Текст книги "Министерство мокрых дел"

Автор книги: Владимир Гриньков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

– А потом, значит, немцев отбросили от Москвы…

– Кто отбросил, сынок? – не поняла хозяйка.

– Наши. Красная Армия.

Женщина посмотрела на Муравьева так, словно сомневалась в его душевном здоровье. Но Сеня ее взгляда не заметил и продолжал как ни в чем не бывало:

– Наши погнали фрицев на запад, вот у вас больше полицаев в деревне и не было.

Хозяйка тем временем совершенно потеряла способность что-либо понимать.

– Как же на запад? – спросила. – Как же погнали их? Ты ж разве не из Москвы приехал?

– Из Москвы.

– И что – не видел там оккупантов?

– Какие оккупанты?! – воскликнул Сеня.

– Ой, мамочки! – прижала руки к груди женщина.

Только теперь Сеня увидел ее глаза. В тех глазах были недоверие и растерянность – совершенно натуральные. И Сеня дрогнул.

– Ну что за чушь! – сказал он. – Какие оккупанты? Война еще в сорок пятом закончилась. Или вы об этом ничего не знаете?

– Да как же! Ведь борьба идет! Ведь оккупационный режим! Враги топчут родную землю! Я сама в газете про то читала!

– В какой газете? – спросил растерявшийся Сеня.

– Вот, я ее на печи прячу.

Откуда-то из тайника и вправду была извлечена газета. Сеня ожидал увидеть пожелтевшие, почти истлевшие листки бумаги, но газета оказалась очень даже нестарой.

– Вот! – сказала женщина, с любовью разлаживая газетный лист. – Тут как раз и читала.

Газета «Завтра». Месячной давности. Крупно над названием: «За нашу Родину – огонь! огонь!» Заголовки статей: «Ненавистный оккупационный режим скоро рухнет», «Выметем нечисть из Кремля!», «За Родину! За Сталина!»

– Э-э, – замялся Сеня. – Вы неправильно поняли.

Запнулся, не зная, как объяснить. Женщина терпеливо ждала.

– В общем, это аллегория, – не очень уверенно сказал Сеня. – Не надо понимать буквально.

– А как же надо понимать? – нахмурилась хозяйка. – Ведь написано же – «преступный режим». И вот еще, на другой странице – «русский народ стонет под гнетом оккупационного правительства». Это же в газете написано, не где-нибудь!

– Газеты тоже иногда неправду пишут.

– Газеты – неправду? – изумилась хозяйка.

Казалось, еще немного – и ее хватит удар. Сеня совсем уже растерялся, не понимал, что происходит.

Вернулся Толик. Выложил на стол несколько крутобоких луковиц.

– Угощайтесь, – предложил он Сене.

Растерянный Муравьев машинально взял луковицу, откусил половину, даже не очистив, скривился, закашлялся и только тогда пришел в себя.

– Послушайте! – сказал Сеня, обращаясь к Толику. – Ну вы-то были в Москве! Вы видели! Расскажите матери, что никаких оккупантов там нет!

– Бесполезно! – махнул Толик рукой. – Она у меня старой закалки. Верит всему, что пишут в газетах. Уж я бился с ней, бился – все без толку. Начитается, – кивнул на газету, – и ничем ее после этого не прошибешь.

– Привезите другую газету! – подсказал выход Сеня. – «Московский комсомолец», к примеру!

– Привозил. Еще хуже.

– Это еще почему?

– Про взрывы и убийства в Москве там есть? Есть! С фотографиями. И что мать на это сказала? Ты что сказала, ма?

– То и сказала. В войну, в лихую годину, извечно порядка нету. И бьют, и грабют…

– Вот! – с чувством подытожил Толик. – А то еще про Америку там пишут так, будто они нам закадычные друзья, чего раньше не было.

– И баб голых полно, – подсказала женщина.

– И еще вот рекламы немерено, – вспомнил Толик.

– Да, – подтвердила хозяйка. – При советской-то власти и слова такого – «рыклама», прости Господи, не знали. Это оккупанты все понапридумывали.

– Вот видите, – сказал Толик. – Все одно к одному.

– Но газета-то – «Московский комсомолец»! – не выдержал Сеня. – Комсомолец! Вам это слово ни о чем не говорит?

– А специально название оставили, – убежденно сказала женщина.

– Кто?

