Вэк с Олей идут в ванную. Я остаюсь на кухне со второй Таней. Самогонка вставила слабо: литр на шестерых – это ерунда. Я не знаю, о чем с ней базарить. Она уставилась в телевизор: там сейчас поет Пугачева – старая корова, блядь. От не хуй делать я подсаживаюсь ближе и кладу руку ей на колено. Ноль реакции. Я держу руку на колене, потом веду руку выше – под юбку.

– Перестань, – говорит она.

– Что перестань?

– Ничего. Сам знаешь. То, что ты делаешь.

– А что я делаю?

– Ладно, не играй под придурка, – она отворачивается от телевизора и смотрит на меня, как учительница какая-нибудь сраная или чья-то мамаша, потом сбрасывает мою руку.

– Что-то не так? – спрашиваю я.

– У меня есть парень.

– Ну и что? У меня тоже, может быть, девушка есть.

– Ну, значит, тем более.

Она снова поворачивается к телевизору.

– Ну, ладно, не обижайся, – говорю я.

– Я и не обижаюсь. На таких не обижаются.

Минут через десять из комнаты выходит Клок.

– Пошли покурим.

Мы выходим на балкон.

– Ну, как? – спрашивает он.

– Никак. Говорит, парень есть.

– Ну, мало что говорит.

– А у тебя?

– Все класс. И поебались, и в рот взяла. Я ее уже ебал раньше. Как там Бык? Ты у него был?

– Нормально. В пятницу выписывают. Говорит, скоро на сбор сможет ездить.

Потом приходит и Вэк. По его роже ничего нельзя понять: такой он хитровыебанный пацан.

– Ну, что? – спрашиваю я.

Он не отвечает. Когда мы приходим с балкона в комнату, бабы уже собираются уходить.

– Посидите еще, – говорит Вэк.

– Да нет, нам учить надо, много задали всего, – говорит Оля.

Они одеваются и выходят.

* * *

– Хочешь с бабой познакомиться? – спрашивает Клок. Мы стоим возле магазина, пытаемся стрясти у кого-нибудь на пиво. – У меня телефон записан.

– А что за баба? Из твоей группы?

– Нет, не из группы. Но нормальная баба. Сводишь в кино, потом отдерешь. Я сам ее не драл, а другие рассказывали.

– А сколько ей лет?

– Восемнадцать.

– Хорошо, давай.

– Если хочешь, пошли счас к телефону, позвонишь, добазаришься.

Из четырех автоматов на остановке работает только один, зато без копеек. Я набираю номер и закрываю дверь. Клок ждет на улице, но ему все слышно, потому что стекла в будке выбиты.

– Алло. Наташу можно?

– А это Наташа.

– Привет.

– Привет. А ты кто?

– Андрей.

– Какой Андрей?

– Обыкновенный.

– А откуда у тебя мой телефон?

– Я нашел бумажку, а там написано «Наташа» и этот номер.

– Ну и что ты хочешь?

– Познакомиться.

– А сколько тебе лет?

– Семнадцать.

– А где ты учишься?

– В тридцать втором.

– А живешь?

– На Рабочем.

– Ну, считай – познакомились. И что?

– Ну, давай, может быть, встретимся?

– Когда?

– В субботу, например.

– Ну, вообще можно. А где?

– Давай возле кинотеатра «Спутник». В семь.

– Хорошо. А как я тебя узнаю?

– Ну, я такого среднего роста, волосы темные…

– А одет как будешь?

– Серые штаны и синяя куртка. А ты?

– Ну, я еще не знаю. Будет зависеть от погоды.

– Ну, ладно. До завтра.

– Пока.

Я кладу трубку.

– Ну, как? – спрашивает Клок.

– Договорились на завтра.

– Ну, ты, это самое, не теряйся. Своди в кино, потом – в кровать.

* * *

Я прихожу к «Спутнику» минут на пятнадцать раньше. Возле входа стоят несколько баб. Все в юбках и блузках, и любая может оказаться Наташей. Но ни одна ко мне не подходит.

Я рассматриваю их и выбираю, какую лучше всего выебать. Одна довольно ничего – с короткой стрижкой и мелированием. Остальные все похуже.

К бабам подходят пацаны или другие бабы, и они, одна за другой, отваливают. Эта, с мелированием, уходит с длинным коротко стриженым пацаном.

Без пяти семь ко мне подходит невысокая толстоватая баба.

– Ты Андрей?

– Да.

– А я Наташа. Привет.

– Привет. В кино пойдем?

– Нет. Не хочу. Давай просто погуляем.

– Ну, давай.

– Ты здесь недалеко живешь? – спрашиваю я.

– Да. Ты кого-нибудь из этого района знаешь?

– Нет.

– А в училище?

– Никого.

– Ты же говорил, что в тридцать четвертом. Там Салим, Давыд, Зыра учатся.

– А в какой группе?

– Да откуда я знаю, в какой группе? Знаю, что учатся.

