Текст книги "Маски Черного Арлекина"

Автор книги: Владимир Торин

Соавторы: Олег Яковлев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 36 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]

Глава 5
Два короля и одна королева

В руках твоих колода карт,

Огонь в душе, в глазах азарт.

Десятка-желудь, принц сердец,

Расклад удачи – твой венец:

Шестерка лилий – ловкий шут,

Туз бубенцов две розы бьют.

На стол швырнул ты горсть монет,

Но жизнь терять резону нет.

Напрасно мнил ты все игрой:

Здесь армии сошлись войной.

...В схватке жестокой двух королей,

Лишь королева – достойный трофей.

«Два короля и одна королева».

Старая трактирная песня

7 сентября 652 года.
После Трибунала над Ильдиаром
прошло несколько часов. Гортен

В полутьме гнетущего зала он походил на зловещее порождение кошмара, которое выбралось из какой-то норы и теперь блуждает из угла в угол в поисках чего-то, что совершенно точно должно быть где-то тут. Только в огромном, пустом и залитом осенними сиреневыми сумерками помещении этому созданию было уютно, только под этими сводами оно оставалось в столь приятном его душе одиночестве и могло предаться каким-то своим независимым и не касающимся никого мыслям. Все двери были заперты снаружи, он проник сюда через личный потайной ход, и никто здесь не объявится. Здесь было тихо, здесь было спокойно...

Существо, которое с виду было человеком, бродило меж колоннами, совершая широкие угловатые шаги, ступая по шуршащему ковру из налетевших в окна листьев. Оно сомкнуло руки за спиной и сильно горбилось, наклонившись вперед так низко, что при ходьбе едва не задевало носом черно-белые плиты пола. На костлявых плечах его лежала такой же расцветки, как и пол, длинная шахматная мантия, с оторочкой из собольего меха, волочащаяся за ним на три фута. Богатые одеяния отнюдь не придавали величия фигуре своего владельца, а лишь усугубляли облик мрачности, подчеркивая некоторую неправильность его движений и осанки. Длинные русые волосы были спутаны и опадали на лицо, а меж ними блестели два черных глаза, отражающих свет фонарей, которые зажгли за окном смотрители парка с наступлением сумерек.

Человек был худым и болезненным. Последнее выражалось в подчас накатывающей на него мелкой дрожи. Жуткий озноб преследовал его всюду, куда бы он ни направился, от него нельзя было защититься, нельзя было укрыться. И дело тут заключалось вовсе не в огромных распахнутых настежь окнах или холодном камне стен и пола, нет. Уж бродящий кругами по огромному мрачному залу мужчина в этом точно был уверен – холод растекался внутри его тела так, словно он проглотил огромный кусок льда, который все никак не растает...

– А может, ты всему виной? – хрипло проговорил человек, резко обернувшись к невысокому помосту в конце зала.

На возвышении темнели силуэты двух больших кресел. За ними, у кажущейся отсюда черной портьеры, лежал мертвец в черно-белой шахматной мантии. В груди покойника торчал кинжал, кровь растеклась широкой блестящей лужей вокруг его тела; зубастый силуэт короны темнел немного в стороне.

– Нечего было подглядывать за мной, король, – укоризненно проговорил сгорбленный убийца, обращаясь к мертвецу. – Но нет, знаешь, дело все же не в тебе, хоть я – это и есть ты, в некотором смысле... Дело во мне самом! – Он ткнул себя в грудь пальцем и хрипло расхохотался. Гулкое эхо сиплого смеха разлетелось по залу, но вскоре затихло. – Но вот беда – как же мне в себе разобраться, если я сам... не в себе?!

С этой многозначительной мыслью безумец вновь вернулся к своему блужданию.

– Ну и что из того? – рассуждал сгорбленный, помогая своим мыслям и словам резкой жестикуляцией. – И что из того, что я не в себе?! Пусть судят, пусть смеются! Конечно, за глаза, ведь никому не хватит храбрости или того же задора, чтобы открыто поучать меня. А жаль... – тут говоривший сошел на едва слышимый шепот, – жаль, жаль, жаль... Но отчего вы все... – здесь уже с его губ слетел тонкий крик, и бросившийся к стене обладатель черно-белой мантии вскинул изошедшие судорогой руки к едва различимым в темноте зала портретам людей в коронах, – вы все... не соблаговолили оставить мне более справедливое наследство! Хватит закрывать глаза на истину – я, и никто иной, самый несчастный сын, получивший в дар от праотцов вовсе не богатство, а сонм злобных тварей. Отчего мне отвечать за ваши ошибки, смиренно склонив голову и молчаливо отравляя себя тем, что некоторые зовут сыновней благодарностью, не смея роптать и клясть вас только лишь из-за того, что это страшный грех! Грехи... смешные вещи... – кричавший выдохся, на лбу его выступил пот.

