Текст книги "Тук Тукыч"

Автор книги: Владимир Архангельский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 8 страниц)

Козочка

Толстый Ата Бабаев, кряхтя, поджимает ноги, опускается на кошму и протягивает руку к чайнику.

– Иди к телефону, Ата. Звонят из района.

В дверях стоит и улыбается черноглазая девочка лет тринадцати с длинными тонкими косичками.

Бабаев не берёт чайник и с досадой машет рукой. Девочка скрывается за дверью.

– Вот дела, а? Всё бегом и бегом. Подожди минутку, я сейчас!

Он легко встаёт, поправляет тюбетейку на бритой голове и молодцевато шагает через порог. За стеной слышны его тяжёлые шаги.

В большом доме председателя колхоза Ата Бабаева много старых ковров. Они, как книги, рассказывают о тяжёлой и долгой борьбе туркмен за хлеб и воду. Караванные пути в зыбучих песках пустыни, стены крепостей с бойницами и башнями видны в старинных рисунках тёмно-красных, мрачных ковров.

На других коврах можно обнаружить нежный лепесток абрикоса, красный цветок граната, зелёный и серебристый лист и сиреневый цветок тамариска – гребенщика.

Против входа висит пендинский ковёр, украшенный распустившимся цветком, который называется «салорская роза».

Мой взгляд останавливается на маленьком коврике для чувала. От его красок веет теплом и радостью. В нём преобладают голубые тона, а в рисунке ясно видны глаза и лапки птицы.

– Это куш-ызы, – говорит Ата. Он стоит у порога и с любопытством наблюдает за мной. – Птичий след. Замечательный ковёр, а? Джерен делала.

– Какая Джерен?

– Козочка, что за мной сейчас прибегала. Ты побывай у неё, посмотри работу.

Ата усаживается и пьёт чай, щуря маленькие карие глазки. Нам никто не мешает, и я узнаю́ историю девочки, которую зовут Джерен, что значит «козочка».

После войны она осталась круглой сиротой, жила одна, но не была одинокой. Колхоз выдал ей пособие, устроил в бригаду.

Вместе с подружками Джерен весной полола огороды и кормила тутовыми листьями прожорливых шелкопрядов. Летом сушила помидоры, вялила дыни, срезала спелые гроздья винограда и всё боялась, что её укусят осы, которые назойливо липли к сладкому. Осенью собирала хлопок. Следить за домом помогала Козочке жена башлыка – председателя колхоза.

В свободное время девочка рукодельничала: вязала кисеты и пояса, ткала паласы, хурджины и ковры.

– И откуда у неё такое? – говорит Ата, разливая зелёный чай в цветастые пиалы. – Просто золотые руки! Видишь тюбетейку на мне? Её работа. Хочу отдать Джерен детскую группу. Пусть обучает девочек мастерству.

* * *

Вечером я иду к Джерен.

Навстречу мне в облаке пыли движется большое колхозное стадо. Впереди бегут верблюды, громко шлёпая по сухой земле мозолистыми ступнями. За верблюдами, мыча, плетутся коровы.

У скотного двора, под платаном, раскинувшим широкие листья, стоят на привязи длинноухие ишаки и дико кричат, задрав морду. Так они встречают и провожают солнце.

Возле домика Джерен вбиты в землю четыре колышка, а между ними – грубый ткацкий станок. На нём натянута основа и начат рисунок нового ковра.

На земле лежит железный гребень с зубьями в палец длиной, с деревянной ручкой, а рядом с ним – самодельные ножницы из железа, какими в отарах стригут скот. Я смотрю на эти устаревшие, дедовские орудия, думаю о Джерен и провожу рукой по густому, высокому ворсу ковра. Станок жалобно вздыхает под тяжестью моей руки.

– Ой!

За спиной стоит Джерен и, приложив палец ко рту, растерянно смотрит на меня блестящими маслинками.

– Что, Джерен? Трогать нельзя?

– Нельзя. Основа вытянется, ковёр перекосится.