– Оккупанты, понятное дело. Чтоб народ, значит, дурить.

– Почему же вы так думаете?

– А потому, что комсомол и голые бабы рядом быть не могут!

Лично Сеня считал иначе и мог бы в подтверждение собственной правоты привести массу случаев из своей комсомольской юности, но что-то его в последний момент остановило.

Он медленно дозревал. Весь этот разговор про оккупационный режим и про газеты был всего лишь подготовкой к основному действу. Сейчас Сеня всего лишь растерян. А скоро ему придется удивляться по-настоящему.

– Тут вся деревня такая, – сказал Толик, хрустя луковицей. – Переубедить невозможно.

– Но ведь бред!

– Не скажите, – возразил Толик. – Дела тут серьезные.

В правдивости этого утверждения Сене Муравьеву довелось убедиться почти сразу. Хлопнула входная дверь, и в комнату ввалились несколько крепкого вида мужиков. Они были бородаты, не очень опрятно одеты и все – с автоматами. Кто с «ППШ», как у Толика, кто с трофейным немецким «шмайссером».

– День добрый, хозяева! – пробасил один из гостей.

– Добрый! – отозвался Толик, придвигая к себе автомат поближе.

Этот жест не укрылся от Муравьева.

– Немцы в деревне есть? – спросил бородач.

– Нету, – с готовностью отозвалась хозяйка.

– А это кто? – подозрительно глянул бородач, качнув стволом автомата в сторону Муравьева, и бедный Сеня едва не лишился чувств.

– Из города товарищ, – пояснил Толик.

– Из Москвы?

– Ну!

– Зачем приехал?

– По делам он, – ответил за потерявшего дар речи Муравьева Толик.

– По каким таким делам? На немцев работает? В управе, да? По сельхоззаготовкам ответственный? «Курка-яйка»?

– Я по недвижимости, – пробормотал потрясенный до глубины души Сеня.

– По какой такой недвижимости? По кладбищенским делам? Из похоронной команды?

– Совсем наоборот. Дома и квартиры. Продажа и аренда. Низкие цены. Гарантия конфиденциальности и надежности сделок.

Бедный Сеня и не заметил, что начал изъясняться фразами из рекламного буклета. Его никто не понял, кажется.

– Что он мелет? – еще более нахмурился бородач. – Он из полицаев, да? Мозги нам пудрит?

Про полицаев – это было по-настоящему страшно. Последнего полицая тут ухлопали еще в сорок первом, Сеня об этом уже знал. С тех пор полицаев в этих краях не видели, но ждали, когда объявится следующая жертва. Дождались…

– Я не полицай! – торопливо объявил Сеня.

– Не полицай, – подтвердил Толик.

Бородач посмотрел недоверчиво, но настаивать на своей версии все же не стал. Сел на лавку, положил автомат себе на колени.

– Что там в Москве? – спросил. – Фашисты бесчинствуют?

Сеня Муравьев беспомощно оглянулся на Толика.

– Бесчинствуют, – с невозмутимым видом доложил тот.

– Но народ-то не сломлен? Сопротивление оккупантам нарастает?

– Нарастает, – без тени сомнения подтвердил Толик.

Бородач удовлетворенно кивнул, давая понять – он и не сомневался в том, что земля горит под ногами оккупантов.

– Накорми-ка нас, хозяйка, – сказал бородач.

Мать Толика засуетилась у печи.

– А корову-то ваши у бабы Глафиры увели со двора, – неожиданно сказал Толик. – На прошлой неделе.

– Реквизировали, – не стал отрицать очевидного партизан. – В фонд обороны.

– Какой там фонд обороны? Сами же и сожрали.

– Понятное дело. Потому что мы та самая оборона и есть.

– Собственный народ грабите? – продолжал дерзить Толик.

Хорошо ему было дерзить – с автоматом-то в руках.

– Мы ни у кого ничего не отбираем. Нам люди сами отдают. Как своим заступникам.

– Рэкет, в общем, – дал определение Толик.

– Чего?

– В городе это называется рэкетом. А вы, само собой, «крыша».

– Можно и так.

Сеня Муравьев следил за происходящим остановившимся взглядом. Ничегошеньки не понимал, но ему было страшно. На его счастье, что-то там такое случилось на улице, партизаны всполошились и все, как один, выбежали из комнаты.