И зачем он все это говорит? Кому и что пытается доказать? Им, мертвецам, которым уже все равно, или себе, неспособному что-либо изменить? Грехи и страхи... уже не становится легче от ежедневных полуночных исповедей отцу Мариусу, благословения не тешат, а совесть грызет по-прежнему... Пока что еще на какое-то время он может загнать безумие в угол, прикинуться здравомыслящим и рассудительным, как сегодня на трибунале... или это было вчера? Нет, кажется, в прошлой жизни... И лишь здесь, в этой спасительной тишине, он может не думать ни о чем, но все равно порой нечто злобное и чужое пытается проникнуть в его сознание.

Все еще тяжело дыша после своего яростного припадка, безумец пошагал к окну, опираясь одной рукой о стену. Как здесь все-таки хорошо: без этого желтого огненного света, без мерзкого запаха масла и шипения фитилей на свечах. Без людей с их вонью немытых тел или удушающих духов, без их дыхания и той грязи, которую они выплескивают в воздух с каждым своим словом. Чистая тишина... чистая пустота... С запахом деревьев и легким влажным ветром, что проникает в окна и заносит сюда еще больше листьев. Со свежим дыханием осени. Боги, как же он любит осень... Просто прогуливаясь здесь сейчас, он ощущал, что блуждает по одинокой парковой аллее, а кругом будто бы никого никогда и не было...

Человек вдруг споткнулся, зацепившись за что-то у основания одной из колонн.

– Эй! Что у нас здесь?!

Небольшая деревяшка, которую сгорбленный поднял с пола, оказалась искусно сделанной куклой шута, к рукам, ногам, туловищу и голове которой были привязаны нити, сходящиеся на крестовине, за которую мастер марионеток управляет своим творением.

– Как интересно!

Ловкие пальцы начали споро распутывать нити: находка действительно заинтересовала его. Должно быть, эта вещь принадлежала Шико. Когда же он оставил ее здесь? Наверное, в последний раз, когда открывались двери зала, во время давно отгремевшего бала, если память не изменяет, майского. Выходит, эта кукла пролежала здесь целых четыре месяца...

– Ты будешь зваться Крошка-Шико, – с безумной улыбкой проговорил носитель шахматной мантии. – И мы будем с тобой друзьями. Ты ведь не будешь читать мне наставления, о чем-то просить или запрещать мне что-либо, верно? А я буду о тебе заботиться и любить тебя.

Опасливо осмотревшись, точно замышляя нечто непристойное, сгорбленный человек опустил на вмиг натянувшихся нитях куклу на пол и сделал неуверенное движение крестовиной. Марионетка дернулась вперед, точно ее ужалили. И как это Шико управляет ими так натурально, отчего кажется, будто это не человечки из дерева и ткани, а крошечные живые люди? Аккуратно сняв одну из двух поперечных планок крестовины, новоявленный кукловод отвел нить крохотной ручонки в сторону, и малыш-шут совершил грациозный поклон.

– Ага! – обрадовался, словно какой-нибудь ребенок, безумец и медленно направился по центральному проходу зала в сторону помоста, осторожно держа обе планки, ни на миг не ослабляя натяжения нитей. Марионетка зашагала подле него с поистине королевским видом и вальяжной осанкой – ну точь-в-точь Шико, как живой... Так они и продвигались к чернеющему помосту, где стояли троны и лежал мертвец, и с каждым удачным шагом своего деревянного протеже человек в шахматной мантии обретал все большую уверенность в пальцах, но при этом и утрачивал бдительность. Всего в каких-то пяти футах от ступеней напряженная рука кукловода дрогнула, и марионетка споткнулась.

– Ах, ты ж мерзавец!