Она садится за станок, берёт гребень и начинает быстро забивать уто́к. В плетении узора из пёстрых ниток ей помогает маленький ножичек – кесер.

Джерен научилась ткать ковры у бабушки – замечательной мастерицы, которую знали не в одном ауле.

От бабушки Джерен узнала, какие надо брать нитки, как отсчитывать удары гребнем, чтобы получить точный рисунок. У неё же научилась прясть и красить нитки. Из корок граната получается голубая краска, нежная, как летнее небо. Из скорлупы орехов – тёмно-красная, как спелая вишня. Из лепестков «сары-чоп» – жёлтая, как старый камыш.

– Любила я поиграть. А ещё любила сидеть рядом с бабушкой – боялась, что она без меня ковёр кончит. Вот и научилась.

– А что будет изображено на твоём ковре?

– Куш-ызы, как у башлыка, только побольше. Птичка наступила на песок, а кругом цветы, и весь ковёр, как в пустыне весной, – красный и зелёный. И голубой – небо-то голубое!..

* * *

Я прихожу по вечерам к домику Джерен и смотрю, как создаётся этот ковёр с птичьими лапками. Стучит гребень, бегает кесер в маленьких быстрых руках, жикают старые ножницы, подстригая ворс. И я уже вижу, что птичка ступает по песку среди весенних цветов и трав.

В ауле всё чаще и чаще я слышу имя Джерен. В словах колхозников слышна забота о сироте. Да и как не заботиться о такой трудолюбивой, весёлой и ласковой девочке! И ей приятно, что взрослые ценят её труд, и хорошие их чувства заменяют ей любовь родителей.

Но с таким вкусом и с такими руками Козочке обязательно надо учиться.

– Хочешь поехать в Ашхабад? – спрашиваю я Джерен. – Там есть ковровые мастерские. Они расположены в огромных светлых залах. Стоят там новые, удобные станки, на них можно сделать любой ковёр. Работают и учатся в мастерских девушки со всей республики. Живут они дружно и весело, занимаются с ними Айна Нуриева и другие прославленные мастерицы. И сделали они недавно самый большой ковёр в мире. В нём двести квадратных метров. В такой ковёр можно завернуть твой домик!

У Джерен выпадает гребень из рук. Она слушает мой рассказ, как сказку.

– Правда? – задыхаясь от волнения, спрашивает Козочка, не сводя с меня ласковых чёрных глаз.

– Конечно, правда! Этот ковёр сделан для занавеса в Большом театре в Москве. Хочешь поехать в Ашхабад?

– Хочу, хочу! – хлопает она в ладоши, радостная, возбуждённая. – А башлык пустит? – вдруг с тревогой спрашивает Козочка.

– Поговорим с ним. Должен пустить!

* * *

Я прихожу к Ата Бабаеву и рассказываю ему об этом. Толстый Ата подскакивает на кошме, словно его ужалила фаланга.

– Даже думать не смей! – кричит он, бегая по комнате, задевая головой лампочку. – И до чего вы все жадные! Чуть увидите хорошего мастера – и цап-царап! – показывает он короткими сильными руками, как мы хотим схватить Джерен. – А в ауле кто останется?

Я молчу. Ата успокаивается немного и садится на кошму.

– Был у меня старый бахши, певец прекрасный. Так пел, так пел! – Ата даже глаза закрыл. – Плакали мы, а иногда смеялись, падали на ковёр, катались со смеху. И что же? Приехал к нам в аул один композитор. Ходил, ходил к старику, закружил ему голову, увёз в город. Справедливо это, а?

– Так вы же его каждый день по радио слушаете!

– Да что – радио? Я с ним чай хочу пить, по душам говорить, а ты – радио!

– Ата, он же заслуженный бахши республики, и каждому известно, что он из вашего колхоза.

– А у меня он был народный! Понимаешь? Всегда с народом: и в праздник и на работе. Бригада хлопок собрала, отдыхает, а он песни поёт. Ты это можешь понять, а?

