Текст книги "Повелители фрегатов"

Автор книги: Владимир Шигин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

31-го числа декабря во весь день было веселье у нашего адмирала. После роскошного обеда, прямо за карты и за танцы; все были действующие, зрителей никого, и кто как желал, тот так и забавлялся. За полчаса перед полночью позвали к ужину, столы приготовлены были для удобного помещения небольшие. Садившись за стол, адмирал приметил, что одна девица опоздала сесть подле маменьки своей, он позвал ее к себе, приказал подать прибор и посадил возле себя. В последнюю минуту перед Новым годом рюмки все налиты шампанским, бьет 12 часов, все встали, поздравляют адмирала и друг друга с Новым годом, но адмирал наш, ни слова, тихо опустился на стул, поставил рюмку, потупил глаза в тарелку и крепко задумался. Сначала всем казалось, что он выдумывает какой-нибудь хороший тост задать, а после скоро приметили, что пот на лице его выступил, как говорится, градом. Все начали его спрашивать: «Что Вам сделалось, что Вам случилось?» Адмирал сильно вздохнул и сказал: «Мне нынешний год умереть, 13-ть нас сидит за столом». Тут все пустились уверять его, что приметы самые пустые, все рассказывали, что со всяким это случалось по нескольку раз, и все остались не только живы, но и здоровы. Наконец адмирал заключил, что умереть надобно, необходимо, но надобно также и рюмку свою выпить, благодарил всех и всех поздравлял с Новым годом и рюмку свою выпил начисто, как бывало с ним всегда.

Встали из-за стола, принимались веселиться, да как-то все не клеилось. Адмирал мой сделался очень скучен, однако не оставил между тем, чтобы не нарядить себя в женское платье и представить старую англичанку, танцующую менуэт; это была любимая его забава, когда бывал он весел. Скоро все с бала разошлись. На другой день адмирал был очень скучен, ввечеру только у графа Войновича несколько развеселился. Остальные святочные вечера проводили довольно весело, и так весело, что адмирал мой забыл, что недавно ужинал сам 13-й. Как вдруг 7-го числа на вечере адмирал занемог и 10-го числа поутру скончался. Мне сердечно было его жаль. Я, когда отправился в Средиземное море, тогда штаб мой составлял 12 человек и до самого возвращения в Россию, я почти всегда садился обедать сам 13-й. Из нас в продолжение четырех лет никто не умер, не убит и даже никто не был болен. Советую всем желающим избавиться от напрасного беспокойства, придерживаться моей беспечности, оправданной на прямом деле».

Хватало среди руководителей флота и откровенных чудаков. К примеру, таковым был вице-президент Адмиралтейсгв-коллегии граф Чернышев.

Отец Ивана Григорьевича Чернышева был некогда оберштеркригскомисаром флота при Петре, а затем приближенным лицом у императрицы Елизаветы. По этой причине и сын его Иван с детства обретался при дворе. В первом браке Иван Григорьевич состоял с княгиней Елизаветой Ефимовской, двоюродной сестрой самой императрицы Елизаветы Петровны, а значит и внучатой племянницей Петра Великого. Родство наипрестижнейшее, открывавшее двери везде и всегда. После смерти жены граф Чернышев женился вторично, на этот раз на Анне Александровне. По отзыву современников, граф Иван Чернышев был человеком ловким, умел произвести нужное впечатление. С императрицей Екатериной он дружил еще до переворота, а потому был в числе людей, которым императрица особо доверяла. Службу свою граф начинал на дипломатическом поприще, но затем неожиданно для всех был поставлен во главе морского ведомства.