Радость мгновенно сменилась яростью. Одинокое создание в большом пустом зале ощутило острую, как игла, пронзающая сердце, ненависть к маленькому деревянному человечку.

Марионетка полетела в сторону и скрылась под ковром из желтых листьев.

– Нет, – одернул себя безумец. – Что же я наделал...

Он бросился следом, рухнул на колени и начал шарить руками по полу в попытках найти куклу. В какой-то миг его пальцы коснулись нити, и он вытащил своего маленького товарища из кучи листьев.

– Прости меня, Крошка-Шико, – моляще зашептал кукловод, прижимая к груди марионетку. – Прости меня. Ты ведь знаешь, что я не хотел сделать тебе больно. Я не хотел тебя обижать. Давай помиримся и снова будем друзьями. Будем играть и танцевать – я по залу, а ты рядом, на своих нитках. Прошу тебя, не молчи, скажи мне что-нибудь... только не молчи. Скажи же мне что-нибудь...

– Ваше величество! – раздался за спиной звонкий женский голос.

Сгорбленное существо в черно-белой шахматной мантии, которое в действительности было королем Ронстрада, вздрогнуло и вскочило на ноги. Мигом преобразившийся – ставший стройным и наделенным гордой осанкой – монарх быстро спрятал куклу за спину, точно ребенок, застигнутый матерью с убитой им камнем птицей.

Небольшая дверца, прячущаяся за крайней слева колонной, была отворена. И именно оттуда появилась высокая женщина с подсвечником в руке. Дрожащий огонек вырывал из мрака прелестных очертаний овал лица, обрамленный длинными светлыми волосами, ниспадающими до самого пояса. Вольность прически удивила короля – должно быть, тому, что фрейлины не заплели волосы своей госпожи согласно порядкам и моде, была какая-то веская причина. Его величество поймал себя на том, что выглядывает за спиной женщины со свечой ее свиту, вечно гомонящую, точно стайка жаворонков, болтающую о чем-то бессмысленном, звонко смеющуюся и невинно строящую глазки всем, кто попадает в поле зрения: от различных дворцовых господ до портретов на стенах. Но в зале, кроме них двоих, никого не было, и тишину нарушал лишь шорох одеяний женщины, спешащей к нему и подобравшей подол своего темно-зеленого, как сосновая хвоя, бархатного платья.

Король бросил взгляд к тронам. Не увидит ли она случайно мертвое тело? Но под портьерой было пусто – ни трупа в шахматной мантии, ни лужи крови, ни короны... Корона была надета на его собственную голову, ее он почувствовал только сейчас.

Когда женщина подошла почти вплотную к монарху, он смог различить столь дорогие его сердцу черты. Но сейчас обычно светлый и будто бы даже светящийся лик утонул в тени, и от жуткого контраста с привычным королю стало не по себе. Уголки ее четко очерченных губ опустились книзу, являя собой нечто походящее на полную печали противоположность улыбки. В отражающих огонь свечи глазах застыла тоска, и даже слегка вздернутый носик королевы, который всегда придавал ей легкий оттенок детской игривости, сейчас показался чрезмерно оттопыренным и походящим на птичий клюв. Что-то во взгляде Беатрис говорило, что она боится его. Но в то же время осторожное прикосновение ее маленькой ладошки к руке супруга выдавало в ней попытку и желание понять и успокоить его.

Его величество вновь стал самим собой, а все происходившее с ним всего минуту назад вдруг уплыло за некий край его сознания, являя собой лишь пугающее воспоминание, подобное запомнившемуся во всех подробностях жуткому кошмару в первое мгновение после пробуждения.

– Я же велел, чтобы никто не открывал дверей.

Король говорил совершенно спокойно, ровным глубоким тоном, он не злился и будто бы не винил супругу, но эта фраза, брошенная ей в лицо, точно прислуге или еще хуже – чужачке, обдала ее, словно потоком ледяной воды.

– Да, сир, – дрогнувшим голосом пролепетала королева. – Но мне нужно с вами поговорить. Может королева Ронстрада хотя бы раз в несколько дней остаться наедине со своим супругом?

– Конечно, дорогая, я тебя слушаю.

Монарх был холоден, отстранен и больше, казалось, думал сейчас о той кукле, которую он неумело прятал за спиной. О, она не сразу позвала его, когда появилась здесь. Несколько минут ее величество стояла у дверцы, с ужасом глядя на супруга, на его безумное поведение и вид.