– Ну, а как же с Джерен?

– И думать не смей! Мы её вскормили, пусть у нас и живёт. Нам тоже ковры нужны.

– Как тебе не стыдно, Ата! А ещё председатель, да в передовом колхозе! Понимаешь ли ты, что это значит?

* * *

Всю ночь Ата ворочается, встаёт пить, выходит на улицу, тяжело вздыхает, что-то бормочет себе под нос. Утром он звонит секретарю райкома.

– Сговорились вы с секретарём, – ругает он меня. – «Ты, говорит, толстокожий стал, Бабаев». Так и сказал. «Гордиться, говорит, надо, а ты упрямишься…» Ваша взяла!..

Наступает новый день в жизни Джерен.

В ковровой тюбетейке, в красном домотканом платье с монистами, в узких длинных штанах с ковровой оторочкой и самодельных чарыках, суетится, прыгает она возле машины, прощаясь с колхозниками. Затем садится в кабину шофёра и бережно держит на коленях узел, в который завёрнут её новый ковёр с цветами и птичьими лапками.

Ата Бабаев легонько толкает меня в бок. Мы прыгаем в кузов и увозим из колхоза в столицу ещё одно сокровище.

Кораблик

Снега не было в ауле всю зиму.

С нетерпением ждали колхозники весну, а пришла она неожиданно. Утром зазеленела трава на лужайках, днём побежала вода по арыкам, к вечеру зацвёл урюк. На деревьях и в саду ещё не было листьев, далёкие горы были накрыты снежными шапками, а над журчащими арыками уже склонялись ветви урюка, густо-густо обсыпанные нежными розовыми лепестками.

Маленький Байрам прибежал после уроков к своему другу Чары и крикнул:

– Собирайся! Идём кораблик пускать!

Друзья мастерили этот кораблик часа три, и получился он замечательный. Не из бумаги или дерева, а из сухой тыквы – су-кяды.

Есть такая тыква в Туркмении. Когда вынуты из неё косточки, хранят в ней воду или молоко, как в кувшине. Снаружи она светлая, жёлтая, глянцевитая, как боб, и напоминает большой графин с широким горлышком.

Байрам и Чары распилили тыкву сверху вниз: вот и готов кораблик! А они ещё сделали в нём три отделения: на корме – для груза, посередине – для капитанской рубки, а на носу – для мачты с кумачовым флажком.

– Играть во что будем? – деловито спросил Чары, не сводя блестящих глаз с красивой игрушки.

– В стройку. Будем плотину делать. Ты – капитан, а я – инженер, – ответил Байрам.

«Капитан» бережно взял кораблик и, путаясь в длинных полах красного халата, побежал вверх по течению. Там он загрузил кораблик камешками, песком и глиной, пустил его по арыку и быстро пошёл вслед за ним.

«Инженер» Байрам принял груз и начал строить плотину. Арык размывал её, но Байрам не оставлял работы. А Чары уже снова спешил нагрузить кораблик и доставить груз.

Из аула сбежались мальчики и девочки. Сначала они пёстрой группой сидели на берегу и с восхищением глядели, как работают Чары с Байрамом. А потом Байрам и их пригласил перевозить по воде груз и строить.

Так ребята проиграли до позднего вечера в первый день весны. И потом ещё несколько раз принимались строить плотину и пускать кораблик, пока не высохла вода в арыке.

Короткая весна скоро перешла в лето.

Деревья в садах покрылись пыльной густой листвой. За аулом, в песках, отцвели, поникли от жары тюльпаны и маки. Пожелтели широкие, как лопухи, листья ревеня, ещё недавно похожие на куски дорогого бухарского шёлка.

Всё чаще стал дуть с юга горячий афганец. Наступили каникулы, пришла пора идти купаться в Аму-Дарье. Байрам и Чары отправились утром на реку, захватив с собой кораблик.

Аму встретила ребят неприветливо. Была она очень широкая и мутная. Вода в ней клубилась и пенилась, с берегов часто обваливались большие куски подмытого течением лёсса.