Весьма красноречиво о человеческих качествах графа Ивана Чернышева говорил в свое время историк князь М. Щербатов: «Граф Иван Григорьевич Чернышев, человек не толь разумный, коль быстрый, увертливый и проворный и, словом, вмещающий в себе все нужные качества придворного, многие примеры во всяком роде сластолюбия подал. К несчастию России, он немалое время путешествовал в чужие края, видел все, что сластолюбие и роскошь при других европейских дворах наиприятнейшего имеют, он все сие перенял, все сие привез в Россию и всем сим отечество свое снабдить тщился. Одеяния его были особливого вкуса и богатства и их толь много, что он единожды вдруг двенадцать кафтанов выписал; стол его со вкусом и из дорогих вещей соделанный, обще вкус, обоняние и вид привлекал; экипажи его блистали златом, и самая ливрея его пажей была шитая серебром; вина у него были на столе наилучшие и наидорожайшие. И подлинно, он сим некоторое преимущество получал, яко человек, имеющий вкус, особливо всегда был уважаем у двора».

Мы можем не во всем согласиться с историком. Надо отдать должное, что флотом российским граф Чернышев начальствовал без малого три десятилетия, и начальствовал, прямо скажем, неплохо.

А причуды у него были. Так, свой рабочий кабинет в Адмиралтействе Иван Григорьевич обставил в виде лесной поляны. Стены были изрисованы деревьями и дальними рощами. Несколько искусно сделанных деревьев стояло прямо посреди кабинета и на них порхали птицы. Сам граф принимал посетителей в крестьянском наряде и в лаптях, инкрустированных бриллиантами. Сидел он при этом на стуле-пеньке и имея вместо стола пенек поболее. Но кого на Руси удивишь чудачеством! Делает свое дело человек, и ладно, а ежели чудит, знать, у него на душе весело!

Вот сцена приема мичманов президентом Адмиралтейств-коллегий графом Иваном Чернышевым. Из воспоминаний адмирала на Данилова: «Нас ввели в кабинет, где мы и встали во фрунт. Нас вели коридором, казалось под древесным сводом живопись по стенам оного жива, кабинет устлан ковром, представляющим траву с полевыми цветами и к одной стороне была стеклянная стена, за которой в больших прекрасных кадках стояли деревья, на которых множество перелетывало разных птиц, которые и пели. Стены кабинета, как бы стены какого грота Граф сидел на пне и перед ним стоял пень с бумагами, которыми он занимался». Впрочем, тот же граф Чернышев, при всем своем чудачестве, никогда не забывал о делах личных. Из воспоминаний одного из офицеров екатерининского времени о пребывании на фрегате в Англии: «До половины мая простояли за вещами, которые наш капитан купил для графа Чернышева: медные кубы, обои, книги, коровы, свиньи, собаки, обезьяны, попугаи и проч.».

Из воспоминаний Эразма Стогова (дедушки Анны Ахматовой) об известном адмирале эпохи Александра I адмирале Ханыкове: «…Мне очень хочется припомнить и рассказать, что я слышал об адмирале Ханыкове. Петр Иванович Ханыков долго был главным командиром Кронштадта. Анекдотов пропасть о нем, но как о добрейшем человеке, да, впрочем, в старом флоте и не было недобрых адмиралов, – весь флот одной семьи из корпуса. Ханыков ежедневно вставал очень рано, обходил рынок, осматривал продающуюся провизию, проверял цены, покупал связку кренделей и у повивальной бабки пил кофе. Дома дожидалась его на завтрак яичница.

Раз приходит мичман с рапортом; долго ждал, соблазнился яичницей, съел и ушел. Ханыков, не найдя яичницы и узнав, что съел мичман, не сказал ни слова, но приказал звать мичмана к главному командиру кушать яичницу каждое утро; мичман приходил, ел и уходил. Так продолжалось полтора месяца. Наступили холода, дожди; на призыв мичман отвечал, что сегодня не пойдет. Являются ружейные и под караулом привели мичмана к главному командиру. Ханыков имел привычку щелкать пальцем правой руки промежду сложенных пальцев в кулак левой руки и при этом относился ко всем: «Душенька». И в этом случае Ханыков сказал мичману:

– Душенька, душенька, как же ты смел ослушаться, ведь тебя звали к главному командиру, – посадил его под арест в Кроншлоте и на столько дней, сколько он съел яичниц.