– Что происходит? – быстро спросил Сеня, то и дело оглядываясь на дверь. – Что вы им такое рассказываете про бесчинства оккупантов и сопротивление народа? Какие фашисты? Какие сельхоззаготовки? Какие курки-яйки?

– А что я могу поделать? – пожал плечами Толик и плеснул самогона в запыленные граненые стаканы. – Их вон сколько, а я один. Шлепнут в два счета.

– Ну не может же быть!

– Еще как может, – опечалился Толик. – В прошлом году к нам по случайности заехал фотокор из районной газеты. Приехал, а тут партизаны. Ну, он сразу начал правду-матку резать: что война, мол, давно закончена, то да се. – Толик вздохнул и закончил мысль риторическим вопросом: – Ну и где теперь тот фотокор?

– Где? – дрогнул Сеня. Заглянул собеседнику в печальные глаза, отшатнулся и снова сказал: – Нет, не может же быть! – Правда, уверенности в его голосе заметно поубавилось.

– Вон там его схоронили, – сказал Толик, указывая за окно. – Фотокора этого.

Сеня посмотрел. За плетнем, там, где заканчивался двор, бугрились узнаваемые холмы. Их, этих холмиков, было пугающе много.

– Что это? – дрогнувшим голосом осведомился Сеня.

– А это все партизанские, стало быть, штучки. Многих они тут в расход пустили. Чуть что не по-ихнему – сразу стрельба. Патронов-то много, а дури и того больше.

Муравьев уже совсем скис. Всего в часе езды от этих мест бурлила совсем другая жизнь. В той жизни люди днем ходили на работу, а по вечерам смотрели по телевизору «Поле чудес». Там банкиры вкусно кушали на фуршетах, а певица Алла Пугачева призывала позвать ее с собой. Там работало метро, в котором доблестная милиция отлавливала подозрительных лиц кавказской национальности. И рядом с той жизнью была другая. Ни на что не похожая. В этой жизни хозяйничали страшные бородачи с автоматами. Еще сегодня утром Сеня Муравьев и представить себе не мог, что подобное возможно.

– Но милиция-то! – пробормотал потрясенный Сеня. – Они-то куда смотрят? Неужели никто на этих, прости Господи, партизан заявления не написал?

– Отчего же, – пожал плечами Толик. – Местный учитель в восьмидесятом году заявлял.

– Ну и что?

– Приехал, понятное дело, участковый.

– И что?

– И до сих пор он здесь. Все разбирается, – недобро усмехнулся Толик и кивнул куда-то за окно.

Сеня проследил его взгляд и наткнулся на холмики – те самые.

– И его, значит, тоже? – обмер он.

– Ну. Он же в форме приехал. В милицейской. А она какого цвета?

– Серого, – пробормотал Сеня.

– Вот. Как у фрицев. Так его сразу же шлепнули.

– Сразу?

– Он отбрыкивался, конечно. Кричал, что из милиции. А эти ему не поверили. У нашей родной рабоче-крестьянской милиции, говорят, форма совсем не такая. Так что из полицаев ты, из зондер-команды. Ну ладно, давай выпьем, – предложил Толик безо всякого перехода.

Потрясенный услышанным, Сеня хлопнул стакан обжигающего самогона, хотя прежде никогда больше рюмки водки за раз не выпивал.

Лишь бы Толик его не напоил. Сорвут же съемку. А готовились сколько. То-то будет обидно.

– Откуда они? – спросил Сеня.

– Кто?

– Партизаны эти.

– С войны, стало быть.

– Война закончилась полвека назад! Они бы повымерли все, партизаны!

– Старики повымерли, конечно. Но у них же дети были. А у тех детей – свои дети. Это уже внуки тех, прежних партизан, воюют. А может, и правнуки.

Несколько поколений вооруженных старыми автоматами партизан жили всего в часе езды от Москвы, и никому до них не было дела! Сеня, кажется, медленно сходил с ума. Но заработать инвалидность по причине слабости психического здоровья он не успел. Вернулись партизаны. Они привели с собой тщедушного мужичонку в вытертых до белизны джинсах и рубахе в крупную клетку. Мужичонка вжимал голову в плечи и испуганно озирался по сторонам.

– Вот, – сказал один из партизан. – На прошлой неделе взяли. На немцев, гад, работал.