– Не здесь. – Королева окинула взглядом пугающее запустение и темные очертания некогда величественного пышного зала и вздрогнула. – Пойдемте... пойдемте со мной отсюда...

– Но, Беатрис...

Инстрельда слегка возмутило подобное обращение, но тут он почувствовал, как дрожит ее рука, и буквально кожей ощутил терзающий ее душу ужас. Сейчас она выглядела такой беззащитной и подавленной, что он не смог отказать ей. Король любил эту женщину больше всех на свете.

Его величество кивнул, и они направились к дверце. Пока Беатрис пересекала тронный зал, шелестя подолом платья, король неотступно следовал за ней в двух шагах, но в гостиную залу они вышли уже вместе, под руку. Инстрельд напряг всю силу воли, чтобы не прищуриться от хлынувшего на него потоком яркого света: сотни свечей были зажжены на вкованных в стены резных подсвечниках. Гвардейцы отдали честь и вновь нацепили на себя личины застывших статуй; слуги, пажи и фрейлины, завидев монаршую чету, рассыпались в поклонах. Король лишь хмурился и все больше мрачнел с каждым пойманным на себе взглядом.

Почувствовав его растущее раздражение, королева не стала вести супруга по главному коридору к лестнице, она увлекла его в боковой проход, пока наконец они не оказались перед маленькой железной дверью, ведущей в дворцовый парк.

– Пойдемте, сир.

Двое гвардейцев, карауливших у входа с большими мечами на плечах, вызвались сопровождать их, но король запретил, сделав чуть заметный знак рукой.

Вместе Инстрельд и Беатрис вышли под сумеречное небо и спустились по небольшой лесенке. Здесь был разбит обширный бархатистый розарий, которому лет было ровно столько же, сколько и самому дворцу. За века древние цветы так разрослись, что кусты достигали королю до груди и в некоторых местах подступали к узкой, мощенной камнем дорожке, точно стены живой изгороди. И только весьма цепкий взгляд смог бы оценить по достоинству тяжелый труд главного королевского смотрителя сада, который тратил все свои силы, чтобы придать этим прекрасным зарослям вид ни с чем несравнимого величия и изящества. Ловкие руки садовника подрезаóли, подправляли, подпалывали и придавали форму кустам так, чтобы ни один выступающий шип не смел коснуться монарха или его венценосной супруги во время прогулки. Инстрельд Лоран любил свой сад, и, было время, он долго любовался этими прекрасными багровыми и шелковыми бутонами, самые крупные из которых были размером с голову младенца, а самые мелкие – с ноготь на мизинце. Он знал, что символизируют эти цветы: когда-то для него они значили страсть, кипящую в крови, а ныне – лишь грусть о былом.

Помнится, когда Инстрельд V Лоран был еще королевичем по имени Тели, он услышал весьма нелестное для себя выражение, которое пробормотал себе под нос господин главный королевский смотритель сада:

«Короли приходят и уходят, а розы остаются...»

Что ж, теперь смысл тех слов был кристально ясен...

Накрапывал дождь, кутая багровеющий бархат лепестков хрустальным одеянием. В воздухе витал аромат свежей жизни и сладкого сна. Монаршая чета рука об руку прошла розарий насквозь и оказалась под огромными раскидистыми деревьями, кое-где еще сохранившими в целости свою золотую крону. Тысячелетние вязы и дубы, выстроившиеся вокруг небольшого темно-зеленого озерка, точно стражи, легко укрыли их от назойливых капель. На поверхности воды плавали белоснежные кувшинки, напоминающие прекрасный шелковый шлейф, брошенный на ровную гладь. Дождь с легким шорохом, словно сотнями серебряных ключей, пытающихся открыть свои замки, рисовал круги на поверхности озера.

Король остановился в нескольких шагах от уреза воды. Здесь корни склонившегося над берегом дуба сплелись в сложную путаную вязь. Его величество глядел на белые плавающие цветки. Лилии – символ Ронстрада, знак красоты и изящества, а сейчас – лишь холодность, отчуждение, строгое безразличие. Да, он был истинной лилией.

– О чем вы хотели говорить со мной, любовь моя? – голос Инстрельда прозвучал тихо.

