355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Владимир Возовиков » Сиреневые ивы » Текст книги (страница 17)
Сиреневые ивы
  • Текст добавлен: 26 сентября 2016, 01:14

Текст книги "Сиреневые ивы"


Автор книги: Владимир Возовиков


Соавторы: Владимир Крохмалюк

Жанр:

   

История


сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 20 страниц)

Уже отчетливо проступили из сумерек окрестные высоты и увалы, поредели тени в распадках. Веселов увидел свои танки во взводных колоннах, поставленные так, чтобы прямо с места они могли развернуться в боевую линию фронтом на юг. Но даже вид грозных машин, готовых во всякую минуту и к маршу, и к атаке, не принес знакомого чувства собственной силы, а с ним – уверенности. "Противник" близок, но пока ничем не заявил о себе, даже в передовом охранении мертвая тишина. Неужто он ждет, когда рассеются последние сумерки? Но ведь для танков и мотострелков это не помеха...

Пусть ты только командир роты, поставленной во втором эшелоне батальона со строго определенной задачей, все равно обязан думать и за противника. Особенно если у тебя открытый фланг, за которым велено поглядывать.

Чем больше думал старший лейтенант Веселов, чем пристальнее всматривался в окружающее, тем яснее становилась для него причина тревоги. Да, рота готова мгновенно встретить и отразить любого противника с фронта и даже с тыла – надо лишь развернуть танки на месте, но внезапный удар с открытого фланга парировать так же быстро она не могла. Потребовалось бы несколько минут на перестроение, а в современном бою и за минуту от роты может не остаться ни машины.

До начала боя он не имел права выходить на связь с командиром, но и бездействовать тоже не мог. Проще всего стоять, как тебя поставили; если даже роту разгромят, можно сослаться на то, что не было указаний сменить позицию. Но есть еще и долг командира, и понятие личной ответственности его за лучшее выполнение поставленной задачи, за людей, которых, может быть, завтра придется вести не в учебный – в настоящий бой.

Доверие этих людей к командиру, а значит, их мужество и решительность в боевой обстановке рождаются и крепнут сегодня.

Комбат – опытный танкист, должен понять, что руководило Веселовым. Ночью позиция роты не вызывала сомнений, теперь же, утром, комбат, конечно, и сам увидел бы, что оставлять роту в таком положении нельзя.

– Рядовой Фомин! – окликнул старший лейтенант заряжающего.

Молодой солдат завозился на своем сиденье, отозвался не сразу.

– Спите?

– Укачало маленько, товарищ старший лейтенант. Сам не заметил, когда задремал. Уж больно тихо.

– Да, тишина странная... Вот что, Фомин, ступайте в третий взвод. Лейтенанту Гордию передайте: развернуть машины налево и в боевой линии выйти на тот гребень. – Он указал солдату высоту. – Стоять там до моего распоряжения. Задача такая: быть в готовности отразить атаку "противника" во фланг роты. Наблюдать за местностью всем до единого, радиостанции держать на приеме. О появлении "противника" немедленно доложить мне по радио. Повторите.

Выслушав, добавил:

– Скажи Гордию, пусть и за мной следит. Если ничего не случится и рота начнет выдвижение по приказу комбата, немедленно свернуть взвод в колонну и на полной скорости присоединиться к нам.

Солдат уже спрыгнул с брони, когда Веселов спохватился:

– Постойте. Передайте еще. Выдвигаться на гребень на первой передаче, обороты минимальные, чтоб ни дыма, ни пыли. Это – строжайший приказ.

– Есть! – Отдав честь, солдат подхватился бегом – рад был размяться после долгого путешествия в тесной машине.

Через несколько минут у пригорка, где в раздвоенной вершине укрылся танк Веселова, притормозила машина. Невысокий ладный капитан, заместитель командира батальона по политчасти, быстро взбежал на пригорок, ловко вскочил на броню, протянул руку командиру роты, сидящему на башне с открытым люком.

– Вы, что ли, устроили "прогрев" двигателей? – спросил с усмешкой. – Или кто-то спросонья на стартер даванул?.. Постойте, а где же ваш третий взвод?

Веселов указал на гребень, за которым широко растянулись танки лейтенанта Гордия. Над открытыми люками машин угадывались фигуры командиров с биноклями в руках.

– Это что же за диспозиция у вас такая? – удивился политработник.

– Товарищ капитан, – Веселов улыбнулся, – позавчера на партсобрании вы спросили: что главное на войне?