Ничего не понимающий Муравьев с ужасом воззрился на бедолагу. А у того лицо сморщилось так, будто готов был вот-вот расплакаться.

– На каких немцев? – пробормотал Сеня. – Что вы такое говорите? Ну неправда же это!

– Неправда? – грозно глянул на него бородатый партизан и повернулся к человеку в клетчатой рубахе. – Скажи-ка, откуда ты вез товар?

– Из Берлина, – проскулил несчастный.

– Вот! – рубанул воздух ладонью бородач. – Из самого логова фашистского зверя!

– Подождите! – торопливо сказал Сеня. – Давайте разберемся, товарищи!

Повернулся к человеку в клетчатой рубахе.

– Вы москвич?

– Да.

– Как здесь оказались?

– Я товар вез. А они мой грузовик сожгли.

– Так это ваша машина там, за деревней, сгорела?

– Моя.

– А товар в Берлине брали?

– Ну!

– Так скажите им! Что по контракту! Пусть накладную посмотрят!

– Я говорил! – заскулил несчастный водитель. – И бумагу показывал. Уж лучше б не показывал вовсе!

– Почему?

– Они бумаги раскрыли, а там… а там…

Скривился. Точно, заплачет.

– А там по-немецки. И ясно написано – Берлин.

– На фрицев, гад, работает, – зло отозвался кто-то из партизан.

– Да не на фрицев! – взвился Муравьев. – И чего вы к тому Берлину прицепились! Германия уже не та! Они не враги нам! Мы вроде как друзья!

– Это ты с Гитлером дружишь, родной? – негромко, но страшно осведомился главный из партизан, и Сеня, увидев его глаза, почему-то захлебнулся воздухом, в мгновение утеряв нить разговора.

Партизан придвинул к себе автомат.

– Э-э, вы его неправильно поняли, – вмешался Толик. – Он всего лишь хотел сказать…

– Все мы правильно поняли.

– Он против немцев, это же ясно. Гитлер капут! Правильно, Сеня?

Насмерть перепуганный Сеня Муравьев с готовностью кивнул.

– Вот видите! – сказал Толик. – Что же тут непонятного?

– Гитлер капут! – подал голос начавший прозревать шофер. – Смерть фашистским оккупантам!

– Ишь как запел! – не одобрил партизан. – Как товар ихний возить, так он с превеликой готовностью…

– Да не ихний это товар! – заскулил шофер. – И вовсе не германский! Телеки японские!

– Что японские – то мы разобрались, – степенно кивнул бородач. – Ясное дело, Япония – союзник фашистской Германии. Даром, что ли, им в тридцать девятом товарищ Жуков на Халхин-Голе накостылял. Все никак не уймутся японские милитаристы.

Для шофера с японским товаром получилось как с той накладной. Уж лучше бы рот не раскрывал. Только хуже себе сделал. Все не так, все против него, куда ни кинь.

– Ладно, пообедаем, – объявил главный из партизан. – Нечипоренко, неси продукты.

Нечипоренко исчез и вернулся через пару минут с огромным, невообразимого веса, баулом. В бауле обнаружились: рыба красная и белая, ананасы, дорогой ненашенский коньяк, несколько банок черной икры, французские колбасы и головка французского же сыра. Еще присутствовали бельгийские мясные консервы, запаянная в пластик аппетитно выглядящая выпечка и какие-то заморские фрукты, которые Сеня Муравьев видел в московских супермаркетах, но никогда не покупал по причине их дороговизны. Вообще съестные припасы, извлеченные из баула, стоили по первой прикидке столько, сколько Муравьев в своей фирме зарабатывал за два, а может, и за все три года.

– Трофейное, – объяснил Сене партизан. – Подкармливают нас проклятые оккупанты.

И Сеня представил, как выходят ночью к шоссе эти люди, останавливают большегрузные машины и грабят их, набивая свои безразмерные баулы дорогущей заморской снедью.

Коньяк разлили по граненым стаканам. Главный из партизан встал, приняв вид суровый и торжественный.

– За нашу победу! – сказал он. – Давайте поклянемся, что не сложим оружия до тех самых пор, пока хоть один фашистский оккупант топчет нашу родную землю!

Сеня, слушая его, все больше втягивал голову в плечи. Выпитый им стакан самогону уже давал о себе знать, и Сеня поплыл. Он уже переступил ту грань, которая отделяет веру от неверия, уже поверил в реальность происходящего. Или был близок к этому.