К Ханыкову часто приезжал государь Александр Павлович и обедал. Тогда очень строго был запрещен привоз спиртных напитков и портера. Говорят, государь очень любил портер. За обедом Ханыков подзывает камердинера и говорит: «Как мы были последний раз в Англии, то, должно быть, осталась одна бутылка, там в углу с левой стороны, поищи и принеси». Одно и то же приказание повторялось во всякий приезд государя.

Однажды государь за столом подозвал камердинера, и слово в слово скопировал Ханыкова, бутылка явилась (как будто главному командиру может быть запрет). Государь с удовольствием пил и спрашивал: «Это последняя бутылка?» Ханыков заботливо отвечал: «Надобно поискать».

Ханыков был флагманом во время сражения с англичанами; за потерю корабля «Всеволод» он был предан суду. Флот оправдывал Ханыкова; он приказал кораблю, бывшему на ветре, подать помощь «Всеволоду», но капитан струсил и не пошел. У Ханыкова были враги (и у такого добряка были враги). Суд приговорил Ханыкова разжаловать в матросы. Государь приказал разжаловать Ханыкова на 12 часов, но приказа не объявлял. Ханыков вел очень правильную жизнь, он в известный час утра и известное время прогуливался по бульвару. Ханыков, выходя из дому, был встречен своим начальником, который спросил Ханыкова, почему он не в матросском платье, и показал ему приказ. Ханыков вернулся домой, приказал обрезать полы сюртука и в куртке все-таки сделал свою обычную прогулку, но, возвратясь домой, получил удар паралича.

Бунин после рассказывал мне, что Ханыков верил в черные или несчастные дни. Однажды государь вспомнил, что Ханыков давно не получал награды. Случился тут Нарышкин и сказал: «Кстати, государь, сегодня у Ханыкова черный день, хорошо разуверить его красной лентой». Ханыков сидел за обедом, как фельдъегерь поднес ему конверт. Ханыков распечатал, выпала на тарелку красная лента. Старик горько заплакал и сказал: «За многим ты пришла ко мне, за многим!» и со слезами вышел из-за стола. Как не сказать: по вере вашей и достается вам».

Большой проблемой в XVIII – XIX веках было и засилье в высших эшелонах флотской власти престарелых адмиралов. Давно отставшие от реалий флотской действительности, а порой и вовсе почти выжившие из ума, они тем не менее продолжали вмешиваться в руководство флотом, не только не помогая, а наоборот, мешая. Предельного пенсионного возраста тогда не существовало, и если в XVIII веке приходилось терпеливо ждать, пока очередной старец уйдет в мир иной, освобождая место более молодому преемнику, то в XIX веке все же нашли выход и стали спроваживать заслуженных старцев на покой в сенат и различные государственные комитеты, где вреда от них было значительно меньше.

Вот анекдот, иллюстрирующий ситуацию с засильем старцев в высших флотских органах. Император Николай I поинтересовался однажды у начальника Главного морского штаба князя Меншикова:

– Знаешь ли ты, что в Адмиралтейств-совете недавно почти одновременно умерли сразу его двое членов?

– Это какие же? – удивился Меншиков.

– Такой-то и такой-то! – пояснил Николай.

– Ах, эти! – махнул рукой князь. – Они, ваше величество, умерли уже давно. Сейчас их только хоронили!

