Текст книги "Пьяный ангел (сборник)"
Автор книги: Владимир Вейс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Книга третья. Максим
Глава перваяУтро овладело большим городом, словно женщиной, которой сделал шикарный подарок: уверенно, требовательно, цинично. И город подчинился. Второе марта было залито солнцем, которое растопило и без того небольшой и грязный слой снега. С ритмичностью иррационального тамтама падали сосульки. Это был самоубийственный полёт. Лед хрустел под ногами идущих людей, искрашивался и быстро таял. Прохожие не понимали, как это удивительно, когда их ноги ломают лёд. И в этом непонимании заключалось какое-то уродство…
– Макс, гляди, какая цыпочка валит к нам!
Серёга сделал призывный жест правой рукой. Точнее, тем, что от неё осталось. Его кисть последний раз напряглась, когда крепко вцепилась в борт «Урала» (его взвод связистов перебрасывали в Ханкалу), и неожиданная очередь автомата отсекла её начисто.
Максим жалел соседа, не говорил, как тот ночью стонет. А тому всё снилась засада, в которой погибло много ребят. Тогда его, младшего лейтенанта Сергея Волоку шина, бросило под ноги сержанту Андрюше Пархоменко, у которого не оказалось полголовы. А спасительная каска была у того на коленях. Так и осталась зажатой в руках бесшабашного сержанта. Последние его слова отпечатались в сознании Сергея, как на стене полуразрушенного дома тени людей от ядерного взрыва: «Це блохина прыгает. А яка, не шукаю». Запах тёплого парного теста бил в нос Волокушина, но Серёга ещё долго не понимал, что это запах горячего мозга…
И ещё его руку с большими пальцами любила гладить девушка по имени Валерия. Она ещё не знала, что её парня изувечила чеченская война…
Лишь из солидарности Максим подскакал к окну. Внизу по аллее от входа в госпиталь шла девушка. С третьего этажа её походка казалась вызывающе прыгающей. В такт разлетались длинные волосы неестественно яркого золотистого цвета. Словно почувствовав, что на неё смотрят, девушка подняла голову и увидела окно, подоконник которого заняли Максим и Серёга. Её глаза сверкнули в свете полуденного солнца двумя зелёными осколками.
– Ух, ты, – отшатнулся в восхищении Серёга, – вот это фары! Ты врубился, Макс?
«Красотка, ничего не скажешь, – подумал Максим. – У этой с ногами всё в порядке».
Товарищ по палате понял его мысль. Потому что она была какой-то субстанцией, общей для всех в госпитале. Эта мысль утверждала, что весь мир превратился в цивилизацию инвалидов! У Максима правая нога вместо ступни заканчивалась обмотанным в бинты обрубком. На третьей койке лежал капитан-артиллерист Фрадкин. Вторую неделю он ныряет в эту мысль с подвешенным на шею камнем-проблемой: как жить дальше с двумя культями, в какие превратились его ноги со ступнями сорок пятого размера? И не тонет. Его размышления привидениями сгрудились вокруг ног-култышек и бесконечно задавали все тот же вопрос: «Как на это надевать сапоги?» Капитан следил за этим совещанием, словно зритель на чемпионате по шахматам, вырубившись от окружающего мира патовой ситуацией. Иногда он всхлипывал. Вероятно, представляя себя на улице с протянутой рукой, когда здоровые люди бегут мимо, не подозревая, как они счастливы, и не очень раскошеливаясь за это счастье. И в этом были их душевные уродство и инвалидность!
Тем временем девушка вошла в административную часть госпиталя, поднялась на второй этаж и вошла в приёмную. Расторопная секретарь вскинула на неё глаза из-за монитора. Когда посетительница раскрыла своё удостоверение, то взгляд стал осмысленным, и в нём стало доминировать любопытство.
В кабинете за огромным столом восседал мужчина в белом халате, наброшенном на военный китель. На белом лице начальника госпиталя, выдававшим в нём человека, долгое время прожившим на Севере, выделялись чёрные, не тронутыми временем усики.
– Как я понял, вы – Виктория Сергеевна, – сказал он, легко поднимаясь из-за стола, и указал девушке на стул.