С трудом друзья нашли мелкое место. Они окунулись, разбрасывая жёлтые брызги, а потом стали пускать кораблик, как в арыке. Но строить здесь было нечего, и игра им наскучила.

– Вот бы пустить кораблик по реке! – размечтался Чары, сидя на берегу и копаясь в горячем песке. – Доплывёт он до нового города, а там его поймают. Давай, а? И записку в кораблик положим.

Байрам задумался.

– А карандаша-то и нет! – вдруг сказал он.

– Есть, гляди! – И Чары вынул из кармана халата огрызок карандаша короче спички. – А вот бумаги нет, – печально добавил он.

– А мы прямо на флажке напишем! – крикнул Байрам и побежал к воде за корабликом. – А что писать будем, Чары?

Друзья расположились на берегу и начали сочинять записку. Они долго спорили и слюнили карандаш, пока губы и язык не стали синими. Наконец, довольные тем, что написали, мальчики бережно спустили кораблик на воду и оттолкнули от берега.

Кораблик качнулся в воде, словно вздрогнул, и быстро помчался вниз по течению, мелькая то жёлтым боком, то кумачовым флажком, пока не превратился в маленькую точку и не скрылся из глаз…

Аму – река капризная. Течёт она в протоках среди островов и часто меняет русло. Нелегко было кораблику в просторах быстрой реки.

Однажды прибило его течением к левому берегу, неподалёку от большого аула. На рассвете увидали его рыбаки, прочитали записку ребят, улыбнулись их затее и осторожно оттолкнули кораблик от берега тяжёлым веслом.

Дня через два пристал он к правому берегу, где даже ни одного аула нет, – только пустыня, от которой веет жаром, как от печки.

Лишь на третий день заметил его старый чабан. Пас он отару недалеко от реки, пришёл воды напиться, видит – стоит в камышах красивый кораблик, уткнувшись в песок тупым жёлтым носом.

Не сразу разобрал старый чабан записку ребят. А когда прочитал, весело засмеялся и сказал самому себе:

– Видать, хорошие мальчики, хотят дружбу водить с пионерами нового города, помогать им надо, – и легонько толкнул кораблик от берега загорелой морщинистой рукой.

Обгоняли кораблик пароходы и баржи с грузами, кружили над ним чайки и степные орлы, каждый день обжигало его лучами жаркое солнце пустыни. А он плыл и плыл и на исходе десятого дня добрался до места. Увидали кораблик рабочие землечерпалки, вынули его из реки, прочитали записку, передали кораблик в пионерский отряд.

А через неделю Байрам и Чары получили письмо от пионеров нового в пустыне города – Тахиа-Таш. Большое было письмо, очень интересное, и кончалось оно такими словами:

«Молодцы вы, что придумали послать кораблик! Вы живёте в Туркмении, мы в Кара-Калпакии, и дружба с вами нам дорога́.

Передайте директору школы, что мы ждём вас с пионерами в гости. Мы покажем вам новый город в пустыне и свой пришкольный участок. А вы привезёте нам семена су-кяды и расскажете о своих делах».

У Байрама и Чары уже есть новые халаты и пушистые белые шапки. Скоро они наденут обновки и поедут с пионерами своей школы в гости к ребятам, которые живут в новом городе.

И будут они ехать по железной дороге, недавно проложенной в песках на левом берегу широкой и мутной Аму-Дарьи.

Дымка

Рыжик

Солнце уже поднялось, но по росистой траве было холодно ступать босыми ногами. Впереди шёл Дима с ведром, оставляя за собой тёмную полоску следов. Позади двигалась Галка, размахивая корзиночкой из белых ивовых прутьев.

Когда ребята миновали деревню и вдоль межи пошли к лесу, девочка глянула в сторону ржи и крикнула:

– Смотри, Димка, василёк!

– Как же он остался? – с удивлением спросил Дима и, прыгнув к цветку, с головой скрылся в густой колосившейся ржи. – И пропололи мы хорошо, – сказал он, возвращаясь с длинной былинкой, на которой синел венчик василька.