Разумеется, что среди адмиралов встречались люди совершенно разные как по воспитанию, образованию, отношению к службе, так и по образу жизни. Вот пример поведения адмирала в экстремальной ситуации, когда чувство долга было выше боязни за собственную жизнь. Из воспоминаний об эпидемии холеры в Кронштадте художника-мариниста А.П. Боголюбова, служившею лейтенантом. «Наступила холера 1846 – 1847 годов. Скучная была жизнь в этой нездоровой крепости, народ мёр сильно, адмирал Дурасов храбро ходил по экипажам и больницам, водил меня за собою. Раз я ехал с ним на катере в Раниенбаум, на пути гребец почувствовал себя дурно. Приехав в Ковш, адмирал вышел и тотчас же велел мне отвезти больного обратно в госпиталь. По пути больного терли щетками, но с ним была сильная сухая холера, и, когда его понесли на носилках ребята, он скончался. Впечатление было неприятное, но что делать, от судьбы не убежишь… Я уже в это время был второй год в лейтенантском чине, и мне дали орден Св. Анны 3-й степени, что немало меня установило в среде товарищей. Но осенью добрый мой адмирал А.А. Дурасов вдруг захворал холерою и на вторые сутки скончался. В нем и его семье я потерял истинно добрых и почтенных людей, ибо адмиральше очень многим обязан по части светского воспитания, которому она меня выучила, часто подсмеиваясь остроумно над моими резкостями слова и действий. Они переехали в Петербург, а я серьезно захворал, что и пригвоздило меня в Кронштадте».

А вот несколько иной образ флотского вождя, сохраненный нам вице-адмиралом на Даниловым в его мемуарах: «Главный командир Ревельского порта адмирал Спиридов (сын знаменитого победителя при Чесме Г.А. Спиридова. – В.Ш.), был человек весьма изнеженный, любил роскошь и всякий день занимался картами в большие (т.е. играл по-крупному. – В.Ш.), а потому я не мог делать ему компанию и только был ему знаком издалека, друг у друга обедывали по зову. Жена его платила и моей жене визиты и ездила к нам без зова, а он никому из подчиненных не делал визитов, только был занят собою и ни в чем не упражнялся, кроме карт».

К сожалению, известны факты и нелицеприятного поведения некоторых из российских адмиралов. Из воспоминаний А.П. Боголюбова: «А ловкий был человек наш морской министр (имеется в виду маркиз де Траверсе. – В.Ш.), я уже выше говорил, как он надувал царя на морских смотрах. То же выделывал он и на суше, когда Государь приезжал раз в зиму в Кронштадт, где ему представляли экипаж, идущий в караул по городу и крепости, а после обвозили по батареям и местам, вылощенным и вычищенным, тогда как рядом везде была мерзость и запустение. Ко дню этому, конечно, готовились целые месяцы, и из матросов комендант генерал-лейтенант делал важных солдат просто на диво. Но вот раз как-то Государь отложил свою поездку со среды на четверг. В рапорте значился 18-й экипаж, на четверг, конечно, нельзя было показать тот же, а следовало идти в караул экипажу 3-й дивизии. Долго не думали, доложили князю о затруднении и получили приказ перешить погоны на мундирах, обменять номера киверов, офицерам эполеты. В ночь всё обделали. И всё сошло как по маслу, царь благодарил. Дали полугодовое жалованье офицерам за муку 4-х месячную, а матросам по рублю». Что ж, недаром эпоха руководства российским флотом маркиза де Траверсе считается одной из самых драматических и печальных.

Порой от больших начальников не отставали и командующие эскадрами и портами. Так, не только трусливы в бою, но и нечисты на руку были два брата адмирала Фондезины, о которых императрица Екатерина II, не без самоиронии, говорила: «Тот бесконечно виноват перед Отечеством, кто двух Фондезиных в адмиралы вывел!» Известный участник Чесмы Иван Барш в чине контр-адмирал пытался обмануть высшее командование и «вычернить из шканечных журналов информацию о посадке на мель одного из военных кораблей. Обман был раскрыт и адмирал был навсегда отстранен от командования корабельными эскадрами.