– Что я делаю не так, сир? – задала она вдруг весьма странный вопрос.

Монарх, конечно, знал, что женщины вообще славятся умением огорошить, но всякий раз в подобных случаях робел перед супругой, как провинившийся ребенок.

– О чем вы, моя королева? – удивился король, по-прежнему не отрывая взгляда от озера.

– Скажите мне, что я делаю не так, – повторила она. – Вы страдаете – я же вижу, но ничем не могу вам помочь. Я плохая супруга, моя женская душа пуста, а жар тела остыл, раз я не в силах ничего поделать. Я не понимаю, что с вами, мой король, и меня это пугает. Вы велели запереть тронный зал с самого окончания майского бала, запретив кому бы то ни было входить туда под страхом смерти. Вы распахнули там окна, наполнив его жутким холодом, но сами продолжаете неизменно туда ходить через потайную дверь. Что вы ищете там, сир? Скажите же мне!

Его величество не отвечал, и королева продолжала:

– Вы часами бродите меж колонн, предпочитая неживой камень моему обществу, вы так много говорите сами с собой, в то время как мои уши уже забыли ваш голос. Я не нужна вам более? Отчего вы молчите, ваше величество? Отчего ты не глядишь на меня, Инстрельд Лоран! – Она схватила короля за подбородок и повернула лицом к себе – он не сопротивлялся. – Я виню себя во всем этом. Помогите мне понять, прошу вас, сир. Помогите мне помочь вам...

– Ты ни в чем не виновата, Рис, – со вздохом ответил король. – И, боюсь, что, поняв меня, дорогая, ты откроешь для себя нечто ужасное и перестанешь меня любить. Не смей себя винить ни в чем...

– Я боюсь, ваше величество. – Ее пробирала мелкая дрожь, но не осенний холод и ветер, вызывающий шелест кроны над головой, были тому причиной. – Не за себя, за вас... И за нашего сына, Ричарда.

– Вы боитесь? Чего можно бояться в королевском дворце Асхиитара?

Говоря это, король глядел в сторону, пристально рассматривая непонятный рисунок на коре старого вяза – он-то знал, чего можно опасаться внутри древних стен обители монархов Ронстрада. Лично его страшило собственное безумие, подавляемое и скрываемое все с большим трудом.

Голос Беатрис, и без того тихий, превратился в шепот:

– Чего угодно. Яда, ножа, арбалетного болта, черного заклятия темных магов. Я живу в постоянном страхе.

– Это удел королей, дорогая. – Супруг ласково положил руку ей на плечо. – Мы платим эту цену за то величие, на которое нас обрекли наши родители при рождении. Ты не беззащитна, Беатрис, как и наш сын, вас охраняют верные люди, отважные рыцари, чей первейший долг – защищать свою королеву и наследника престола.

Но ее величество нисколько не успокоили его слова.

– Сир! Вы не хотите видеть. Посмотрите вокруг – все меньше друзей окружает вас, а число ваших врагов растет. Самые преданные и храбрые погибли под Элагоном от рук некромантов, отдали жизни, закрывая грудью Дайкан и отбивая полчища орков. Вы отослали магистра Священного Пламени, своего самого верного рыцаря. Ваш командир гвардии, могучий Джонатан, храбрый человек, и он, без сомнения, умрет за вас, если будет нужно, но в нем нет и десятой доли ума, присущего Ильдиару де Ноту. И почему вы заменили сеньора Прево этим ничтожным Тимосом Блантом? Почему арестовывают всех, кто имел отношение к тайной страже Бриара Каземата? – в голосе королевы проскользнули яростные нотки. – Они делают это, ничуть не опасаясь вашего гнева! Человека убили вчера у меня на глазах именем короля в одном из коридоров дворца. Тимос Блант сказал, что это был изменник, но его глаза выдали, кто здесь истинный враг! Отчего вы не замечаете этого и ничего не делаете?..

– Беатрис, с каких это пор вы стали обсуждать мои решения? – хмуро процедил король.

Не говорить же ей, что Прево исчез, как сквозь землю провалился, пахнет это изменой, а значит, верить нельзя и его людям. Не говорить же, что в эти самые мгновения, когда они беседуют в парке у озера, кому-то неподалеку пронзают сердце, перерезают горло или стягивают петлю на шее. Не в женских возможностях понять, что тайная стража сейчас разделена на два враждующих лагеря и местом ее схватки стал дворец.