Несмотря на его огромный рост, широкие плечи, ладонь у него была маленькой и могла принадлежать пианисту, виртуозу-мастеру.
– Мне звонил генерал и просил не падать при вашем появлении. Пока держусь.
В его глазах промелькнуло восхищение красотой неожиданной посетительницы. Виктория улыбнулась.
– А вы – Горбунов, Герман Викторович?
Виктория заметила, как полковник медицинской службы посмотрел на часы.
– Извините, привычка, – тотчас же извинился Горбунов. – У меня через полчаса операция. Сегодня мой день.
– Раненые, Чечня? – спросила Виктория.
– Чечня, – подтвердил Горбунов. – Бесконечная череда. Но вы не беспокойтесь, время для разговора ещё есть.
– Подозреваю, что с первых моих слов времени у вас окажется меньше, потому что я буду забирать больных у хирургов, – сказала Виктория.
– Да-да, генерал обозначил проблему по телефону, но боюсь, что я не совсем его понял.
Это была хитрость. Генерал-полковник Неродимый приказал выделить в госпитале помещение и ничем не мешать спецотделению, представителем которого и будет предъявитель удостоверения сотрудника Минобороны.
– Я буду у вас практиковать.
Горбунов удивлённо вcкинул брови. Неродимый говорил об экспериментах. Виктория подала полковнику удостоверение, подписанное начальником Главного управления медицинской службы Министерства обороны. Подпись была хорошо знакома Горбунову крупной закорючкой, напоминавшей букву «Н», которую опоясывала загогулина. Кольнуло неприятное чувство, что за него уже всё решено. Но когда Виктория сообщила, в чём будет заключаться практика, Герман Викторович долго смотрел в её огромные, изумительно прекрасные глаза, не замечая, что его рука выстукивает ручкой марш Преображенского полка.
Когда секретарь, полноватая, но приятной наружности женщина, вошла с подносом кофе, шоколадных конфет, то услышала горбуновское:
– Милая моя, но это же не медицина, а какое-то шарлатанство! Ну разве мыслимо то, о чем вы говорите? Как мог Борис Михайлович дать на это разрешение?
Горбунов сделал паузу, подыскивая слова, характеризующие несвойственный для начальства поступок – отправить вчерашнюю аспирантку заниматься к нему сомнительными опытами.
Виктория прикусила нижнюю губу. Трудно было угадать, с чем она боролась: с желанием немедленно рассмеяться или попытаться ещё раз объяснить смысл практики. Но вместо этого она спросила Нину Павловну:
– Кофе очень горячий?
– Да, у нас импортная кофеварка.
Та старалась поставить поднос, не пролив ни капли из наполненных до краёв чашечек. Сейчас Герман Викторович нахмурится и сделает какое-то тысячное замечание: «Я же не жираф тянуть губы к чашке. Или, всё-таки, жираф?»
Но его мысли были заняты осуждением не секретаря, а мысленным вопросом начальнику Главупра профессору Неродимову. Почему тот заставляет его, Горбунова, не только выслушивать бредовые мысли, даже если они исходят из прелестной головки этой девушки, но ещё и помогать ей? Однако он заметил, как она очень аккуратно, не расплескав кофе, подняла чашечку и поставила её перед собой. Ему показалось, что чашечка переместилась будто сама по себе по какой-то очень устойчивой траектории, а рука Виктории лишь сопровождала. Вдохновлённая этим примером, желая услужить начальнику, секретарь взялась за другую чашечку, предназначенную Горбунову, и тут же выплескала горячий кофе себе на руку. Совершив подвиг, стала дуть на покрасневшую от кипятка руку. Это был небольшой участок кожи с тыльной стороны ладони. Он тут же покрылся мелкими волдырями.
– Ну, что ж вы? – укоризненно зарокотал Герман Викторович. – Детский сад просто! Идите в ожоговую палату, вам там обработают!
Нина Павловна виновато захлопала короткими ресницами. Её глаза заблестели слезами то ли боли, то ли обиды за свою неловкость. Её блуждающий взгляд наткнулся на посетительницу и приобрёл осмысленность. Словно повинуясь какому-то указанию Виктории, она, спешно схватив поднос, исчезла за дверью.