– Так.

– И сами же ответили: бдительность! Теперь посмотрите, мог ли я, находясь в этой лощине, оставить фланг роты открытым?

Капитан, с минуту осматриваясь, раздумчиво сказал:

– Что ж, на войне ваше решение было бы правильным. Значит, и на учении тоже верно. Это называется – проявить инициативу. Так я и скажу комбату. Пока ничего не меняйте. – Помолчал, осматривая в бинокль дальние гребни, снова спросил: – А если сейчас роте прикажут немедленно выдвинуться вперед?.. "Противник", похоже, задумал что-то, а что, мы не знаем. Надо бы все-таки роту держать в кулаке.

– Надо будет – взвод свернем в колонну, и он быстро догонит роту.

– А Гордий не проспит снова? – усмехнулся капитан.

– Не думаю. – Веселов смутился.

Несколько дней назад лейтенант Гордий опоздал на службу. Потом он честно признался, что накануне лег поздно и не услышал будильника. Искренность смягчает вину, но Веселов получил от комбата нагоняй за отсутствие лейтенанта на разводе и в запале объявил Гордию выговор при всех офицерах батальона. Замполит потом при разговоре напомнил комбату о его горячности – достаточно, мол, было поговорить с лейтенантом наедине. Веселов с этим согласился в душе, но дело было сделано.

– Между прочим, – продолжал капитан, – я видел, как взвод Гордия действовал на учении. По-моему, не хуже других.

– Я бы сказал, даже лучше. Поэтому его и послал туда.

– Тогда все правильно. Ты пойми, комроты, беда иных лейтенантов в том, что они долго себя чувствуют курсантами. А надо, чтобы побыстрее распробовали вкус командирской ответственности. Тогда из-за мелочей с ними не придется портить кровь. Согласен?.. Ну так я пройду к твоим танкистам...

Политработник спрыгнул с брони, но не сделал и шага. Воздух слабо дрогнул от далекого залпа. И тотчас отчетливо и резко в наушниках шлемофона Веселова прозвучал голос лейтенанта Гордия. Это не был доклад – это была команда взводу на открытие огня. Изумленный в первое мгновение, в следующее Веселов понял, что лейтенант решил не терять ни секунды. Ведь и ротный командир, и сам комбат, услышав его команду, поймут, что происходит. Он решил правильно.

– Я Двадцать третий! – гремело в шлемофоне. – По вертолетам, осколочным... прицел десять...

Еще до того, как громыхнули пушки взвода, старший лейтенант Веселов увидел: вдали, над самыми гребнями, на фоне бледной зари, качаются, слабо поблескивая, какие-то тени. Он хотел запросить лейтенанта, велика ли вертолетная группа, но тот сообразил и сам. Команда им отдана, уже били танковые пушки и пулеметы, теперь можно доложить обстоятельней:

– Двадцатый!.. В тыл заходит звено боевых вертолетов. Веду по ним огонь... Идут над самой землей, прячутся в лощинах. Прямо передо мной – около тысячи метров – за гребнем увала скрылось до шести транспортных вертолетов. Предполагаю – высаживают десант. Я Двадцать третий, прием!

На юге, за высотами, полыхал ожесточенный огонь. Так вот почему "противник" ждал рассвета – в сумерках вертолеты не могут безопасно летать в холмах. Значит, одновременный удар с фронта и фланга. Слышал ли комбат? Надо немедленно вызывать штаб!

Но комбат слышал. Он не спрашивал, каким образом его резервная рота ухитрилась вступить в бой так скоро. Он доверял старшему лейтенанту Веселову так же, как Веселое доверял лейтенанту Гордию.

– Двадцатый, слушай меня внимательно! – голос комбата был твердым и ровным, словно он отдавал приказ где-нибудь в тихом распадке перед строем офицеров. – Развернись и атакуй десантно-штурмовую группу. Действуй по обстановке. Сильно не зарывайся, при нужде переходи к обороне, но фланг удерживай до конца. Тебя поддержат мотострелки. Как понял?..

Веселов повторил, тревожно прислушиваясь к стрельбе на фланге. Взвод Гордия стрелял теперь реже, но его огонь был уже не одинок. Из глубины позиций, с господствующей сопки, хлестко били многоствольные зенитные установки – видимо, зенитчики обнаружили вертолеты, загоняли их за гребни высот, не давая подняться, чтобы обнаружить танки и нанести удар ракетами. Многое, очень многое в успехе роты зависело теперь от исхода этого поединка – между зенитчиками и вертолетчиками. На учении, как на войне, особенно остро понимаешь, что победа – общее дело, что каждый твой шаг, сама твоя жизнь тысячами незримых нитей связаны со множеством людей, товарищей по оружию, с тем, что они делают и как делают...