– Ну, там групп много. Я всех не знаю. А ты где учишься?

– В пятнадцатом. На швею. Заканчиваю.

– И потом что?

– Не знаю еще. У тебя сигареты есть?

– Есть.

– Давай сядем, покурим.

Садимся на скамейку рядом с площадью Свободы и старым пешеходным мостом через пути. Закуриваем мой «Космос».

– Как ты насчет того, чтобы выпить за знакомство? – спрашиваю я.

– Это можно. А где взять?

– Ты что, «точек» не знаешь?

– Вообще, знаю. Ну, тогда покажешь.

– Хорошо.

На «точке» я покупаю бутылку самогонки. Потом заходим в гастроном и берем полбулки хлеба и двести граммов ливерной колбасы. Она забирает со стойки в кафетерии стакан.

Садимся на скамейке во дворе. Уже темно. Я наливаю сначала ей.

– Ну, за знакомство.

Она выпивает. Я наливаю себе, выпиваю. Она режет колбасу ключом – больше ничего нет острого. Хлеб ломаем руками.

После второй я обнимаю ее за широкую, как у свиньи, талию и нащупываю через ветровку складки жира. Она не реагирует.

– У тебя пацан есть? – спрашиваю я – сам не знаю, зачем. Она смеется. Я нащупываю ее сиську под курткой и кофтой, но она убирает мою руку.

– Давай лучше выпьем.

– Давай.

Допиваем остатки самогонки, доедаем хлеб. Ливерка кончилась еще раньше.

Я снова лезу к ее сиське. Она не убирает руку, просит сигарету.

Я вытаскиваю две космосины из пачки: ей и себе. Пока курим, трогаю рукой ее сиську. Выбрасываю бычок и лезу к ней, чтобы поцеловать, но от нее так воняет смесью табака, сивухи и ливерки, что я останавливаюсь.

– В рот возьмешь? – спрашиваю я.

Она смеется и говорит:

– Нет.

– А так?

– Что так?

– Ну, ты понимаешь.

– Нет, не понимаю, – и она опять смеется.

– Ладно, не выебывайся.

– Это кто выебывается?

– Так что, может быть, возьмешь в рот?

– Нет.

– Ну, как хочешь.

– Ладно, я пошла. Спасибо за угощение.

– Тебя проводить?

– Не надо. Дорогу до остановки найдешь?

– Найду.

– Ну, пока.

– Пока.

* * *

Троллейбус набит народом. Сзади столпились одни мужики-работяги, и от них воняет дешевыми сигаретами и чесноком. Я еду на УПК во вторую смену, опаздываю.

В давке кто-то дотрагивается до моей жопы, или мне просто кажется – не знаю. Насрать. Продолжаю смотреть в окно. Снова кто-то рукой проводит по жопе, но, может быть, случайно: троллейбус трясет, и все толкают друг друга.

На всякий случай поворачиваюсь. Мужики как мужики. Хуй проссышь.

Выхожу на площади Ленина. Меня догоняет какой-то низкорослый лысый урод с портфелем под мышкой. Он стоял в троллейбусе недалеко от меня.

– Что тебе надо? – спрашиваю я.

Он что-то шепчет, но я ни хера не могу разобрать.

– Что?

Он тянется к уху и шепчет:

– Как насчет того, чтобы пойти в подъезд и быстро-быстро?

Изо рта у него воняет, как будто ему туда насрали.

– Быстро-быстро что?

– Ну, как, что? Это самое.

– Валил бы ты лучше отсюда.

– Тебе что, спермы жалко?

– Мне тебя, дурака, жалко.

Я резко останавливаюсь и бью ему ногой по печени. Он падает. Портфель выпадает из рук и раскрывается. Оттуда сыплются какие-то чертежи. Я даю ему ногой в морду, и он садится на жопу.

– Не приебывайся к людям, пидарас сраный.

Поворачиваюсь и иду к УПК.

* * *

Сбор сегодня небольшой – человек пятнадцать. Из наших – я, Вэк и Клок. Залазим в троллейбус, закуриваем. На последнем сиденье – Синицкая с каким-то старым дядькой – наверное, муж. Она у меня больше ничего не ведет, и я с ней не здороваюсь.

– Ребята, вы что, не знаете, что в троллейбусе не курят? Ну-ка, потушите сигареты. И это еще мои бывшие ученики – учила их когда-то основам Советского государства и права.

Вэк смотрит на нее и громко, на весь троллейбус, говорит:

– Пошла на хуй, дура.

Мы хохочем, Синицкая надувается, как жаба, и что-то бурчит мужу на ухо. Потом опять смотрит на нас.

– Мы их воспитываем, учим уму-разуму, а они вот так.

– Да не пизди ты, дура, – говорит Вэк. – А то, счас насуем по ебальнику. Лечит она нас.

– Ты бы выбирал выражения, – говорит муж.

– Счас тебе выберу, – Вэк подходит к нему и несколько раз несильно бьет по морде.