По весне Димкин отряд для борьбы с сорняками обошёл все поля, а вот один василёк остался. Красив он, что и говорить, но нельзя ему расти на полях колхоза «Путь к коммунизму».

– Надо бы ещё поглядеть, да роса велика, – сказал Дима, отряхивая мокрые штаны и рубаху. – Побежали!

Во всей красе стояло погожее лето.

На тропинке буйно разрослись широкие листья подорожника, на меже цвёл раскидистый колокольчик, а рядом были видны белые пятна цветущей ромашки, голубые цветы цикория, синие цветы мышиного горошка и бронзовые зверобои.

Возле опушки леса, сквозь которую золотыми стрелами пробивались лучи солнца, показались делянки, заросшие цветком иван-да-марьи с ярко-жёлтыми трубочками и фиолетовыми прицветниками.

Да и в лесу всё цвело и благоухало.

Бархатные колокольчики на тонких ножках раскачивали головками, когда их задевали ребята. Резные листья папоротника почти сплошь закрывали землю. В окружении заячьей капустки стояли пахучие столбики ночных фиалок. С осины летел пух и путался в волосах Галки и Димы.

– Пойдём в Кривой дол, там мы наберём грибов! – крикнул Дима, гремя ведром в кустах и осыпая на землю капли росы.

– Только не убегай, я боюсь одна, – ответила Галка, поёживаясь от крупных капель, попавших за воротник.

С опушки лес казался уснувшим, а теперь ни на минуту не замолкал в нём птичий гомон.

Где-то далеко ворковала горлинка, высвистывала на флейте иволга.

«Тип-тип-тип!» – сказала пепельно-серая вертишейка с желтоватым горлышком и быстро побежала вверх по осине.

«Пинь-пинь-пинь!» – ответил ей празднично разодетый зяблик и полетел перед ребятами, чтобы увести их от гнезда.

«Цвинь-ци-вирь! Ци-ци-вю!» – залилась синичка, порхая над непрошеными гостями.

– А вот и беленький грибок! – радостно закричала Галка, осторожно вынимая из земли коренастый гриб с каштановой шляпкой, блестящей от росы.

– А вот и подосиновичек! – отозвался Дима и схватил красноголовый гриб на белой ножке, покрытой крапинками.

Гриб словно рассердился на мальчика и посинел в том месте, где его сжали пальцами.

Перекликаясь, шли ребята по залитому солнцем лесу, пока не пришли в Кривой дол, куда даже летом не часто ступала нога человека.

* * *

Галка остановилась и замерла: в кустах кто-то зашумел и неумело тявкнул. Затем из зарослей папоротника показался толстый желтоватый зверь, довольно высокий, с острой лисьей мордой и коротким пушистым хвостом. Зверь посмотрел на девочку зелёными глазами, ощетинился и снова тявкнул.

У Галки оборвалось сердце от испуга.

А когда вокруг зверя всюду замелькали маленькие зверушки, словно их из лукошка кто высыпал, девочка закричала:

– Ой, Димка, ой! – и бросилась бежать, роняя грибы.

– Э-эй! – крикнул Дима подбегая. – Чего испугалась?

– Ходит кто-то! Зверь! – с трудом сказала Галка. – Глаза больно страшные, и маленьких много с ним, ну как котята.

– И большой зверь?

– Как собака у деда Семёна.

– Где? – воинственно спросил Дима, схватив большую сухую палку.

– Тут вот, на полянке, – махнула рукой Галка.

– Пошли! Не волк, не задерёт!

Оставив ведро и корзинку, ребята двинулись к полянке. Но зверей уже не было. Дима поднял руку и остановился. Галка прижалась к нему, чуть дыша.

– Слышишь?

– Да.

В овраге был слышен лёгкий шум и негромкий перебрёх. Ребята побежали туда.

Звери уже перешли через ручей и поднимались цепочкой на противоположный берег. Впереди, поминутно оглядываясь, шла мать, а за ней карабкалась дюжина лохматых её детей.