"И за мотострелков спасибо, комбат! Без них трудно пришлось бы в лабиринтах каменистых высот и увалов..."

Танки недолго маневрировали в лощине, перестраиваясь в боевой порядок, и все же для Веселова это были тревожные минуты. Прорыв вертолетов в такое время грозил бедой. Но зенитчики, видно, знали свое дело. Когда боевая линия выползла на высоту, к самому гребню, зенитные установки замолчали – отгонять стало некого. Танкисты теперь были уверены: в атаке их не оставят без прикрытия – с сопки местность видна далеко.

По приказу Веселова экипажи лейтенанта Гордия еще раньше прекратили огонь, и вся боевая линия роты ждала в молчании, укрытая гребнем. Десантно-штурмовая группа "противника" тоже наступала пока без выстрела. Быть может, там подумали, что редкие огневые точки на высоте подавлены вертолетами, и поэтому "противник" решил внезапно ворваться в расположение обороняющихся с тыла? Или он стремился максимально сблизиться с высотой, обрушив на нее массу огня, подавить всякую оборону?.. Веселов прикинул силы наступающих. Не менее двух рот, в боевых порядках пехоты движутся самоходные артиллерийские установки, уже можно различить и гранатометчиков – их много... Да, без мотострелков об атаке и думать было бы нечего, но боевые машины пехоты уже развертывались за его спиной, мотострелки спешивались, строясь в цепь, приближались к танкам. Атака была необходима – только атакой можно уничтожить "противника" решительно и быстро. Всякий затяжной бой не в его пользу – вертолеты могли подбросить "противнику" новые силы, и трудно сказать, где они высадятся. Чтобы надежно обеспечивать фланг, как приказал комбат, надо быстрее уничтожить эту атакующую группу.

"А где же наш замполит?" – подумалось вдруг Веселову, когда рота, полыхая орудийным огнем, уже сваливалась по склону высоты навстречу атакующим... Мотострелки не отставали от танков, стреляя на ходу, а с гребня били боевые машины пехоты, занявшие место танков...

Через четверть часа, когда бой закончился, Веселов, прежде чем отвести танки на исходную позицию, открыл люк оглядеться. От соседней машины, махая рукой, к нему бежал невысокий, подобранный капитан, придерживая полевую сумку.

"Замполит!.. Значит, тоже участвовал в бою!.."

Капитан вспрыгнул на броню, вытер рукавом пот со лба, оживленно рассмеялся:

– Хорош был удар. А если бы Гордий проспал да не встретил их огнем?.. Наделали бы вертолетчики из нас киселя.

– Не проспал ведь.

– А я что говорю? – засмеялся капитан. – Главное на войне что?..

– Бдительность.

– Так. Не догадываешься, зачем комбат прислал меня к вам?.. То-то. Да только вы сами догадались, откуда грозой тянет. А наше дело такое умным делам не мешать. Пора, однако, отходить, товарищ ротный...

Бой с южной стороны как будто приблизился, стал ожесточеннее. И Веселов был доволен, что у него развязаны руки, значит, в любой миг готов помочь родному батальону. По-прежнему настороженно оглядываясь, он просигналил флажками отход.

Вслед за мотострелками танки двинулись к высоте взводными колоннами, готовые развернуться в боевую линию для новой атаки. Владимир Возовиков, Владимир Крохмалюк. Танки шли за солнцем

Танки шли навстречу грозе. Впереди по черному горизонту непрерывно сверкало, далекие удары грома временами перекрывали глухой рокот машин, и сержанту Николаю Сосновскому чудилось, будто рота идет к фронту. Предстояла атака переднего края "противника" с ходу, и на душе сержанта становилось неспокойно. Удастся ли проскочить грозу до развертывания в боевую линию? А если прямо с рубежа атаки – в черную тьму, в сплошные, ревущие струи воды?! Дождь будет заливать приборы наблюдения, затушует мишени, и не то что цели – соседей своих не разглядишь...

Может быть, комбат – он сегодня руководит ротным учением – отложит атаку до конца грозы? Вряд ли!