По роже Синицкой видно, что она соссала. А зачем людям мозги ебать? Мало того, что в школе, так еще и здесь. Она что-то шепчет мужу на ухо.

– Сиди, некуда выходить, – отвечает он громко. – Выйдем, а они – за нами. Научила, блядь, на свою голову.

Она молчит. Мы отворачиваемся: Синицкая со своим дедом нам больше не нужны. Они выходят на площади Фрунзе.

– Смотри, – говорю я Клоку. – Синицкая обоссалась со страху.

На сиденье, с которого она встала – мокрое пятно.

Сбор получается херовым. Нас пиздят Космонавты: их человек тридцать, если не больше. Мне разбивают губу и ставят два «финика» под глазом. По дороге назад со злости даем пизды в троллейбусе двум пацанам не с нашего района: они за каким-то интересом ехали на Рабочий – к другу или к бабам, хер их там поймешь.

* * *

Вечером на остановке нет никого из наших, и я иду домой к Вэку. Он открывает мне сам.

– Заходи.

Я разуваюсь и прохожу в комнату.

– Слышал, Быру выгнали из учила? – спрашивает он.

– За что?

– За то, что мудак. Выебывался больше всех, хотел показать, типа «основной». У себя на районе ноль, а там думал запонтоваться. Ну, запонтовался. В учило не ходил, ни хуя не делал вообще, типа самый деловой, и все ему по хую. Ну, его и выгнали на хуй. Сейчас армия светит.

– Как армия?

– А ему уже восемнадцать скоро будет. Этот придурок в первом классе три года сидел. Ты что, не знал?

– Нет.

– Три года сидел. Он вообще тормозной, хуже Быка. Ну, и выебывался там больше всех.

– И что он теперь будет делать?

– Ничего. Получил пизды от мамаши. Она прямо в учило приехала и при всех ему пиздюлей навешала. Сказала, из дома выгонит на хуй.

– Откуда ты знаешь?

– Пацан знакомый рассказывал. Он в его группе учится.

– Ну, а Быра что?

– Ничего. Психанул, побежал куда-то. Хуй она его выгонит из дома, но мозги поебет. Так ему и надо, придурку. Я его сегодня видел пьяного. Он мне всякую хуйню говорил – типа сам ушел из училы и хочет в армию, типа, армия – это заебись, почти как зона.

Хлопает дверь. В комнату заглядывает сморщенный маленький алкаш с наколками на обеих руках – папаша Вэка.

– Ну, что, герои? Как жизнь? В зону скоро?

– Завтра утром, – отвечает Вэк. Я молчу, даже не здороваюсь – пошел он в жопу.

– А что тут такого, еб твою мать? Я вон три года отбарабанил. Счас Сашка сидит. В зоне есть закон. Там все по честному. А здесь – кто кого наебет. Водки выпьете со мной?

– Ну, можно, вообще, – говорит Вэк. – Ты как? – Он смотрит на меня.

– Я не против.

– Ну, и правильно. Возражать – хуи рожать. А на холяву и уксус сладкий.

Он уходит на кухню.

– За что он в зоне был? – спрашиваю я Вэка.

– Не знаю. Кому-нибудь, въебал, наверное. Или спиздил что-то.

– Ну, что вы там? Идите сюда. Не стесняйтесь. Будьте как дома, но не забывайте, что в гостях. Особенно ты.

Он дает Вэку щелбана. Вэк дергается, но ничего не говорит.

На столе – бутылка водки и три граненых стакана 0,2. Батька Вэка нарезает хлеб и сало, разливает водку.

– Ну, будем.

Выпиваем.

– Нет, блядь, – говорит папаша Вэка. – Не понимаю я вас, молодежь. Какие-то вы все, блядь, не такие. Хитровыебанные, бля – вот вы кто. Мы были попроще. Что-то с вами не то. Это все Горбатый, наверное, виноват. Перестройки, хуейки. Все это хуйня. А вы, блядь, не такие. Вот ты мне когда последний раз рассказывал, как у тебя дела – хорошо или херово?

Он смотрит на Вэка. Тот не отводит глаза и сам пялится на него.

– А когда тебя мои дела начали волновать?

– Ну, вот. Начинается. Ладно, давайте по второй.

Он наливает. Выпиваем.

– Ты, как, футбол смотришь? – спрашивает у меня папаша Вэка.

– Какой сейчас футбол? Зима же, – Вэк смотрит на него, как на придурка.

– Не сейчас, а вообще, дурила.

– Ты поосторожней.

– Сам поосторожней, когда со старшими разговариваешь, еб твою мать. Нету, блядь, нормального футбола. «Динамо-Киев» – это хохлы, а я за блядских хохлов не болею. В «Спартаке» одни черножопые. «Динамо-Тбилиси» – ну, грузины играть умеют, только не тренируются ни хуя, пидарасы. Пьют. Такой вот футбол, бля.

– Тебе всегда все не нравится, – говорит Вэк.

Батька не отвечает, разливает остатки водки по стаканам.