Текст книги "Возмездие (СИ)"

Автор книги: Владимир Москалев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 3 страниц)

   – Послушай, Гутрэ, друг мой, говорят, ты богат, как Крез. Откуда у тебя деньги? Нет, откуда у тебя столько денег?

   Гутрэ, скромно улыбнувшись, ответил:

   – Они заработаны мною у вас на службе, монсеньор.

   – А поскольку я щедр, то ты, мошенник, имел наглость сколотить себе на этом состояние равное моему собственному, и даже больше...

   Он с заговорщицким видом наклонился к самому уху канцлера, прижимая палец к губам.

   – Монсеньор... – покачал головой Гутрэ, удерживая тело его светлости на своем плече, чтобы тот не упал.

   – ... чем у самого короля! – шепотом закончил граф, и они долго смеялись этой шутке.

   Будучи сильно навеселе, граф, опираясь на плечо верного друга, направился к себе, но на пороге спальни неожиданно остановился и, заглянув спутнику в глаза, хитро подмигнул.

   – И все-таки, Гутрэ, что ты собираешься делать со своим богатством? Ну, ответь мне, ведь мы друзья, какие же у тебя могут быть от меня секреты?

   – Никаких секретов, монсеньор, никаких, – ответил верный слуга. – Свой скромный капитал я предоставлю в ваше распоряжение, едва случится в том нужда, я имею в виду войну. Вы ведь знаете, война – междоусобная или политическая – всегда требует денег, которых вам может не хватить.

   – Не хватит, друг мой, не хватит, – согласился де Ла Марш.

   – И вот тогда, господин граф...

   – Тогда, Гутрэ?..

   – Я и помогу вам.

   Граф сердечно обнял своего министра (так он сам его называл).

   – Ты настоящий друг, Гутрэ, такого нет даже у короля! Пусть он мне завидует, ему никогда не иметь такого же... Верно?

   Канцлер кивнул в ответ.

   У дверей граф схватил за грудь стражника с алебардой и дыхнул ему в лицо:

   – А ты ничего не слышал, понял, Цербер?

   Бедняга от страха не мог выговорить ни слова, и граф, рассмеявшись, отпустил его.

   – Спокойной ночи, мой министр. Спокойной ночи, друг мой.

   – Приятных вам сновидений, монсеньор.

   И вряд ли нашелся бы в замке человек, который не был бы уверен, что Гутрэ не лгал, обещая столь весомую поддержку своему благодетелю в случае войны. Лучшего применения для своих денег он найти не смог бы, потому что не было для него человека ближе графа де Ла Марша, которому он верно служил. Так чтó ему были те миллионы, которые хранились у него в сундуках, раз они могут принести пользу тому, кто заменил ему в этой жизни всех, кроме Господа Бога. Ему он молился о ниспослании здоровья и долгих лет жизни своему господину.

   Так полагали все...

   *****

   На дворе стояла осень. Было около восьми часов. Вечер выдался холодным; ветер с реки упорно бил в окно, то самое, где сидели у ярко горящего камина двое. Сидели близко, чуть ли не положив руки в огонь, и оба заворожено смотрели на пламя. Чувствовалось с первого взгляда, что эти люди близки друг другу, достаточно было взглянуть на их согнутые спины, одна близ другой, на головы, чуть ли не касающиеся висками, на выражение лиц обоих, развязность движений, посадку в кресле.

   Человек, сидящий слева, – в синем халате, обшитом золотым позументом – проговорил, заканчивая начатый ранее разговор:

   – Итак, мы все уладили, Гутрэ. Теперь я спокоен.

   – Остается еще одно дело, – напомнил канцлер. – Я о том парне, о бедняке.

   – Что заколол сегодня Оливье? Это вопрос решенный. Завтра утром его повесят. Я сам буду присутствовать при казни.

   – Вот как! Завтра утром. А почему бы не сейчас?

   – Сейчас мне не до этого, я устал и хочу отдохнуть. Пусть поживет до утра.

   Некоторое время Гутрэ пристально глядел на графа. Казалось, он над чем-то размышлял. Потом произнес:

   – Выходит, бедняга обречен?

   – Да ведь он убил моего управляющего! Ты знаешь, сколько лет тот служил мне верой и правдой. А теперь его нет. И кто тому виной? Какой-то простолюдин!