– Вот даже такие бывают у нас травмы, – буркнул Герман Викторович. – Но то, что вы предлагаете – ха-ха!
– это невозможно! Из всех органов человека регенерации поддаются печень, ряд участков кожи, костная ткань в местах перелома. Здесь работает механизм «узнавания» клеток, которые являются «родственными» друг другу – двух травмированных концов. Но в целом, как системы, конечности не могут восстанавливаться: слишком много разрушено цепочек. Это же нервы, сеть кровеносных сосудов, сухожилий, мышцы. Вы представляете стопу с фалангой, сочленениями как сложную биологическую конструкцию? А у организма не хватает ресурсов самоорганизующейся «памяти» на их восстановление!
– Но разве мы знаем всё о возможностях восстановления человека, о резервах его физиологической машины?
– спросила Виктория. – Поле регенерации мы ограничиваем лишь затягиванием ран, воспроизводством тканей, но не задумываемся над тем, что команду на это даёт сам мозг, минуя сознательной части. Человек восстанавливает себя бессознательно. Даже смертельно больной человек усилием воли заставляет организм бороться с опухолью и побеждает. Разве это не регенерация того органа, на котором уже врачи поставили крест и отправили больного умирать дома?
– Излюбленный приём шарлатанов, выдёргивающих из контекста эффектные вопросы, – буркнул Горбунов. – И, позвольте заметить, при опухоли целостность организма ещё не нарушена, а здесь люди с ампутированными конечностями, которые утилизированы и захоронены. К ним возврата нет!
– Согласна, дважды в одну и ту же реку… Я и предлагаю другую реку, – не сдавалась Виктория. – Любой школьник знает о росте кристаллов в специальной насыщенной среде. У меня есть прибор, который создаёт эту среду, только для биологического «кристалла».
Герман Викторович как-то подозрительно посмотрел на девушку:
– Вы, случайно, не химик? Да и вообще, как вам удалось закончить вуз в таком юном возрасте? На вид вы, хм, старшеклассница, извините.
Виктория пожала плечами:
– Я бы тоже не сказала, что вам, Герман Викторович, 54 года, семь месяцев и двенадцать дней. Вы Близнец, родились в четыре часа пятьдесят семь минут. Весили 3400. А ростом были 47 сантиметров. Сейчас ваш физиологический возраст соответствует 39 годам, мозг – 26. Моложе, чем, скажем, у Явлинского. Но предрасположенность к ишемической болезни через два года сведёт это преимущество к нулю, не считая мозговой деятельности.
Горбунов застыл с чашкой кофе и невольно взглянул на своё отражение в полировке письменного стола.
– А насчёт молодости сообщаю, что после школы, а это было пять лет назад, училась два года в педагогическом. Медицинский закончила за два года…
Виктория рассчитала паузу и спокойно смотрела в лицо собеседнику. Лишь в уголках её глаз поблёскивали озорные искорки. Главврач всем корпусом подался вперёд.
– Степень кандидата наук диплом защитила неделю назад и сразу к вам…
Вторая пауза. С надеждой на нормальную усвояемость информации.
– Позвольте, вы утверждаете, что одолели все курсы медвуза за два года и за год стали кандидатом?
Горбунов поднёс руку ко лбу, словно отвечая на внутреннее желание определить температуру тела, прежде чем он услышит ещё что-либо необычное из жизни своей собеседницы.
– Экстерном, – подтвердила его ожидания Виктория. У неё был вид опытного студента, который знает, как отвечать на каверзные вопросы профессора. Да, да, эти вопросы она проходила.
– Экстерном, – эхом отозвался Герман Викторович.