Однако основу российского адмиралитета в парусную эпоху составляли те, кто всей своей жизнью доказал преданность России и флоту. Не зря, к примеру, офицеры ушаковской эскадры на Средиземном море за глаза именовали своего командующего «наш Федор Федорович». В этом уважение не только как к начальнику и флотоводцу, но и как к человеку. Действительно надо было быть настоящим флотовождем и отцом для подчиненных, как вице-адмирал Дмитрий Николаевич Сенявин, которому офицеры его эскадры преподнесли в конце плавания памятный адрес с такими строками;

Начальник славой венчанный, Являет нам собой отца. Врагов России победитель, И счастья нашего творец, Надежда всех и покровитель, Муж незабвенный для сердец.

Имена этих истинных флотовождей Россия помнит и сегодня: Ф.М. Апраксин, Г.Л. Спиридов, Ф.Ф. Ушаков, Д.Н. Сенявин, П.С. Нахимов, В.Л. Корнилов и многие-многие другие. Вечная им за это слава и признание потомков!

Глава седьмая
АДМИРАЛЬСКИЕ ВОЙНЫ

В адмиральской среде редко когда бывало все тихо и ладно. Интриги одного против другого в надежде получить более высший чин или должность – это дело обычное, но порой в высшем адмиралитете вспыхивали настоящие войны между смертельно враждующими кланами. Вот тогда у «холопов», как говорится, лбы трещали по-настоящему. Попробуй только выказать расположение представителю чужой партии или не сориентироваться в ситуации! В разное время враждующие группировки именовались по-разному и возглавлялись разными лидерами, но суть конфликта всегда была приблизительно одинакова: противостояние русских флагманов иностранцам или сторонникам западных воззрений.

Одна из самых ожесточенных войн «адмиральских партий» произошла вскоре после смерти Петра Великого. Тогда столкнулись так называемая «английская» и русская» партии. Шла беспрестанная борьба за власть: армию прибрал к рукам фельдмаршал Миних, флот оставил за собой вице-канцлер Остерман. Под крылом Остермана начало расти влияние. Наиболее реакционной части высшего флотского командования, составившей так называемую «английскую партию». «Англичане» требовали пересмотра основных положений Петра I по флоту, отмены петровского Морского устава и принятия английского. Во главе новоявленных реформаторов стояли вице-адмирал Головин, адмиралы Сивере и Гордон. Однако «англичане» в своих планах скорого переустройства петровского флота просчитались. В противодействие им стихийно возникла «русская партия» во главе с Соймоновым, Зотовым, Берингом Неофициальное руководство партией взял на себя вице-адмирал Наум Сенявин. «Русские» отстаивали самостоятельный путь развития отечественного флота, следование заветам Петра, Причем если «английскую партию» составляли в большинстве своем старые адмиралы, то «русскую» – прежде всего молодые капитаны кораблей и рядовые офицеры.

Несмотря на все старания и интриги Остермана, «русская партия» во главе с боевыми адмиралами и капитанами была чрезвычайно популярна на флоте. Особую же опасность для «англичан» представлял Конон Зотов, знающий как свои пять пальцев всю тайную кухню Адмиралтейств-коллегий. Один из историков следующим образом описал значение Зотова: «Среди русских было, однако, одно лицо, имевшее… все данные, чтобы выступить в прениях могучим противником реформаторов, – лицо, давшее некогда повод Петру Великому провозглашать здравицы… за успехи его в науках… получившее почетную известность: как вполне образованного моряка, боевого офицера, соучастника Сенявина в первой морской победе русских, тщательного служаки, знатока морской тактики и организации иностранных флотов, сотрудника Петра по составлению Морского регламента и устава… смелого и речистого человека, не затруднявшегося входить со своими представлениями к Петру, иногда резко несогласными со взглядами государя. Среди «русской партии» был капитан Конон Никитич Зотов…» Однако без поддержки сверху «русская партия» была обречена на поражение. Используя административную власть, «англичане» исподволь повели расправу со своими наиболее опасными врагами. Прежде и легче всего избавились от Витуса Беринга, которого срочным образом спровадили во Вторую Камчатскую экспедицию. В ней командор Беринг совершит много открытий, впервые донесет русский флаг до берегов Америки, но в Россию уже не вернется. Могилой ему станет скалистый остров (названный впоследствии его именем) в далеком, продуваемом северными ветрами проливе (тоже получившем позже его имя). После Беринга «англичане» взялись за контр-адмирала Соймонова. Вскоре бравый моряк был взят под арест как конфидент заговорщика князя Вяземского и судим. Контр-адмирала били плетьми, ему рвали ноздри, а потом отправили по этапу в Сибирь. Одновременно началась травля Наума Сенявина, которого адмирал Сивере буквально выживал с флота, придираясь к каждой мелочи. Заседания Коллегии превратились для Сенявина в сущий ад. Не уступая ни в чем, он дрался как лев, но был один.