   – Но Оливье сам виноват. Зачем было убивать жену и ребенка этого бедняка? Я нахожу, что этот малый справедливо отомстил.

   – Оливье немного переборщил, это верно, – согласно кивнул де Ла Марш, – но, клянусь животом Христовым, его жизнь мне дороже, чем жизнь какой-то женщины с ребенком. Что будет с графством, если я стану закрывать глаза на то, как крестьяне режут моих слуг будто свиней, да еще и у меня на глазах!

   – Но ведь вы совершаете несправедливое деяние.

   – Если я стану судить по справедливости, меня надо вышвырнуть отсюда, а замок отдать на разграбление черни. Да полно, Гутрэ, с каких это пор ты стал говорить о правосудии, да еще и в отношении какого-то раба, посмевшего поднять руку на своего господина?

   – А, туда ему и дорога, этому жирному псу, – махнул рукой собеседник, – мерзавец был не из последних. Его стяжательство виной тому, что крестьяне готовы сию же минуту взяться за оружие и идти штурмовать замок. Что вы скажете, если это и в самом деле произойдет?

   Де Ла Марш усмехнулся:

   – Вряд ли у них это получится, ты ведь знаешь, замок неприступен. Да и где они возьмут оружие?

   – Как бы они не соединились с мятежными дворянами-протестантами, готовыми одинаково убивать как испанцев, так и земляков – папистов.

   Граф промолчал. Канцлер был прав, и он знал это.

   Гутрэ между тем продолжал:

   – А всему виной Оливье: его ненасытная алчность, наглость, презрение к тем, кто ниже его.

   – Но ведь он только выполнял свои обязанности.

   – Он их чрезмерно превышал.

   Граф задумался, ища, что возразить. И нашел:

   – Но он был мне предан как пес и беспрекословно выполнял мои приказы.

   – Не отчаивайтесь, монсеньор, вы найдете себе другого слугу. Этот был не слишком хорош.

   Де Ла Марш вопросительно уставился на собеседника.

   – Думаешь, обманывал меня?

   – Уверен, потому что знал его отлично, даже лучше, чем вы. Я давно понял, что это за птица, и всегда говорил, что он плохо кончит. Так и вышло.

   – Значит, ты предрекал ему смерть?

   – Я чувствовал это. К старости, говорят, способность человека предугадывать события обостряется, а раз я не молодею, значит, я старею.

   – Я хотел бы, чтобы ты не старел, Гутрэ. Кто будет помогать мне, когда тебя не станет, мой верный друг?

   – Надеюсь, это случится не скоро, монсеньор. Во всяком случае, у меня еще есть время, чтобы сообщить вам кое-что. Я всё о том бедняке...

   – Помилуй бог, – рассмеялся граф, – да ведь разговор уже окончен. Сэтим крестьянином решено.

   – Разговор только начинается, монсеньор.

   Де Ла Марш удивленно вскинул брови:

   – Ты что-то задумал, хитрец...

   – А теперь слушайте, что я скажу, – оборвал его жестом руки Гутрэ.

   Этому человеку было все позволено, поэтому он вел себя так бесцеремонно. Он хорошо знал себе цену. И вот что сообщил:

   – Крестьянство доведено до отчаяния бесчисленными грабежами и разорениями. Гражданская война, всколыхнувшая всю Францию, так или иначе непосильным бременем ложится на плечи трудового люда, чаша терпения которого переполняется. Ему всё едино – что католики, что протестанты, не сегодня-завтра он начнет избивать и тех и других. Должность сборщика налогов скоро будет считаться должностью смертника, будь то дворянин или простой солдат. Вам известно, что крестьяне зовут своих угнетателей «грызунами», один из которых уже поплатился за острые зубки своей головой? Им нет дела до гражданской войны католиков с гугенотами, им безразлично, кто возьмет верх и долго ли продержится на престоле новый король. Они защищают свои дома и семьи как от соотечественников, так и от наемников. Нынче не тот крестьянин, что был несколько столетий тому назад. Теперь он не задумается над тем, что ему делать, когда с него снимают последнюю рубаху; он просто возьмет в руки оружие и встанет на защиту своей собственности и самой жизни, чему примером Жакерия. Именно сейчас и не стоит перегибать палку; но в это время тупоумный Оливье доходит в своих бесчинствах до того, что посягает не только на имущество и скот кормящих его крестьян, но и на их жизни! С ним расправились, как он того хотел. Чего же еще заслужил он, кроме смерти?