Дима подбежал к последнему из них и легко придавил его палкой. Малыш перевернулся на спину и зарычал.

Большой зверь остановился на миг, словно собираясь наброситься на Диму, но раздумал, подтолкнул мордой детёнышей и перевалил через бугор, увлекая за собой выводок.

– А ты испугалась! – гордо сказал Дима. – Видишь, палка у меня какая большая – медведь бы испугался, не то что этот зверь. Вот мы и отбили зверёныша.

Маленький зверёк занялся палкой Димы и почти не обращал внимания на ребят. Был он похож на щенка и так же игрив. Он не сопротивлялся, когда Дима накрыл его кепкой и поместил в ведро, из которого переложили грибы в корзинку Галки.

Домой ребята мчались изо всех сил, часто заглядывая в ведро. Зверёк высунул нос из-под кепки и сидел на дне, поглядывая зелёными глазами, окружёнными чёрной шерстью.

– Только не говори никому, кого мы поймали, – строго наказал Галке Дима. – Пусть немного подрастёт, я его тогда сам покажу ребятам. А то от них отбою не будет.

– Ладно, – улыбнулась Галка. – Только они всё равно узнают…

* * *

Дима пробежал огородами. Галка пришла с улицы. Отца и матери ещё не было – они косили с бригадой луг за рекой.

Ребята вытащили малыша и посадили его на пол.

Маленький зверь ещё не сбросил первую щенячью шерсть и казался неуклюжим: местами рыжая, местами серая, она была сбита в комки, как на овце, разгуливавшей в репейнике.

Зверёк обнюхал половицы мокрым чёрным носом и робко сделал два шага коротенькими чёрными ножками. Вдруг он испугался чего-то, шерсть на нём поднялась, серые бакенбарды раздулись, и стал он чуть ли не вдвое больше.

– Гляди, какой страшный! – засмеялся Дима. – А мы не боимся… Принеси-ка ему молока в блюдце.

Малыш обнюхал молоко, облизнулся красным шершавым языком, но пить не стал. Дима ткнул его мордочкой в блюдце. Зверёк фыркнул, ещё раз облизнулся и стал лакать молоко.

– Значит, будет живой! – радостно крикнул Дима. – А может быть, он хлеба попробует? – и поднёс малышу румяную корочку.

Зверёк толкнул лапкой корочку и, как котёнок, стал бегать за ней по комнате.

– Давай ему дом строить, – предложила Галка. – А потом спросим у отца, как этот малышок называется.

– Давай!

Ребята достали на чердаке большую старую корзину, положили в неё свежей травы, посадили в корзину малыша и осторожно отнесли его в сарай.

Весь день они бегали смотреть на своего пленника. Он то спал, свернувшись калачиком и положив мордочку на пушистый хвост, то царапал лапами корзину, порываясь выскочить на волю, и тогда куры, забившиеся в сарай от жары, испуганно кивали головами и кудахтали.

Вечером Дима сказал отцу:

– Пап, погляди, что за зверя мы поймали с Галкой.

Отец поднял малыша на руки, повертел его и с той стороны и с этой:

– Не приходилось таких видеть. По статьям барсук, по шерсти словно бы лиса, а без длинного хвоста. Щеночек забавный. Пусть подрастёт – глядишь, и продадим его в зоопарк.

Пришла посмотреть на малыша и мама. Но и она не могла сказать, какой зверёк поселился у них в сарае.

А Галка сидела вечером с подружками на зелёной траве у дороги и таинственно говорила:

– А что мы с Димкой в лесу нашли!

– Клад, что ли?

– Ещё почище. Зверька поймали, да такого интересного, что ни папа, ни мама сказать не могут, как он называется.

– Честное слово?

– С места не сойти!..

* * *

– Разболтала, конечно! – строго сказал утром Дима, выглядывая в окно: на лужайке перед домом сидели ребята из деревни и рассуждали о вчерашней находке в лесу.