Выпили. Сеня свой стакан осушил до дна.

– Напьется ведь, – сказала стоявшая рядом со мной Светлана.

Я лишь вздохнул в ответ. Вмешаться в происходящее не было совершенно никакой возможности. Действо развивалось по присущим одному ему законам.

– Ни пяди родной земли врагу! – воодушевившись, рявкнул партизан. – Вычистим фашистскую нечисть!

– А фрицы-то боятся, – подключился Нечипоренко. – Не лезут в наш район. Уж сколько лет ни одного фашиста тут не видели.

– Оно и понятно, – кивнул главный из партизан. – Партизанский край. Тут не разгуляешься.

По Сене было видно, что он хотел было вмешаться, сказать, что не в том вовсе дело и что фашистов и днем с огнем не сыщешь… Хотел сказать, но не сказал. Не решился. Побоялся, что опять ляпнет что-то не то.

А главный тем временем неожиданно обернулся к нему:

– А как там вообще жизнь? Народ-то как?

И все тоже посмотрели на Муравьева.

– Бедствует, – осторожно стал нащупывать верную дорожку Сеня. – Плохо народу.

– Но земля-то под ногами оккупантов горит?

– Еще как горит!

– Теракты, наверное? Покушения всякие?

– Ого-го! – воодушевился Сеня. – Что ни день, в Москве кого-нибудь или застрелят, или взорвут.

– Да, вот это по-нашенски! – с воодушевлением признал партизан. – Ни минуты покоя врагу!

– А то вот еще демонстрации…

– Какие демонстрации? – не понял партизан.

– Трудящихся. На Первое мая. На Седьмое ноября. Под красными знаменами, по Тверской…

– По какой Тверской?

– Ну, бывшая Горького.

– Немцы, что ли, переименовали?

– Вроде того.

– Не дает им покоя наш пролетарский писатель, – оценил партизан. – Так что ты там про демонстрации говорил?

– И тысячи людей под красными знаменами идут, значит, по Тверской…

– Что-то я не пойму. Какие тысячи людей? Под какими знаменами? Это при фашистах-то?

Сеня понял, что зарапортовался. Так гладко все шло, и вот тебе, пожалуйста. Он замолчал, не зная, как все объяснить. Его счастье, что Толик пришел на выручку.

– Ночью все происходит, понятное дело, – уточнил Толик.

– Ночью? – не поверил партизан.

– Конечно! Как полночь, так народ в центре Москвы собирается и прет по улицам под красными стягами.

– А фрицы?

– А фрицев нет. Боятся. Как ночь, так они по норам прячутся. Ночью город наш.

– Ну надо же! – восхитился партизан. – Подпольный обком действует!

– Еще как! – подтвердил Толик. – Народ и партия едины.

Сеня Муравьев, выслушивая всю эту ахинею, медленно приходил в себя. Уже поверил, что отделался легким испугом. Поосторожнее с этими партизанами надо, а не то чуть что не по-ихнему – тут же в расход, как того фотокора.

– Ты-то сам как? С образованием?

– А? – очнулся Сеня.

Партизан склонился к нему и переспросил:

– Ты учился?

Сеня хотел было поведать ему про десятилетку и про институт, но Толик под столом торопливо прижал его ногу к полу, и Сеня, поперхнувшись, закашлялся.

– Безграмотный он, – сообщил Толик. – Три класса оккупационной школы. Некоторые буквы знает, но только и всего. Даже сложение-вычитание они не проходили.

Муравьев посмотрел на говорившего с благодарностью. Толик опять спас ему жизнь.

– Ну ладно, – взглянул на наручные часы партизан. – Будем закругляться.

А часы у него были замечательные. Швейцарские, в корпусе из белого золота. Такие стоят тысяч сто. Долларов, разумеется. Сеня был в курсе и оценил по достоинству. Не успел он удивиться этому обстоятельству, как и другие партизаны принялись сверять время, и такие же часы, как у их главаря, обнаружились у всех остальных. Так что одних только хронометров в этой комнате в данную минуту было на миллион долларов. Сеня дрогнул. По нему было видно, как он потрясен.

Партизаны потянулись к выходу. И Толик вышел. И его мать тоже. И как-то так само собой получилось, что Сеня остался в комнате с глазу на глаз с партизанским предводителем.