   Канцлер остановился, чтобы передохнуть.

   Граф де Ла Марш молчал, мрачно уставившись на языки пламени, лениво тянувшиеся из умирающих головней.

   – Будь я на вашем месте, – продолжал Гутрэ, – давно бы повесил этого жирного барсука в назидание другим, а потом выставил бы его голову на всеобщее обозрение и этим заслужил бы уважение черни...

   – Довольно! – перебил его де Ла Марш, вставая с места. – Я понял, кажется, твою мысль. Ты хочешь отменить казнь!

   – Не только отменить, но и отпустить этого человека на свободу. Время лучше всего лечит раны, но не будем ждать конца этого врачевания, а опередим события в нужную нам сторону. Этот крестьянин пойдет и расскажет землякам, что граф де Ла Марш глубоко скорбит о его семье. Он не стал наказывать его за смерть сборщика налогов, а, желая уладить дело миром, одарил мешком муки, козой и горстью серебра, кроме того, упразднил все его налоги.

   – И это предлагаешь мне ты, Гутрэ, умнейший из всех, считая наилучшим выходом из положения, которое обрисовал?

   Граф возбужденно прошелся по комнате из угла в угол.

   – Не бывать этому! Пусть будет доволен хотя бы тем, что ему сохранят жизнь... если, конечно, я отдам такое распоряжение.

   Он отвернулся. За окном громыхнуло, и тотчас косой ливень захлестал по стеклам. Вспышка молнии на миг озарила угрюмое, каменное лицо графа де Ла Марша.

   Глядя ему в затылок, канцлер криво усмехнулся.

   – Вы отдадите такое приказание, монсеньор, и немедленно.

   Как новый раскат грома прозвучали в комнате эти слова. Граф обернулся, их взгляды встретились.

   Гутрэ встал, подошел совсем близко, тихо, но жестко произнес:

   – А через три дня вы отдадите другое приказание: человек, убивший Оливье, должен исчезнуть.

   Де Ла Марш задумался. Канцлер терпеливо ждал.

   Внезапно лицо графа просветлело.

   – Что ж, пусть будет так! – воскликнул он. – Кто, в самом деле, станет искать убийцу простолюдина? К тому же, это может быть всего лишь несчастный случай, верно?

   Гутрэ кивнул.

   – Таким образом, – графу явно понравилась мысль собеседника, – мы убьем сразу двух зайцев: проявим акт милосердия и отомстим за смерть Оливье.

   Канцлер снова кивнул, но счел нужным добавить:

   – Не говоря еще об одном: можно смело ручаться, что этот самый крестьянин отвратит земляков от мыслей о недовольстве или, чего доброго, о бунте. Скорее, наоборот.

   – Ну и хитер же ты, друг Гутрэ! – воскликнул граф, хлопая собеседника по плечу, да так, что тот даже присел. – Вот бестия! Сделаем, как ты сказал.

   Канцлер скупо улыбнулся, затаив в душе усмешку и огромную радость. Граф де Ла Марш всего на одну десятую оценил первой фразой ум своего канцлера, но он пришел бы в неописуемый ужас, узнав, чтó на самом деле предполагал извлечь из этого разговора его любимец.

   – Я сейчас же позову д"Эрли.

   И граф потянулся за колокольчиком, лежавшим на столе.

   – Не стоит утруждать себя, монсеньор, – поспешно сказал Гутрэ, – я сам передам ему ваше поручение, мне это по пути, а заодно подготовлю узника к приятному известию о свободе.

   Де Ла Марш верил канцлеру как самому себе, поэтому не усомнился в его искренности.

   – Хорошо. Скажешь коменданту, чтобы узника перевели в пятую камеру.

   Канцлер согласно кивнул и вышел.

   Глава 2. Три вертикальные черты

   Пятая камера, хоть и находилась внизу, под лестницей главной башни, считалась самой лучшей. Со времени Третьего крестового похода сюда помещали лиц, принадлежащих к знатному роду или тех, кому полагался хороший уход. Обстановка соответствовала этому: мягкая постель, выложенные цветными плитами полы, ковровая дорожка на них. Отчего это было так, не знал никто; но, по-видимому, – чтобы максимально сократить путь узника в другую камеру, рядом, где его ожидала иная участь. Не подозревая о такой метаморфозе, он не догадывался, таким образом, что наилучших условий содержания он удостаивался перед уходом в мир иной. Утонченная жестокость? Кто знает. Это были врата Эдема, рядом с которым – преисподняя.