Протоколы заседаний доносят до нас драматизм происходившего: «…То он (Сенявин) принужден будет в Коллегию не ездить, понеже он вице-адмиралом служит 33 года и такой обиды не имел, а адмирал и вице-президент (Сивере) объявил, что и он в России служит близ 26 лет, а дураком не бывал, и на то вице-адмирал Сенявин говорил, от кого он так признан?» Затравив Сенявина, сгноив Соймонова и избавившись от Беринга, «английская» партия на время одержала верх, однако, едва на престол взошла императрица Елизавета, «русская» партия взяла свой реванш.

Еще один из примеров единоборства адмиральских группировок. К концу 80-х годов XVIII века на Балтийском флоте сложились две противоборствующие партии. Первую, главенствующую, составляли иностранцы Главой этой партии был адмирал Самуил Грейг, идеологом – наш посол в Англии граф Семен Воронцов. Покровительствовал ей и вице-канцлер Безбородко. Грейга флот особо не знал и откровенно не любил. После Чесменской экспедиции адмирал в моря почти не хаживал, а сидел в Кронштадте на должности тамошнего главного командира. Англоман Воронцов вообще считал, что офицерами в русском флоте могут быть исключительно англичане или на худой конец русские дворяне, но обязательно прошедшие учебу в британском флоте. Остальных же надо просто разогнать. Граф лично подыскивал в Англии офицеров в наш флот, устраивал их в России на хорошие должности и оказывал всемерное покровительство. Каждое невнимание к своим протеже он расценивал как личное оскорбление. По этой причине карьера у нанятых англичан, в отличие от русских офицеров, шла стремительно. Особенно протежировал Воронцов вчерашнему английскому лейтенанту Джеймсу Тревенину, офицеру дельному, но не знавшему ни России, ни нашего языка, ни нашего флота Тревенина, однако, Воронцов почитал разве что не гением и мечтал, видеть в адмиралах. Куда уж тут тягаться какому-нибудь лейтенанту, о котором помнят разве что друзья однокашники, да папенька с маменькой в деревне.

Во главе противной иностранцам русской партии стояли адмирал Чичагов и вице-адмирал Круз. Оба были своими, родными, но, увы, никакого покровительства им сверху не было. Кроме того, оба отличались непреклонным характером, что при дворе принималось за необразованность, и презрением к придворному холуйству, что воспринималось как невоспитанность. Все попытки адмиралов хоть как-то ограничить английское засилье наталкивались на мощное противодействие. Наслушавшись своих советчиков, императрица Екатерина II с недовольством высказывалась о Чичагове с Крузом:

– Эти двое просто выкуривают моих иностранцев, на которых потрачена уйма денег, ну, не разорители ли!