Он кое-что знал о гениальных учениках, об академиках в неполные тридцать лет. Это когда физика, математика, химия или нечто гуманитарное. Или смешение всех наук. Например, первым известным ребёнком, обладавшим выдающимися вычислительными способностями, был Зера Колберн, родившийся двести лет назад в американском штате Вермонт. В шестилетнем возрасте он умножал в уме 12 225 на 1 223. Но в то же время, в зрелом возрасте Колберн стал профессором латинской, греческой, французской, испанской и английской к лассической литерат у ры в одном из у ниверситетов США. Ещё раньше этого гения в России появился Михайло Ломоносов, который был специалистом во всех науках. Известны и другие случаи проявления гениальности в раннем возрасте уже в Советском Союзе, но чтобы кто-то стал хирургом, перескочив через теорию и практику в вузах? Да, медсёстры в годы войны с фашистами вставали вместо врачей и делали самые необыкновенные операции. Но то было в особой обстановке. А эта… пришла, увидела, победила!
– Vini, vidi, vici! – вслух воскликнул Горбунов и подумал, что вряд такую изящную латынь его собеседница могла слышать в медицинском вузе.
– Vini, vidi, dormi, – тут же опровергла это предположение Виктория и, искрясь лукаво-прощающей улыбкой, перевела: пришла, увидела, уснула. Но это уже Синклер Льюс, «Эроусмит»… А тема у меня была о регенерации конечностей человека. Она была засчитана кандидатской и стала основой предстоящей докторской.
– Понимаю, понимаю – докторской! Фантастика! – воскликнул Горбунов.
Он встал, решив положить конец этой увлекательной беседе. И не в последнюю очередь потому, что был растерян и обескуражен.
– Одним словом, мне звонили и я обещал содействие. Да уж чего там содействовать, – всё-таки прорвалось у него саркастическое, – коллега, я отрезаю, а вы наращиваете своей гидропоникой! Но я обещал…
Герман Викторович сделал обеими руками жест, будто он отталкивается от невидимой стены, разделявшей его от мира, в котором его бывший учитель подсылает ему цыганку для гадания на оторванных конечностях, и посмотрел в окно, словно увидел компромиссное решение далеко от своего кабинета.
– Вам освободят помещение на третьем этаже, где травмики. Что ещё у вас?
– Сейчас подвезут раствор. Его надо поднять в новое помещение. Желательно, чтобы к 16.00 всё было готово, и я начала работу. И ещё кое-что для обработки помещения.
Девушка вынула из своей сумочки сложенный вчетверо лист и протянула его из своего мира за прозрачной стеной.
Горбунов взял и, начав читать, вздрогнул, нахмурил брови.
– Я понима ю, это то, – отложил он листок на са мый край своего огромного стола, – чем кормил доктор Франкенштейн своих подопытных. Ваше меню – сплошной кальций!
Он прошёлся по кабинету двумя кругами. Виктория Сергеевна, только из уважения к Неродимову, не как к генералу и старшему по должности, иду вам навстречу. Но две недели. На большее меня не хватит.
И он вызвал Нину Павловну. Та, словно стояла за дверью, тут же впорхнула в кабинет. Именно впорхнула, сияя в великой радости:
– Герман Викторович, у меня все нормально!
– Я рад за вас, Нина Павловна, а в чём, собственно, нормальность?
– Ну как в чём? У меня ожог исчез!
– Смазали?
– Что вы, я вышла из кабинета, а он исчез!
И она, возбуждённо размахивая, словно дирижёр «Carmen Overture Toreador» Жоржа Бизе, приблизила свою руку на осмотр начальнику. Пухлая кисть была такой же, как и прежде, до инцидента с горячим кофе. Кожа выглядела даже более нежнее, чем до травмы. Но не только восторг наполнял Нину Павловну. В её поведении проскальзывал суеверный страх перед посетительницей Горбунова. Она помнила о каком-то мысленном приказе, отданным этой молоденькой гостьей, но не помнила, о чем конкретно был этот приказ. И это было очень странно, если не сказать, что в этом посещении таились тайна и ужас.
И ещё – Нина Павловна впервые видела своего патрона растерявшимся.
Через три дня на первом этаже, рядом с лабораторией анализов хирургического отделения, в дверь бывшего склада медицинских приборов столяр госпиталя врезал новый замок и повесил табличку «Процедурный кабинет». В это время бригада военных строителей, прибывшая из КЭЧ, заканчивала настилку линолеума. Потолок был побелен извёсткой, на стенах появились свежие обои в виде каких-то блеклых осенних листьев. Окна не было, и Виктория попросила, чтобы установили люминесцентные лампы.