   Пятая камера отапливалась, ни один из узников не жаловался на сырость или холод; тюремщик трижды в день приносил еду.

   Канцлер вышел в коридор, спустился по винтовой лестнице и подошел к дверям, ведущим в подземелье. Стража молча пропустила посетителя: никто не решился расспрашивать этого человека о причинах его появления здесь. Один из стражников услужливо вызвался освещать факелом дорогу. Гутрэ сделал отрицательный жест и протянул руку. Солдат безропотно дал емуфакел.Канцлер протянул другую руку:

   – Ключ от пятой камеры.

   Ему торопливо подали всю связку, указав на нужный ключ.

   Освещая себе дорогу, Гутрэ двинулся вперед по дугообразному коридору. Было сухо, но прохладно. Он поежился. Вспомнил свой визит сюда несколько дней назад. Это он провожал отсюда в последний путь виконта де Шатель-Морана, которому здесь же, во дворе замка, отрубили голову по обвинению в государственной измене. Так было указано в документе, но на деле обстояло иначе. Виконт слишком распустил язык, понося Генриха де Бурбона, который, не став еще королем и будучи пока что протестантом, приобрел все же симпатии почти всех знатных людей королевства, понимавших, что ему всего один шаг до престола, а герцогу Майенскому – до пропасти. Да Ла Марш стерпел бы это, но не простил публичного оскорбления своей любовницы...

   Гутрэ замедлил шаги: где-то здесь. Он положил ключи в карман и поднес факел к двери. Белым цветом на ней обозначилась цифра V. Рядом, канцлер знал это, другая дверь с цифрой VI. Две двери, как две капли воды схожи между собой. Так сестры-близнецы лишь внешне похожи одна на другую; внутри они – лед и пламя, злость и доброта, любовь и ненависть.

   В камеру Љ VI попадали смертники.

   Канцлер огляделся вокруг. Ни души. Он один. В руке уже давно лежит кусок известняка. При свете коптящего факела рука уверенно прибавляет одну вертикальную черту впереди цифры V. Отошел, посмотрел. Слишком ярко, сразу бросится в глаза. Немного потерев пальцем, Гутрэ успокоился: теперь незаметно. Потом подошел к двери с цифрой VI и начисто стер единицу. Камеры поменялись местами. Сестры изменились: та, что любила – возненавидела; та, что питала ненависть – вкусила радость любви.

   Слева от бывшей шестой – еще дверь под цифрой VII. Канцлер и там стер единицу. Сделав свое дело, он спрятал мел и отправился обратно. Стражники ожидали его у дверей.

   – Все в порядке, – сказал канцлер, возвращая факел и ключи, – сухо и свежо, паутины нигде нет.

   – Ожидается знатный гость?.. – полюбопытствовал один из солдат... и осекся. Гутрэ посмотрел на него так, как, вероятно, смотрел кардинал де Балю на Людовика XI из своей клетки, в которую король упрятал его на целых десять лет.

   И все же он коротко ответил:

   – Да.

   – Прошу простить, мессир, – виновато залепетал стражник, – это ведь я так, на всякий случай. А гостям мы всегда рады. Что до порядка, то вы сами видели...

   Солдат замолчал. Канцлер уже ушел, и не перед кем было распинаться. Но он сейчас вернется. И стражники принялись оправлять одежду и натирать лезвия алебард.

   Выйдя из башни, Гутрэ пересек двор, обогнул конюшни и прачечные и остановился у низкого строения, похожего на ригу. Здесь резали птицу и скот для графского стола.

   Дождь уже кончился. Перед дверью в небрежной позе стоял солдат, опираясь на древко протазана. Гутрэ подошел. Солдат вытянулся.

   – Узник здесь?

   – Здесь, господин...

   – Открой.

   Стражник торопливо отодвинул засов. Глаза раболепно смотрят на сеньора. Дверь раскрылась. Канцлер зажал нос, нагнул голову и подумал, что крестьянину не привыкать. Пересилил отвращение к запаху, вошел и оглянулся:

   – Затвори дверь и отойди на десять шагов.