Со смертью Грейга расклад в противоборствующих партиях изменился. Почти сразу же закатилась карьера главного грейговского протеже – командира «Не тронь меня» Джеймса Тревенина. С Тревенином Грейга объединяли не только общие воспоминания о службе в британском флоте. Оба почитали Джеймса Кука, на сестре которого первый был женат, а второй участвовал в его кругосветном плавании. Слов нет, Тревенин был моряком дельным и деньги, получаемые из русской казны, отрабатывал на совесть. Однако нетерпеливый Грейг желал видеть своего сотоварища уже ни много ни мало, а младшим флагманом флота, а потому осаждал Безбородко просьбами произвести Тревенина в контр-адмиралы вне линии, что было в те времена делом весьма непростым. Хитрый Безбородко напрямую не отказывал, но и от прямых обещаний тоже отказывался, говоря, что займется этим самолично после окончания кампании. И вот теперь Тревенин лишился своего знаменитого покровителя. И хотя англичанину всей душой симпатизировали известные англоманы братья Воронцовы, помочь ему они уже ничем не могли. Пытались братья подобраться к Безбородко.

– Ах, Александр Андреевич, – говорили они ему, встречаясь во дворце. – У наших моряков одно вертопрашество и невежество, дурь да лень. У англицких же сызмальства культурность столь изрядна, что нашим и не снилась! Так что следует нам во флотоводцы двигать не какого-то там сиволапого Козлянинова, а настоящего мореходца Тревенина. За что, кстати, будет нам почет и уважение с островов Британских!

Безбородко монологи эти не перебивал, но и равнодушия к ним своего не скрывал. Эта игра его совсем не интересовала, и если с покойным Грейгом считаться он был просто обязан, то Воронцовым ничего должен не был. Теперь всех волновало, кто будет поставлен во главе флота: ежели англичанин, то вновь верх возьмет их партия, ежели природный русак, то окрепнет и русская сторона.

Из воспоминаний адмирала П. Чичагова: «В это время (в 1789 году. – В.Ш.) во главе иностранцев во флоте (имеется в виду гребной флот на Балтике. – В.Ш.) был принц Нассау-Зиген. В России менее чем где-либо понимали, почему его именуют принцем; по крайней мере, в Австрии отказывали ему в чести там называться принцем и, упоминая в разговоре о нем, говорили: «тот господин, который желает быть принцем Нассау-Зигеном, не имея на то права по происхождению». Отец мой (адмирал В.Л. Чичагов. – В.Ш.) совершенно справедливо называл его «темной личностью». Это был тип проходимца неизвестной национальности, так как ни одного языка не знал хорошо и ни на одном не писал правильно. Родиной его был весь мир, и он любил на словах ту страну, где ему больше платили. В последнее время он пристрастился к России, так как нигде ему не удавалось столь удачно обманывать людей, как русских, и получать незаслуженные награды. Целью своей жизни Нассау-Зиген поставил добиться власти, могущества и сделаться правителем народа или королем Он и походил на сказочного короля-авантюриста, летающего из одного конца мира в другой…»

Из всего русского словесного многообразия помимо матерщины принц усвоил всего лишь два слова – «вперед» и «греби», которые постоянно и выкрикивал. А так как произношение принца оставляло желать лучшего, то у него получалась сущая абракадабра – «пирог» и «грибы». Разумеется, что уже через несколько дней вся флотилия величала именитого проходимца не иначе как «пирог с грибами».

Тогда во главе Балтийского флота был все же поставлен природный русак адмирал Василий Чичагов, и русская партия взяла верх.

Порой противостояние прозападной и прорусской партий выливалось в настоящие войны. Так случилось на рубеже XVIII и XIX веков на Черноморском флоте. Там к моменту воцарения императора Павла I сложились две группировки: первая – прозападно-либеральная во главе с известным англоманом главным командиром Черноморского флота и портов адмиралом Николаем Мордвиновым, вторая прорусско-имперская во главе с командующим корабельной эскадрой вице-адмиралом Федором Ушаковым

Ситуация на Черноморском флоте в ту пору была весьма непростая. Дело в том, что с момента своего создания при Екатерине II Черноморский флот не подчинялся Адмиралтейств-коллегий и был почти полностью самостоятельным. На этом тогда настоял всесильный князь Потемкин, который подчинил флот себе. Это облегчало светлейшему решение на месте многих вопросов. Но умер Потемкин, потом ушла из жизни императрица Екатерина, а южный флот России так и остался подчиненным самому себе. Старшего черноморского флагмана адмирала Мордвинова такое положение дел вполне устраивало. Еще бы, ведь он никому не был подотчетен и властвовал так, как ему хотелось.