Сестра-хозяйка госпиталя, старшина сверхсрочной службы Арина Антиповна, полная женщина, придирчиво наблюдала за необыкновенно быстрым исполнением приказов девчонки, прибывшей из Москвы. Арина Антиповна, которую за глаза называли «генералом Протиповной», поражалась, как снабженец из КЭЧ просто выстилался перед молодой врачихой. Ясно, эта смазливая девчонка могла вскружить голову любому кобелю. Сестру-хозяйку так и подмывало подойти к этой девчонке и дать почувствовать, кто главный. Но что-то удерживало её от этого. Двадцать лет работы в госпитале научили разбираться в обстановке. Но, когда столяр закончил возню с замком и поднял глаза, чтобы вручить Виктории ключи от кабинета, Протиповна оказалась тут как тут.
– Степаныч, ключи мне.
– Но врач сказала, – попытался возразить столяр, – чтобы все экземпляры были только у неё.
– Ты что, оглох? – вскипела Протиповна и протянула руку, намереваясь выхватить связку ключей у столяра.
– Не стоит отягощать себя лишними ключами, Анна Архиповна, – неожиданно раздался за её спиной голос Виктории, – это особый процедурный кабинет, с особым оборудованием, которого нет нигде в мире. И об этом теперь мы будем знать в этом городе только трое: я, начальник госпиталя и вы. Вас это устраивает?
Протиповна уставилась на говорившую. Её губы повторяли слово в слово сказанное девчонкой. Но этот признак покорности никак не вязался с её внешним видом. Её глаза почти вылезли из орбит от сознания, что кто-то посмел нарушить её приказ.
– Меня устраивает? – наконец хрипло прорвался её голос, словно он был эхом, изрядно поплутавшим в окрестностях. – Это кабинет госпиталя, и два ключа должны быть у меня. И кто ты такая, чтобы говорить о каком-то оборудовании?
Протиповна на самом деле долго думала над тем, кто она такая, эта девчонка? И вот сейчас она вслух всё выяснит. Что та ответит? Что вообще может ответить эта…
Протиповна углядела боковым зрением несколько зрителей этой сцены. Лаборантка Валя, солдат срочной службы Корчагин, который нёс из прачечной комплекты постельного белья, больной, спускающийся по широкой лестнице. Даже не вглядываясь в их лица, можно было увидеть любопытство, смешанное со страхом за… нового врача. Никто не завидовал новенькой.
Но здесь произошло совершенно неожиданное. Виктория, пожав плечами, взяла один ключ для себя и предложила остальные отдать сестре-хозяйке.
Протиповна опешила от столь быстрой победы, и её полное лицо изобразило улыбку.
– Давно бы так, милочка. А ты что застыл, Степаныч, дай-ка я проверю твою работу. Если заклинит, всё переделаешь.
Она быстро вставила один из двух доставшихся ей ключей в замочную скважину и попыталась закрыть замок. Но этого не произошло: ключ не шевельнулся, будто был вставлен в щель в мраморном блоке.
Протиповна побагровела и крутанула пальцами. Ключ надломился, и в руках у сестры-хозяйки осталось ушко с небольшим фрагментом самого ключа.
– Ты что здесь ковырялся полдня, – набросилась Протиповна на столяра, – это твоя работа?
– Да он, да он как по маслу… Все же было нормально, правда? – умоляюще посмотрел Степаныч, седой человек с мелкими опилками на вспотевшем лице, на Викторию.
– Вы явно поторопились, Анна Архиповна, – ответила Виктория и улыбнулась.
Она подошла к замку и посмотрела на скважину. Оставшаяся часть сломанного ключа на глазах легко выпала. Виктория вставила свой ключ, и он также легко провернулся, заставляя замок издать два характерных щелчка. Протиповна обомлела. Когда Виктория, уже открыв замок, отошла, сестра-хозяйка вставила второй ключ. История повторилась. Вновь в её крупных пальцах остался обломок. Замок решил не слушаться сестру-хозяйку.