Волнение сержанта нарастало, но теперь это было то неизбежное перед боем волнение, которое окрыляет человека. И Сосновскому хотелось взлететь над землей вместе с танком. Уверенной силой налились его руки, словно припаянные к теплому металлу откинутой крышки командирского люка, серые глаза спокойно щурились, оглядывая грозный горизонт. Он видел себя как бы со стороны – глазами командиров и друзей, а еще – теми глазами, что памятны лишь ему.

В неполные двадцать лет человеку нельзя не мечтать. Те, кто ждут солдата дома, по ком он грустит порою в минуты тишины, незримо идут за ним ратными дорогами. Ведь ради них поднимают солдата тревоги, ради них он в зной и мороз, в метель и грозу делает свою работу.

"Как тебе служится, мой молчаливый сержант?.."

Это Галка спросила в последнем письме. Спросила с оттенком упрека. Пишет он ей редко и скупо. А есть ли основания писать много и часто? Ну дружили в школе, ходили иногда вместе в кино и на танцы, обменивались книгами... Что еще?

А еще был поцелуй, от которого сладко захолодело в груди Николая. Только было это единственный раз, в минуту прощания... А может, и не было? Иногда человек искренне верит в то, что придумал или видел во сне...

Нет, Николай не строил иллюзий. Школьные увлечения обычно проходят скоро. Невесты, которых парни оставляют, уезжая служить, порой становятся женами других, и Николай не видел, чтобы для кого-то это стало трагедией,

И все-таки Галка ждала его, хотя он ни разу не думал о ней как о своей невесте. Ему это казалось странным, потому что у красивой Галки всегда было много поклонников, которых Николай считал лучше себя. Может, потому-то он и не посмел влюбиться в нее. Наверное, тут есть какой-то слишком взрослый расчет, предосудительный для молодого человека; но таким уж он был, Николай Сосновский, – сын строгого учителя, бывшего гвардейского старшины...

Лицо Галки забываться стало, но голос помнится отчетливо. Он слышит его всякий раз, читая письма девушки или вспоминая их. "...Мне всегда спокойно, если думаю, что ты есть где-то, пусть очень далеко...", "Это очень важно, если у тебя есть товарищ, которого можешь признать судьей собственных поступков. Для меня это ты..."

Странные, тревожащие письма. Чудит Галка, а может, просто помнит, что Николай Сосновский рекомендовал ее в комсомол. Тогда он учился в десятом, она – в восьмом...

"Как тебе служится, мой молчаливый сержант?.." И все-таки радостно за тысячи верст от родного дома, в грозовой степи, услышать, готовясь к атаке, такой негромкий девичий вопрос, словно принесенный ветром. И ощутить на себе внимательный полузабытый взгляд, который удесятеряет силы. Быть может, вот так и приходит любовь – на больших расстояниях, от благодарности за память, за верность, за строчку привета? Ведь и любовь, и радости, и удачи свои человек создает сам. Это, между прочим, любимая фраза командира роты...

Холодная тяжелая капля ударила в щеку, забрызгав глаза. Еще несколько крупных дождинок оставили темные следы на пыльной броне башни – первые вестники ливня, бушующего уже в двух километрах по курсу колонны. Так и есть: командир решил воспользоваться грозой, чтобы внезапно появиться перед траншеями "неприятельского" опорного пункта... Вон как почернело в степи – будто не туча, а ночь надвигается с юга. Одно плохо – ветер и дождь в лицо, значит, наблюдение будет затруднено.

– Ну, ребятки, скучать нынче не придется! – Голос наводчика рядового Коптелова прозвучал в шлемофоне весело и возбужденно,

– Рано возрадовался, – проворчал в ответ механик-водитель младший сержант Сергунин. – Вот закроет щели, куда палить станешь? В белый свет? Ротный за такую "имитацию", между прочим, и двойку может вкатить.

– Ну если мне видимость закроет, то и ротный не много разглядит, беззаботно ответил Коптелов.

– Ротный все разглядит. Я уж о командире взвода не говорю – он рядом.

– Ладно, ты о своей видимости позаботься. А то завезешь нас в какой-нибудь ров – тогда уж точно без головы останемся. Верно, товарищ сержант?