   Убедившись, что приказание исполнено, Гутрэ разогнулся и стукнулся головой о балку. Проклятое узилище, здесь даже нельзя выпрямиться во весь рост, точь-в-точь клетка короля Людовика.

   Канцлер огляделся. Где же узник? Ничего не видно, на дворе быстро темнеет. Ах, вот он, сидит на куче соломы. Гутрэ подошел, сел рядом.

   Пьер отодвинулся, даже не поглядев, кто пожаловал к нему в гости.

   – Как твое имя? – спросил канцлер.

   Ответа не последовало.

   Прошло с полминуты. С чего начать? Как подойти к убитому горем человеку с отрешенным взглядом?

   И вновь тот же вопрос.

   Узник разлепил губы, глухим голосом назвал себя.

   – У тебя связаны руки?

   Вместо ответа узник промычал.

   Гутрэ заглянул ему за спину и вытащил кинжал.

   Пьер зашептал молитву.

   Канцлер усмехнулся:

   – Я собираюсь всего лишь разрезать твои веревки.

   Пьер открыл глаза.

   – Зачем?

   – Чтобы спасти тебя.

   – Лучше убейте.

   – Свою смерть ты найдешь сам, если окажешься глупцом.

   Пьер почувствовал, как веревки на руках распались.

   – Убить? – скривил губы канцлер.

   И спрятал кинжал. Их взгляды встретились. Гутрэ придвинулся ближе, кивнул на дверь, за которой прохаживался солдат:

   – Убивают они.

   – А вы?

   – Я возвращаю к жизни.

   – Моих уже не вернешь.

   – Знаю. Мне искренне жаль, что так случилось, поверь. Но их не вернешь, это верно. Ты расплатился с Оливье, можешь расплатиться и с другими.

   Пьер недоверчиво покосился:

   – И с графом?

   – С ним тоже.

   – Кто вы? – вскричал Пьер. – Что вам нужно? Кто вас послал? Вам мало смерти двух ни в чем не повинных людей, теперь вы хотите и из меня вытянуть жилы?.. Впрочем, – добавил он уже спокойнее, – я это заслужил. Я убил «грызуна». Я отомстил и теперь хочу умереть, потому что мне незачем жить. Больше вы от меня не услышите ни слова.

   И узник сжал губы.

   – Не надо быть умным, чтобы умереть, – промолвил Гутрэ, – но чтобы жить, нужно иметь ум.

   Пьер молчал.

   – Ты должен жить, чтобы отомстить.

   В ответ ни слова.

   – Ты должен надеяться.

   Нежелание узника отвечать начинало бесить канцлера. Он не думал, что разговор окажется столь тяжелым.

   – Надежда дается тому, кто надежду утратил. Ты отомстил, и то далеко не полностью, за себя. А как же твои соотечественники? Кто отомстит за них? Само небо избрало тебя своим орудием, прислушайся же к голосу разума и считай, что моими устами будет говорить Провидение, пославшее меня к тебе.

   – Я не верю вам, – наконец выдавил узник.

   – Это твое право. Прошу лишь об одном: выслушай меня терпеливо, а дальше поступай как знаешь. И помни, я не желаю тебе зла. Готов ли ты внимать мне?

   Какое-то время длилось молчание. Гутрэ терпеливо ждал. Он умел ждать.

   – Говорите, – промолвил узник.

   – Когда я не был еще канцлером у графа де Ла Марш...

   Вздрогнув, Пьер поднял голову. Так вот кто пожаловал к нему!

   – Да, мой друг, ты видишь перед собой Гутрэ, канцлера графа. Запомни это имя, оно тебе пригодится. Мы оба нужны друг другу – ты мне, а я тебе, и скоро ты поймешь почему. А теперь слушай. Много лет назад я жил в такой же деревне, как твоя. Нынче ее уж нет. Нас было двое, я и сестра. Отца задрали в лесу волки, а мать, пережив его всего на несколько месяцев, умерла от чумы. Мы стали вдвоем вести хозяйство. Она была красивой, моя Морион. Многие сватались к ней; получив отказ, поворачивали обратно. Морион хотела выйти замуж по любви, как и всякая женщина, но возлюбленный ей все не являлся.