– Все это кажется очень странным, ваше величество. Даже мне, которая мало что понимает, – будто прочла мысли супруга королева. – Что, если это заговор против вас, сир?

Король шагнул с дорожки и вышел на самый берег озера, где неподвижно застыл, уставший и одинокий, походящий то ли на призрак, то ли на кладбищенскую статую. Серый тусклый дождь зарядил с новой силой, мокрые струи вонзались королю в волосы и черно-белую мантию, словно тысячи незаметных кинжалов.

– Сир, вы промокнете! Вернитесь ко мне!

Он не слушал ее, погруженный в свои невеселые мысли. Да, это заговор, как и предсказывал отец Мариус. На последней исповеди первосвященник предупредил об опасности, туманно сказав, что замешаны самые близкие ему люди. Но кто же его враги? Герцоги? Бароны? Исчезнувший так некстати Прево? Или... Нет, невозможно... Но... Ничего нельзя исключать, Деккер сейчас способен на многое, а женщины слабы. Он мог угрожать ей жизнью маленького Ричарда...

– Утешьтесь, любовь моя, я принял решение, которое, очень надеюсь, успокоит вас.

Король говорил ласковые слова, но глаза его были пусты и холодны, как забытые заброшенные погреба.

– Завтра я отправляюсь с официальным визитом в Сар-Итиад.

Странно, но слова Инстрельда Лорана пробудили в душе его супруги чувства, совершенно противоположные тем, которые, он думал, они вызовут. На лице королевы отразился ужас.

– В Сар-Итиад, сир?! – Она бросилась к нему под дождь и испуганно сжала его руку в своих. – Но зачем вам туда, ваше величество?

– Есть вопросы, требующие ответов, – задумчиво ответил король, непонимающе глядя на супругу – что же вызвало в ней подобную реакцию? Можно было подумать, что он только что не поделился с королевой планами ближайшего монаршего посещения вассальной провинции, а отдал приказ отрубить ей голову.

В эти мгновения она поистине походила на обреченного, взошедшего на эшафот. Король ощутил столь ненавидимый им и пресытивший любое представление о терпеливости затхлый, заплесневелый вкус дворцовых интриг и темных тайн. Он ненавидел это ощущение, но по долгу положения был мастером в его распознании...

– Сир, умоляю вас, будьте осторожны! Граф Анекто – страшный человек! Упрямый, жестокий, мстительный...

– С чего бы это вам, сударыня, так отзываться о моем вассале? – Король подозрительно посмотрел на супругу.

Беатрис промолчала и отвела взгляд, старые воспоминания и уже почти развеявшиеся от времени призраки вновь обрели плоть. Они налились угрозой и протянули к ней свои мертвые ледяные длани. Надо было все рассказать его величеству раньше, а теперь он может просто ей не поверить...

Тем временем король продолжил:

– А вы, моя дорогая, отправитесь в Истар, к своему отцу. Засвидетельствуете мое почтение вашему батюшке.

– Благодарю вас, ваше величество. – Все еще полная страхов, королева неуверенно улыбнулась мужу; колючее, словно укол иглой, ощущение угрозы в ее душе начало постепенно заливаться надеждой, будто исчезла тьма, изгнанная трепещущим огоньком свечи. – Я так счастлива, я уверена, что Ричард будет рад повидать своего деда!

– Ричард? Разве я говорил о том, что мой сын поедет с вами? – голос Инстрельда был холоден как никогда. – Ричард останется в Гортене, на попечении отца Мариуса, покуда я не вернусь.

– Но... сир, вы не можете так поступить! – В душе королевы кто-то задул свечу, и внутри начал разливаться липкий мерзкий мрак. – Я его мать!

– Мне это известно, сударыня.

Беатрис смотрела в глаза короля, все еще не веря, затем расплакалась, не выдержав его ледяного взгляда.

– Вы тут много говорили о рыцарях, которые защищают нас, сир. – Слезы падали на поросший травой берег озера вместе с холодными каплями дождя. – Но никто из них неспособен защитить вас от вас же самих, ваше величество.

Король ничего не ответил, до боли в пальцах сжав ту самую куклу-марионетку, которую до сих пор держал в руке.