Галка потупилась и промолчала.

– И ни одного-то секрета доверить тебе нельзя! – вздохнул Дима, выходя на крыльцо.

Минут через пять все Димины приятели лежали на траве, головами к центру круга, где маленький зверёк пил молоко из миски. А когда кто-либо из ребят начинал шуметь, малыш топорщил шерсть, становился похож на ежа, поднимал узкую мордочку с чёрным влажным носом и недружелюбно посматривал зелёными глазами на окружавшие его плотным кольцом лица детей.

Все наперебой задавали вопросы. Дима с достоинством отвечал на них.

– А когда вырастет, куда денешь?

– Папка говорит, можно продать в зоологический сад, а я что-то не хочу.

Малыш уселся возле миски и робко тявкнул.

– Он что – лаять будет или как?

– Кто его знает! Во всяком случае, песни не будет петь!

Ребята засмеялись.

Подошла бабка Степанида, вытирая руки о подол юбки, и склонилась над ребятами: она любила всюду совать свой длинный нос.

Приковылял на больных ногах и дед Семён, никогда не расстающийся со своей большой трубкой.

– Вот бы знающего человека спросить, что это за зверь! К примеру, учителя Андрея Ивановича. Да нет его. Знамо дело – каникулы, – сказал дед, с интересом рассматривая малыша. – А прозвали его как-нибудь? Каждому животному имя полагается.

– Нет ещё.

– Вот и прозовите! Лучше бы его собачьим именем окрестить. Не овца ведь, не телёнок, и не свинья.

Ребята вслух стали подыскивать имя для зверька. Долго спорили, пока Дима не взял малыша на руки и не сказал:

– Галка первая его увидала; как она скажет, так и назовём!

Девочка подумала и сказала:

– Назовём его Рыжик…

* * *

Прошёл июль.

Отцвели липы, в садах упали первые яблоки, подточенные червяком. Большим обозом свезли хлеб на заготовительный пункт. Ребята всё чаще и чаще стали поглядывать на книжки: скоро снова надо садиться за парты!

Вырос, вытянулся Рыжик за этот месяц.

Он давно сбросил первый щенячий мех, и теперь его серовато-жёлтая шерсть лоснилась, как у жеребёнка.

Рыжик привык к Диме, хорошо узнавал Галку. Были у него друзья и среди других ребят колхоза, но хозяином он считал только Диму, быстро откликался на его зов, послушно ложился у его ног; не брал еды из чужих рук без разрешения хозяина.

Дима с ребятами часто работал на колхозном огороде. Рыжик всегда был рядом, осторожно расхаживал между грядками, выискивал червей и улиток, а однажды принёс и съел ужа, которого поймал в груде хвороста у реки.

Когда припекало солнце, он забирался в густую ботву свёклы и лежал там, пока ребята не уходили домой.

Лаять он так и не научился. Но на незнакомых людей огрызался и устрашал их тем, что поднимал шерсть и скалил белые, ровные зубы. Всегда стройный и поджарый, в эти минуты Рыжик становился толстым, как раскормленный баран.

В августе Рыжик с меньшей охотой выходил из дому днём, предпочитал отлёживаться в тени. Бродил он главным образом по ночам. Но иногда он бегал с ребятами на речку и, пока они шумно плескались в воде, ловил рыбу у берега в камышах.

Рыбу он очень любил, и Дима обязательно давал ему пескаря или голавлика, если случалось поймать их на быстрине, ниже мельницы.

* * *

Ранним утром 1 сентября Дима надел новый костюмчик, повязал пионерский галстук и посмотрел на себя в зеркало.

Румяное, загорелое лицо, живые серые глаза, подстриженные машинкой волосы, хороший узел на галстуке – таким он и хотел видеть себя.

Подошла к зеркалу и Галка. Она долго стояла, повязывая платочек и поправляя воротничок.

– Время! Пошли! – скомандовал Дима.

И ребята побежали в школу, которая была в соседней деревне.