   У нас был небольшой двор и живность: куры, лошадь. Мы возделывали землю, пекли хлеб, обжигали горшки, исправно платили все косвенные и прямые налоги. К нам приходили соседи, и мы помогали, кому могли, не требуя при этом возврата долга. Жизнь, казалось, улыбалась нам. И вот однажды ясным майским днем...

   Их было пятеро; все пьяны и едва держались в седлах. Они въехали к нам во двор и, горланя непристойные песни, спешились. Среди них был Оливье. Недоумевая, чего им надо, поскольку они еще вчера утром приезжали собирать налоги, я спросил, что угодно господам. Оливье сказал, что их лошади хотят пить. Я сбегал к роднику и принес два ведра воды. Тогда они рассмеялись, схватили одно ведро и надели его мне на голову. Кто-то толкнул меня, я не удержался и упал. Пока я провозился с ведром, пытаясь стащить его с головы, во дворе стало тихо. Я забеспокоился, избавился, наконец, от своего плена и тут увидел всех пятерых. Они вывалились из дверей, таща за косы Морион. Как она кричала!.. Боже мой, как она кричала!.. Ведь ей не было еще и семнадцати! Так кричат те, кто знает, что обречен на смерть. Я бросился на них с голыми руками, но они только захохотали и швырнули меня в кучу навоза. Морион билась в их руках, как бьется животное, увидевшее занесенный над ним нож мясника. Тогда Оливье бросил ее, уже связанную, на холку лошади и с криком: «Славная потеха будет для графа, а потом и для нас» вскочил в седло. Не помня себя, я бросился к ограде и выхватил увесистый кол. Мишенью моей был Оливье. Я подбежал к нему и замахнулся для удара, благо он не видел меня, занятый бесновавшейся у него в руках Морион. Но один из его спутников оказался проворнее. Если бы я не подался назад, он разрубил бы меня пополам, но его шпага только глубоко порезала мне грудь от плеча до самого живота.

   Гутрэ замолчал и расстегнул камзол. Пьер отшатнулся. Через всю грудь канцлера наискось тянулся темный шрам, оставшийся от глубокой раны.

   Пьер был обескуражен.

   – Сеньор, значит... и вы тоже... – проговорил он запинаясь.

   – Такой же несчастный, как и ты, с той лишь разницей, что я старше тебя. Однако время поджимает, а я еще должен сказать тебе самое главное.

   – Продолжайте, прошу вас.

   – Последнее, что я увидел, был Оливье, галопом удалявшийся со свитой по направлению к замку. Перед ним поперек лошади лежало бесчувственное тело моей сестры... Позже, когда односельчане выходили меня, они рассказали, что нашли Морион бездыханной неподалеку от замка, в дубовой роще. Платья на ней не было, тело все в крови...

   Пьер скорее почувствовал, чем увидел в глазах рассказчика слезы. Он понял, что этому человеку можно верить. И не ошибся.

   Рассказ продолжался:

   – Я похоронил ее на склоне холма, что у реки, там, где начинается кладбище, где лежали отец и мать. И на могиле Морион, говоря с ней, как с живой, я поклялся отомстить убийце. Мысль эту я вынашивал долгие годы, не зная, как приступить, с чего начать?.. Наконец случай помог мне.

   Однажды в ненастный осенний день, когда дождь лил не переставая, а небо раскалывали пополам молнии, в мой дом постучались. Я открыл засов... и обомлел. Передо мной стоял граф де Ла Марш. Он просил у меня приюта, и я не посмел отказать ему. Их было двое: с ним его оруженосец. Они возвращались с турнира, устраиваемого где-то за пределами графства, и непогода застала их в пути. На них жалко было смотреть: оба вымокли до нитки, со шляп и плащей ручьями стекала вода. Я помог им обсушиться, обогрел и, поскольку ненастье грозило затянуться, они выразили желание заночевать у меня.