Посрамлённая уже неподчинением железки она тихо поплелась в свой кабинет обдумывать случившееся. «Ну, ты у меня ещё попляшешь!» – подумала Протиповна, и тут же в её голове прозвучал звонкий голос: «Ни за что!» Она оглянулась. Ей показалось, что этот голосок прозвучал на все четыре этажа отделения. Но редкие люди в коридоре были заняты своими делами.
«Устала я, – подумала Протиповна, – надо съездить на курорт».
Тем временем Виктория, оставив кабинет открытым, предоставив нянечке убрать в нём следы ремонта, поехала в гостиницу. Через два часа она вернулась с небольшим грузом, представлявшим собой нечто похожее на футляр для виолончели. Дежуривший на контрольно-пропускном пункте госпиталя от вахты солдат получил от сержанта приказ помочь врачу.
– Ну что вы, я сама, – попыталась отказаться от помощи Виктория, но произошло то, к чему она привыкла: люди сами оказывали ей особые знаки внимания. Сержант, подмигнув, сказал, что он и сам не прочь помочь, но он заполняет журнал. А белобрысый солдат, ухватившись за ручку футляра, приготовился к усилию: габариты футляра «говорили» про нелёгкий груз. Но каково было удивление бойца, когда футляр оказался легче пушинки, который как будто стремился сам на предназначенное ему в госпитале место.
Виктория, посмеиваясь, шла следом. Она думала о том, что могла бы с прибором регенерации проникнуть в свой кабинет другим путём. Ни одна душа в этом мире не заметила бы того, как она оказалась на месте. Но ведь она не одна и, по всей видимости, под наблюдением. Зачем преждевременно вызывать вопросы, а затем прибегать к гипнозу, заставлять людей забывать о них? Она здесь не в гостях. Это совместный мир и она должна быть такой, как все.
В кабинете было уже чисто, стоял длинный процедурный стол под зелёной клеёнкой. В воздухе чувствовался запах хлорки. Сейчас он исчезнет отсюда навсегда.
Виктория открыла футляр. За дверь она не беспокоилась. Вставленный ключ сам провернулся. Новые лампы светили ярко, но один из стабилизаторов, явно старый, дребезжал огромным насекомым, попавшим в замкнутое пространство. Виктория отдала мысленный приказ выключателю. Тот щёлкнул. Искусственный свет погас, и неожиданно в кабинете занялась утренняя заря. Потолок окрасился нежным цветом раннего утра. Ещё ярче. Виктория подумала о Гусихе, деревне на берегу Иргиза в тридцати километрах от Пугачёва. Тёплая июльская вода была изумительной. Ежевика усыпала берега, чернея среди кустов ивняка. Виктория с матерью приезжала сюда к дальней родне почти каждый год. В поле с раннего урчали трактора…
Девушка опустилась в кресло и задумалась. Последние несколько лет были напряжёнными. Узнав ещё в Самаре историю своего рождения, познав свои необыкновенные способности, она решила, что быть учителем важно, но её предназначение в ином.
Когда она спросила отца, ради чего он согласился на эксперимент, унёсший из далёкого будущего на грешную постсоветскую Землю, он улыбнулся той улыбкой, которые ангелы разговаривают с людьми, если это случается. Улыбкой нежной и слегка снисходительной от Знания.
– Живи обычной человеческой жизнью, ищи себя в каком-то деле, которое принесёт тебе удовлетворение. Заставь мир привыкнуть к тебе.
Шла кровопролитная война в Чечне, Россия, как самостоятельное государство, только поднималась на ноги. Люди, привыкшие к гарантиям государства в области медицины, растерялись. Смертность среди пожилых людей резко возросла. Но больше всего ужасала гибель солдат на Северном Кавказе. Огромное количество инвалидов, прибывающих с войны, меняло лицо общества. Оно само стало инвалидом. И тогда она решила начать свою миссию с медицины. Звия её бы поддержала.
И вот сейчас, на столе лежал прибор, доставленный отцом из далёкого будущего. Он должен вернуть надежду землянам.
С кого начать? Вероятно, с человека, у которого нервы не сдадут, когда он откроет глаза после операции. С человека, который готов на подвиг, не догадываясь об этом.