– Понравился ты мне, – признался партизан. – Сразу видно, что наш человек, советский. Может, к нам пойдешь?

– Не-е.

– Почему? – вроде бы даже удивился партизан.

Сеня знал ответ, почему именно он не хочет. Потому что дело это подсудное, и сколько веревочке, как говорится, ни виться… И хоть на смертную казнь у нас сейчас вроде бы мораторий, расстрельные приговоры тем не менее выносятся исправно, а если их выносят, то быть такого не может, чтоб когда-нибудь все снова к старому не повернулось.

– Ты подумай, – посоветовал партизанский командир. – Жизнь у нас не хуже, чем в городе. А ездим мы на чем! Ты в окно-то посмотри!

Сеня посмотрел. У дома стояли партизанские средства передвижения – вседорожники «Хаммеры». Двести тысяч долларов одна штука с учетом растаможки.

– Машину тебе дадим, – уговаривал партизан.

– Такую вот? – не поверил в скорое счастье Муравьев.

– Ну конечно. У нас их много. Я же говорю – хорошо живем. На базе нашей партизанской жизнь слаще, чем в царских покоях. Мебель итальянская, джакузи французские. Зарплату тебе опять же положим.

– Зарплату? – снова не поверил Сеня.

Про партизан, сидящих на зарплате, он слышал впервые в жизни.

– Двадцать тыщ тебя устроит?

– Рублей? – опешил Сеня. – Или этих… как их там… рейхсмарок?

– Каких рейхсмарок, темнота? – засмеялся партизан, впервые за весь их разговор. – Баксов, понятное дело.

– Двадцать тыщ?!

– Ты что? Обиделся? Мало? – обеспокоился партизан. – Ну ты же вроде как на стажировке будешь. А через три месяца добавим.

Три месяца – и шестьдесят тысяч. Таких денег Сеня никогда и в руках не держал. Он хотел что-то сказать, но не мог. Не получалось у него.

– Ты подумай, – предложил партизанский вождь. – Время есть. – Он похлопал Муравьева по плечу и вышел из комнаты.

Сеня совершенно обездвижел. В таком состоянии его и обнаружил появившийся через минуту Толик.

– Да какие же они партизаны? – пробормотал Сеня. – Они про доллары знают! И про джакузи! Они на «Хаммерах» ездят. И часы у них по цене в сто тыщ. – Он повернулся к Толику: – Вот ты мне скажи! Ну не может же быть!

– Может, – сообщил Толик. – Они хорошо устроились. Им нравится.

Толик опустился на лавку рядом с Муравьевым.

– Деды их уж точно здесь партизанили. И отцы. И они вот теперь – тоже. Просто иногда очень выгодно не выходить из леса, продолжать войну. Вот они и продолжают.

– И не знают, что война уже закончилась и немцев здесь нет? – не поверил Сеня.

– Знают, конечно. Но делают вид, что не в курсе.

– Зачем?

– Говорю же – им так удобнее. Создали свой, параллельный мир и не хотят из него выходить. Здесь, в нашем мире, были колхозные трудодни, хрущевская кукуруза, ядовитая колбаса за два двадцать и обязательный рубль с получки в Фонд мира. Еще были субботники, всеобщая воинская обязанность, уголовная статья за тунеядство и партком, разбирающий жалобу брошенной жены. А у них ничего этого не было. И нет. Они никому не подчиняются. Все, что им необходимо, берут силой. Вообще-то, если честно, – Толик завистливо вздохнул при этих словах, – самая привлекательная модель устройства жизни. Все иметь и ни за что не отвечать.

Было видно, что Сене эта формула понравилась. Он жил и редко задумывался о своей жизни. А ведь поводов для радости, как оказалось, было немного. Потому что другие люди жили гораздо лучше. И при этом ни за что не отвечали.

– Они приглашают меня к себе, – сообщил Сеня. – Партизаны эти.

– Да ну?! – не поверил Толик.

– Двадцать тысяч долларов дают. В месяц. И машину.

– А ты?

– А что я? – замешкался с ответом Сеня.

– Двадцать тысяч долларов! – с интонацией змея-искусителя подсказал Толик. – В месяц!..

– То-то и оно… – Тяжелый вздох.

– Машина бесплатно! – Это Толик.

И снова муравьевский вздох.