На перемене Дима вышел на площадку погонять волейбольный мяч, но вдруг под ноги ему подкатился рыжий ком и прыгнул на грудь.

– Рыжик! Ты откуда?

– Смотрите, ребята! Что за зверь такой? – закричал кто-то, и вскоре все школьники с весёлым любопытством столпились вокруг Димы и Рыжика.

Вышел на шум и учитель Андрей Иванович, поправляя очки, чтобы лучше видеть, что происходит на площадке.

– Ух, какой славный! – сказал Андрей Иванович, наклоняясь к Рыжику. – Где нашёл?

– В лесу, – ответил Дима.

Рыжик вильнул хвостом и ткнул мокрым носом в руку учителя.

– А кто это? Лиса? Собака? – закричали дети.

Андрей Иванович подумал и сказал:

– Вовсе не лиса и не собака. Родители этого зверька большие путешественники. Прежде чем попасть в наши леса, они летели на самолёте, долго ехали в поезде, затем в грузовике и на подводе. Выпустили их на волю в сорока километрах от нашей деревни.

Ребята столпились вокруг учителя, жадно слушая его рассказ.

– Привезли их из Уссурийского края, чтобы пополнить подмосковные леса пушным зверем. Звери скоро расплодятся, и через несколько лет их можно будет добывать. А сейчас держать их в неволе не следует. Правительство требует охранять зверя на воле, а пойманных щенков выпускать.

Рыжик сел и с любопытством рассматривал притихших ребят.

– И самое лучшее, Дима, что мы можем сделать, – сказал Андрей Иванович, – это отпустить Рыжика. А называется, ребята, этот зверь уссурийским енотом или енотовидной собакой. Некоторые зовут его еноткой.

* * *

В первое же воскресенье почти вся школа повалила к Кривому долу.

Рыжик бежал рядом с ребятами, обнюхивая опавшие листья, редкие грибы под деревьями, муравьиные кучи и коренья. Дима редко водил Рыжика в лес, и многое было зверьку в диковинку.

Шумно двигались ребята по лесу, шурша в кустарниках и громко перекликаясь на разные голоса. Только Дима и Галка не разделяли общего оживления.

– Далеко ли до места? – спросил Андрей Иванович.

– Вот здесь, – показал Дима. – Видите, ещё и палка моя цела.

Учитель собрал ребят:

– Попрощайтесь с Рыжиком и возвращайтесь к опушке, а мы вас скоро догоним.

Дети подходили к Рыжику, говорили ему хорошие слова, жали лапу. А Рыжик, ничего не понимая, тыкал носом в ребячьи руки и смотрел вокруг зелёными глазами.

Дима, сдерживая слёзы, накинул Рыжику верёвочку на шею, завязал узлом, а другой конец прикрепил к берёзе.

– Днём он поспит здесь, а ночью перегрызёт верёвочку и пойдёт искать своих, – сказал Андрей Иванович. – Только ты не огорчайся. Мы создадим в школе живой уголок. Будет у нас много новых дел и забот, а придёт время – другого Рыжика поймаем!

Андрей Иванович обнял Диму, привлёк его к себе. Галка словно ждала этой минуты: она прижалась к брату и заревела.

Когда Рыжик был привязан, Андрей Иванович, Дима и Галка пожали чёрную лапу зверя и быстро пошли домой. Но долго они слышали, как скулил и прыгал Рыжик под берёзой…

В понедельник Дима сбегал после уроков в Кривой дол.

Рыжика не было, у ствола дерева виднелся лишь обрывок верёвочки.

«Вот и нет больше у меня четвероногого друга! – с огорчением подумал Дима. – Увидимся ли когда-нибудь, Рыжик?»

Недели через две, когда уже понемногу стало забываться огорчение, Дима встретил колхозного пастуха дядю Филиппа. Он рассказал, что видел на днях в лесу двух бегущих енотов, когда гнал стадо вдоль опушки.

– Весёлые такие, – сказал Филипп. – Бегут да играют. А на шее у одного короткая верёвочка. Твой, стало быть…