   Сгустились сумерки. Мы поужинали, и они принялись что-то подсчитывать на бумаге. Дело у них не клеилось, и оруженосец посоветовал графу позвать меня на помощь. Тот только рассмеялся и безнадежно махнул рукой. Но потом всё же подозвал меня. Я быстро сделал все необходимые вычисления, над которыми они корпели битый час. Благодарить за это надо жившего у нас в селении пастора; он был обучен многим наукам, и я частенько брал у него уроки математики. Граф был немало удивлен и решил еще раз проверить мои способности. Он предложил мне вычислить: сколько зерна съедят куры за определенный промежуток времени. Удивляюсь, как это могло прийти ему в голову. Потом ему вздумалось сосчитать количество камней, из которых сложена главная башня, если учесть, что каждый был величиною с два кулака, сложенные вместе, длина окружности башни равнялась пятидесяти туазам, а ее высота – двадцати. Меня увлекла эта работа, к которой я имею склонность, и я, попутно объясняя, что к чему, вычислил и это. Затем я узнал, сколько весит эта самая башня, принимая в среднем вес одного камня за два фунта. Граф был потрясен моими способностями и выразил желание иметь такого помощника, пообещав научить меня чтению и письму. Я сгоряча тут же хотел рассказать ему свою историю, да вовремя спохватился. Что толку жаловаться хозяину на его собаку, которая разодрала на тебе одежду? К тому же это могло мне навредить, и граф наверняка заподозрил бы меня в недобрых умыслах. Поэтому я промолчал, но сказал, что дам ответ утром. Конечно, он мог бы и силой увезти меня в замок, но, видимо, понимал, что в этом случае толку от меня будет мало.

   Я устроил им на полу постель из соломы, и они мгновенно уснули.

   Я понял, что другого случая рассчитаться с Оливье мне уже не представится, и утром, когда они проснулись, объявил графу, что согласен. Я бросил дом на произвол судьбы, захватил свой нехитрый скарб, сел на лошадь, и мы поскакали в замок, где мне пришлось отрастить бороду, чтобы остаться неузнанным. Граф, как и обещал, отблагодарил меня за доброту, а немного погодя я стал писцом и его личным секретарем. Ныне я лучший друг сеньора и его канцлер.

   Гутрэ умолк. Пьер тоже молчал, глядя ему в глаза. Видно было, что рассказ захватил его.

   – Теперь ты знаешь мою историю, – проговорил Гутрэ, – в ней нет ни слова лжи. А сейчас, – он придвинулся вплотную к Пьеру, их головы почти соприкасались, – ты выслушаешь меня очень внимательно и сделаешь то, что я скажу. Старайся не пропустить ни одного слова. Оттого, насколько правильно ты меня поймешь, зависят жизни двух людей – твоя и моя.

   – Ваша жизнь, сеньор?

   – Не называй меня сеньором, я такой же, как ты. Ударом ножа ты отомстил, сам того не зная, за себя и за меня, и я благодарен тебе за это. Правда, не так я мечтал отомстить, но что свершилось, того не вернешь. И хотя Оливье больше нет, у нас есть еще один общий враг, которого необходимо уничтожить. И ты мне поможешь в этом.

   – Но каким образом? И о ком вы говорите?

   – Готов ли ты к испытанию, друг мой?

   – Приказывайте, сеньор.

   – Тогда слушай. Сейчас за тобой придут. Человек, которого ты увидишь, – убийца твоей жены и сына.

   Пьер вскочил с места.

   – Сядь.

   Узник повиновался.

   – Ты помог мне расквитаться за смерть сестры, я помогу тебе отомстить за твою семью. В сущности, этот человек уже мертв, я позаботился об этом. Завтра на рассвете его тело будет болтаться в петле.

   – Как вам удастся это?..

   – Это уже мое дело. Я плачу свой долг.

   – Сеньор, вы не человек, вы дьявол!

   – Тот, кто войдет – комендант тюрьмы, он отведет тебя в башню. Там, спустившись под землю, ты попадешь в камеру, на двери которой цифра пять.

   – Цифра пять... – как эхо повторил Пьер и вопросительно уставился на канцлера.

   Гутрэ раздвинул два пальца. Узник кивнул.

   – Не вздумай сопротивляться или обнаруживать осведомленность в том, что сейчас узнаешь. Это все погубит.

   – Я буду тих и нем, как рыба.