– Будешь трескать заморские продукты, – продолжал искушать измученную безденежьем душу торговца недвижимостью Толик. – Шмотки любые опять же. Телевизор японский, двадцать девять дюймов, и сотовый телефон. Хоть что-то из этого у тебя сейчас есть?

– Нету, – совсем уж закручинился Муравьев.

– И ты еще раздумываешь?

– Так ведь шлепнут! – озвучил собственные страхи Муравьев.

– Кто?

– Ну, не знаю. Милиция. Или спецназ какой пришлют.

– Чудак-человек! – признал Толик. – Люди эти пятьдесят с лишним лет в свое удовольствие живут, и никто их пальцем не тронул. Никто.

– Никто? – с надеждой переспросил Сеня.

– Никто. Никому до них нет дела. Творят, что хотят, и ничего им за это не делают.

Это был заключительный аккорд из песни про красивую жизнь. То, чего Сене подспудно не хватало. Два изначальных постулата устраивали его полностью – что можно жить, имея все, и ни за что не отвечать. А вот этого – что ничего за это не будет – до сих пор никто не произносил вслух. Толик первым произнес. Так сказать, нанес последний, завершающий мазок на картину предстоящей жизни. В той жизни не будет переполненных в «часы пик» вагонов метро и жадного Сениного шефа. Не будет извечной нехватки денег и поездок на лужниковскую барахолку за позорно дешевыми шмотками. Не будет боязни опоздать на работу и идиотов-клиентов, которым отныне не придется улыбаться через силу. Зато при полной безнаказанности получится достаток, хорошая еда, дорогие швейцарские часы и даже…

– А как ты думаешь – автомат мне дадут? – спросил Сеня и даже дышать перестал в предвкушении скорого восторга.

И вот тут Толик не выдержал и расхохотался. Крепился всю съемку, и наконец его прорвало.

Сеня смотрел непонимающе.

– Нормально, – сказал я оператору. – Снято. Конец фильма.

* * *

Мы не уехали из деревни сразу. Впереди было еще целых полдня, и мы решили остаться, сымпровизировав пикник, если уж представилась такая возможность. Сразу за деревней, в придорожном лесочке, нашли роскошную поляну, развели костер. Наши «партизаны» носили к костру высохшие до матовой серости ветки. Ошалевший от событий сегодняшнего дня Сеня Муравьев им помогал. Он уже почти вернулся к жизни, чему немало способствовало присутствие его шефа. Этого человека мы доставили к месту событий специально, чтобы переход Сени из «партизан» к мирной жизни произошел быстро и без эксцессов.

– Мне его жаль, – признался вполголоса Демин. – Такие перспективы открывались перед человеком. И вот все оказалось блефом.

– Обычное дело, – пожал я плечами. – Через это проходят многие из наших героев.

Вдалеке над залитой солнечным светом дорогой дрожал раскаленный воздух. Демин ушел к машине и вернулся с бутылкой минералки. Минералка оказалась теплой, почти горячей.

– Какая гадость! – оценила Светлана.

– Теплая вода – это не гадость, – наставительно сказал Илья. – Гадость – это теплая водка.

Наш администратор глубоко разбирался в этом предмете.

– Я вот сюжетец придумал, командир, – повернулся он ко мне. – Водопроводный кран, из которого течет водка! А? Впечатляет?

– Пока нет.

– Это не впечатляет, пока водка из крана не потекла. А как потечет – тут только успевай кассеты в видеокамере менять.

– В этом что-то есть, – признала Светлана. – Если идею довести до ума, может неплохо получиться.

– А где снимать? – спросил я. – В чьей-либо квартире?

– Пусть так.

– В квартире сложно. На своей территории человек чувствует себя достаточно уверенно. Да и съемку организовать непросто.

– Значит, в учреждении?

– Надо думать.

– Думай, командир, – напутствовал меня Демин. – А уж за нами задержки не будет.

И тут я увидел машину. Ту самую, темно-зеленую. Она преследовала меня все последние дни, и я уже узнавал ее с первого взгляда.

– Кому-нибудь знакома та машина?

Светлана и Илья проследили взглядом за направлением моей руки. Одновременно качнули головами.

– А что такое, командир? – озаботился Демин.

– Не знаю. Но эти ребята постоянно попадаются мне на глаза.

– Тайные недоброжелатели? Отечество в опасности?