Личность адмирала Николая Семеновича Мордвинова была весьма примечательна. В прошлую войну с турками он показал себя как совершенно никчемный флотоводец и был отрешен от командования кораблями. На берегу Мордвинов чувствовал себя уверенней. Он любил заниматься хозяйственными делами, считался просвещенным экономистом, слыл либералом и значился масоном. Уже много лет спустя масоны-декабристы будут именно его прочить в масонское правительство России. А потому частный, на первый взгляд, конфликт между русофилом Ушаковым и масоном-англоманом Мордвиновым на самом деле имел весьма большую подоплеку.

Настало время, и у Павла I наконец-то дошли руки и до черноморцев. Своим указом император решительно вернул самостийников в лоно Адмиралтейств-коллегий. Однако одно дело – написать указ и совсем другое – воплотить его в жизнь. Известие о подчинении Адмиралтейств-коллегий мгновенно разделило черноморцев на две партии. Первая из них, состоявшая из чиновников флотских управлений, сидевших в Николаеве, во главе с главным командиром Черноморского флота и портов адмиралом Мордвиновым, была недовольна указом – ведь отныне они не могли единолично распоряжаться огромными деньгами и властвовать, так как хотела их левая нога. Другая часть черноморского офицерства – корабельные офицеры и в первую голову командиры судов, находящиеся в Севастополе, наоборот, были рады концу чиновничьего произвола и почти узаконенного воровства. Эту партию возглавил командующий корабельной эскадрой вице-адмирал Ушаков.

Противостояние двух группировок сразу же обострилось. Поводом для конфронтации стала постройка двух новых линейных кораблей – «Святой Петр» и «Захарий и Елизавет». Херсонский корабельный мастер Катасонов впервые в российском кораблестроении применил в них новую конструкцию: бак и шканцы были соединены сплошной палубой. Это давало ряд преимуществ, прежде всего, повышалась жесткость корабельной конструкции. Строительство линейных кораблей происходило по инициативе Мордвинова, что сразу вызвало неприятие нововведения в Севастополе.

Против новоустроенных кораблей решительно выступил вице-адмирал Ушаков. Севастопольский флотоводец и его окружение считали новые корабли неудобными в работе с парусами, из-за задымленности при ведении огня и большой парусности корпуса, которая затрудняет маневрирование. Дело осложнялось еще и тем, что командиром «Святого Петра» являлся капитан 1-го ранга Сенявин, сторонник Мордвинова и давний недруг Ушакова. Когда-то Сенявин, еще будучи молодым генеральс-адъютантом светлейшего князя Потемкина, ослушался и сдерзил Ушакову, но был быстро поставлен на место самим князем Теперь же Сенявин нашел поддержку у Мордвинова и, пользуясь этим, снова частенько выходил за рамки субординации.

Командиром же «Захария и Елизавет» являлся, наоборот, один из ближайших соратников командующего эскадрой капитан 1-го ранга Ознобишин. Оба они давали совершенно противоположную оценку мореходным и боевым качествам своих кораблей. Если Сенявин хвалил новую конструкцию, то Ознобишин, наоборот, считал ее очень неудачной. Для Мордвинова негативное отношение Ушакова к его нововведению было очень болезненным, так как в случае проигрыша спора он оказывался в дураках перед императором Павлом и сразу возникал вопрос о его компетенции как моряка вообще. Так как Адмиралтейств-коллегия негативно относилась к сепаратизму Мордвинова и к нему самому, то ее члены немедленно поддержали Ушакова. В затянувшийся на два года скандал постепенно втягивался все более широкий круг людей вплоть до самого Павла I. При этом в ход шло всё: подтасовка фактов, давление на подчиненных и доносительство друг на друга.