   – Это камера смертников. Высота – полтора человеческих роста. Окон нет. Пол выложен под уклон от двери к противоположной стене. Сделано это для того, чтобы тело само скатилось к этой стене, по центру которой, внизу – большой люк с затвором. Смотри, не угоди туда. Знай, едва закроется дверь, как в камеру быстро начнет поступать вода из огромного колодца диаметром в пятнадцать шагов. Его заполняют осадки, стекающие с башни по желобам; если этого бывает недостаточно, воду подвозят телегами с канала. Но тебе это знать вовсе не обязательно, важно запомнить, что я буду говорить дальше. Напор воды и ее рев будут ужасными, человек ничего не успеет сообразить, как она дойдет до потолка, и ему останется только утонуть. Через некоторое время откроется затвор, и вода с шумом уйдет из камеры, унося с собою утопленника. Ты должен действовать хладнокровно и обдуманно. Запомни, дверь открывается вовнутрь, от нее до уклона всего полфута горизонтального пола. Постарайся удержаться на этом месте для того, чтобы сразу же закрыть за собой дверь. Не бойся, что она откроется: едва ты ее захлопнешь, как она тотчас блокируется, открыть ее уже нельзя будет, можно только закрыть ключом. Как только он повернется в замке, в камеру хлынет вода. Не вздумай глядеть наверх, туда, откуда падает луч света; там есть смотровое окно, где сидит наблюдающий за узником человек, похожий на обезьяну. Это на тот случай, если тело не попадет в люк. Тогда этот наблюдатель снова открывает заслон, и вода смывает тело утопленника вниз. Я был там, наверху, сидел рядом с этим орангутангом и видел, как человек захлебывается и тонет. Можешь мне поверить, это страшное зрелище.

   Итак, как только станет поступать вода, – кстати, постарайся определить по шуму, откуда она входит, – сразу же начинай выказывать беспокойство и страх. Избави бог – тот, сидящий наверху, заподозрит обман. Вода поднимется до потолка, поднимайся вместе с ней. Когда до потолка останется совсем мало, с ладонь, отвернись, набери в легкие как можно больше воздуха и ныряй. Запомни, это будет твой последний вздох. Старайся держаться ближе к любой из стен, там страж тебя не заметит. Слава богу, недавно прошли дожди и вода в колодце мутная, как андалузское вино... Ах!

   Гутрэ неожиданно схватился за сердце и вперил в узника пытливый взгляд.

   – Что с вами? – Пьер вцепился канцлеру в предплечье. – Вам плохо?

   – Бог мой, – пролепетал Гутрэ, – как я мог забыть! Как это могло вылететь у меня из головы?!..

   – О чем вы?

   – Да умеешь ли ты плавать?..

   Пьер усмехнулся:

   – Сеньор, я вырос в деревне, на берегу реки; как можно было усомниться в этом?

   Напряжение мигом спало; Гутрэ слабо улыбнулся и обмяк, словно сраженный стрелой наповал.

   – Святой боже, так можно лишиться рассудка.

   И он облегченно вздохнул.

   В эту минуту канцлер графа де Ла Марш едва не отдал богу душу. Пьеру стоило только сказать «нет».

   Гутрэ быстро пришел в себя и продолжал:

   – Под водой ты нащупаешь низ той самой стены, из-под которой пошла вода. Там обнаружишь щит длиной в размах рук. Потяни его на себя. Вот тебе нож, спрячь его, подцепишь им этот щит снизу. Тебе надо только просунуть под него пальцы, это будет нетрудно. Тащи его до тех пор, пока не убедишься, что сможешь пролезть в образовавшуюся щель. Тебе помешают девять легких пружин, тянущих щит на прежнее место. Лезвием ножа отогни два гвоздя – запомни, два! – на концах одной из этих пружин; когда она упадет, подлезай под щит и выбирайся на поверхность. Здесь потолок выше, чем в камере, и тебе дается всего несколько минут, чтобы отдышаться. Смотри, не упусти момент, когда тебя потащит вниз; это означает, что открылся затвор, через который стремительно уходит вода. Немедленно пролезай под щитом обратно в камеру. Потом, не мешкая, плыви к стене и ныряй в люк. Еговысота – в рост человека. Дальше ты окажешься в рукаве, что соединяется с рекой. Здесь несильное течение. Когда погрузишься в провал и минуешь его, не спеши выныривать: ударишься головой о плиту; она длиной в десять шагов, начинается сразу от стены. Это предусмотрено на непредвиденный случай. Инквизиторы, а это их изобретение, не оставляли жертве ни одного шанса.