– Ты бы не ерничал! – попросила его Светлана. – Лично мне это совсем не кажется шуткой.

– Какие шутки! – с совершенно серьезным видом парировал Илья. – А у нас тут десять автоматов. Возьмем гадов в кольцо…

Он не успел закончить свою мысль. Те, в машине, словно услышав его слова, наподдали газу, и иномарка рванула прочь. Через мгновение исчезла за деревьями, будто ее и не было.

– Они же нас боятся, – сказал беззаботно Демин. – Я, как только их увидел, сразу понял, что ребята они несерьезные.

* * *

Я привык к тому, что я нужен многим. Красиво отпечатанные приглашения ежедневно приходили в наш офис пачками. Если бы я на них отзывался, мне в один день предстояло бы посетить конкурс телевизионных программ региональных телекомпаний, войти в жюри парочки конкурсов красоты, выступить перед подрастающим поколением в трех-четырех школах города практически одновременно и еще успеть по целому десятку адресов, где именно меня, и только меня, жаждали видеть организаторы этих многочисленных мероприятий. Еще больше, чем присланных по почте приглашений, было телефонных звонков. Меня звали поприсутствовать то там то сям, и мне стоило немалых трудов объяснить звонившим, почему именно в назначенный ими день и час я не смогу быть. Иногда относились с пониманием, иногда обижались.

И хотя я привык уже ко всему, предложение Антона Бояркова сразило меня наповал. Он позвонил мне в один из дней и пригласил на встречу выпускников.

– Мы соберемся нашей группой, – сказал Антон. – Институтские друзья. Хотелось бы видеть вас.

– Я-то с вами не учился, – опешил я.

– Это не имеет значения! Мы все будем рады видеть вас!

Я и не сомневался. Но в какой роли меня представляет Антон? В роли свадебного генерала?

– Всем будет приятно, – сказал Антон.

Да, в роли свадебного генерала. Я не ошибся.

– Я не думаю, что у нас что-нибудь получится, – искренне признался я.

– Почему же?

Я рассказал ему про нашу работу, про нехватку времени, про график выхода наших программ и про все то, про что в подобных случаях всегда и рассказывается. Кажется, Антона я безмерно расстроил.

– Ну надо же, – протянул он. – А мы с Олей думали…

С Олей? Все верно. Они же учились вместе.

– Как хорошо было бы затащить вас к нам на вечеринку. Мы собираемся в одном маленьком ресторанчике…

И Оля там будет. Как же это я сразу не догадался-то? Присутствие Оли совершенно меняло дело. Ее я хотел видеть. Самому себе мог в этом признаться.

– Так мероприятие у вас назначено на вечер? – дал я задний ход. – Я-то думал днем, когда я сильно занят.

– Именно вечером! – воодушевился Антон. – В шесть!

– Разве что в шесть, – благоразумно потянул я время, прежде чем ответить согласием.

– Мы не будем в претензии, если вы несколько подзадержитесь. Но очень хотели бы вас видеть.

– Хорошо, – дал я себя уговорить. – Попробую. Куда приезжать?

Антон продиктовал адрес. Я записал. Оказалось, что совсем недалеко от нас.

К шести, конечно, не поехал, а когда с полуторачасовым опозданием прибыл к месту событий, веселье уже было в самом разгаре. Антоновы товарищи числом около двадцати оккупировали крохотный зал неприметного ресторанчика, который на сегодняшний вечер целиком перешел в их распоряжение. Было шумно, немножко бестолково и очень весело, судя по всему. Градус настроения уже, похоже, поднялся до приемлемой отметки, растопив панцирь позднейших наслоений, который каждый из нас приобретает, проживая год за годом. Происходящее с нами каждодневно цепляется за нас, как моллюски липнут к днищу корабля, и этот слой год от года увеличивается, покрывая душу коркой. Мы все меньше вспоминаем что-нибудь из прошлого и все больше живем сегодняшним днем. Нужна какая-то встряска, как вот эта встреча через много лет, чтобы от корки избавиться, вспомнить себя прежнего и других представить прежними – когда все были молодыми, беззаботными, да и добрее друг к другу, черт побери. Когда никто еще не строил карьеру, большинство были не женаты и друг друга можно было называть Женьками, Кольками и Ленками, что нисколько не выглядело вызывающе, а звучало так же естественно, как естественна сама юность.