Сосновский промолчал, опускаясь на сиденье и задраивая люк. Он вышел на внешнюю связь – теперь зрительная сигнализация становится ненадежной и в любое время может последовать команда по радио. В наушниках непрерывно трещали грозовые разряды. Настороженно вслушиваясь в них, Николай смотрел в неширокую спину наводчика, пытаясь понять: нравится ему бравада Коптелова или нет? И что кроется за нею: уверенность в себе перед началом трудной боевой работы или, наоборот, – тревога?.. Конечно, есть и тревога, но такая ли уж большая? Не тот стал Коптелов, каким знал его Сосновский в начале совместной службы.

На первой стрельбе в составе экипажа Коптелов потерял ориентировку, а когда с помощью командира все же нашел цель, то с грубой ошибкой определил исходные установки для стрельбы и промазал. Неудача так обескуражила молодого наводчика, что он потерял веру в себя и попросил снова назначить его заряжающим...

Вот тогда и решил Николай проверить: действительно ли каждый строит свои удачи сам? Ведь неудача наводчика была и неудачей командира танка. Тяжело начинать командирскую службу с двойки по огневой подготовке, и в голову невольно закрадывалась мыслишка избавиться от неопытного огневика. Эту мыслишку он прогнал.

Ни упрекать, ни утешать Коптелова Сосновский не стал. На просьбу о перемещении не обратил внимания. А на очередном вождении танков попросил у командира взвода разрешения сесть с Коптеловым в одну из машин на все занятия. В ближних от трассы складках местности расставили замаскированные мишени, чтоб наводчик потренировался в поиске их и определении исходных установок для стрельбы из движущегося танка.

Круг за кругом описывала машина по трассе. Менялись водители, изменялась расстановка мишеней, а Сосновский с Коптеловым продолжали работу... Тот день стоил для них обоих, наверное, десяти хороших танко-стрелковых тренировок. Потом были другие, похожие дни, и не только на специальных занятиях...

В первое время Коптелова раздражало упорство, с каким командир танка начал тренировать его. Не раз жаловался на усталость, прикидывался несообразительным и вообще бесталанным в огневом деле. Потом понял, что сержант не отступится до тех пор, пока наводчик экипажа числится в отстающих. Откуда только сообразительность взялась! Николай лишь усмехался, каждый день открывая в своем подчиненном новые черточки. А тот откровенно напрашивался на похвалу и опять злился, что не слышит ее. Но пришел день, когда Коптелов оказался лучшим в комплексных состязаниях огневиков роты. Первую благодарность объявил ему в тот день командир танка, однако тут же поубавил удовольствие наводчика. "Сегодня наш Коптелов превзошел старослужащих, потому что первый раз в жизни не побоялся перестараться, – с усмешкой сказал Николай. – Просто удивительно, как он на это отважился!"

Видно, сильно тогда взыграло самолюбие Коптелова, если вот уже три месяца он не сдает высоту, на которую подняла его настойчивая требовательность командира. И сегодня Коптелов, конечно, тоже захочет доказать, что не боится перестараться...

А колонна роты уже в движении, перестраивается в предбоевой порядок. И полоса ливня стремительно надвигается – танки взвода на полной скорости врезаются в белесую стену падающей воды, сразу становятся черными и потому едва различимыми для глаз. Ломаный штык молнии втыкается в бугор, кажется, перед самым танком, даже глазам больно от короткого всплеска бешеного огня.

– Ну чем тебе не война, Сергунин! – вырывается возглас у Коптелова. – Коленки не дрожат?

– Ты за своими лучше последи...

– Отставить разговоры, не отвлекаться, – говорит Сосновский, вглядываясь в смутный силуэт командирского танка.

Звонкий от напряжения голос командира вторгается в треск разрядов:

– Я "Гранит", всем – сто, повторяю, всем – сто!..

...Фонтаны огня, дыма и грязи встают перед фронтом роты "противник" встречает танки суматошной стрельбой. Вряд ли она была бы эффективной в реальном бою, эта стрельба наугад. Правда, и танкистам по большей части приходится бить вслепую, но они наступают, им выгодно сближение с "противником" – броня и гусеницы доделывают то, чего не сделал огонь. Почти непрерывно стучит пулемет танка – Коптелов, не ожидая команд, бьет по силуэтам, мелькающим в траншеях и ходах сообщения. Сергунин помогает ему курсовым огнем.

– Не увлекайтесь стрельбой, Сергунин, смотрите в оба за дорогой!

– Смотрю, командир, не тревожьтесь...

За дождем мелькает знакомое очертание противотанкового орудия, зарытого на встречном скате высоты, и уже некогда подавать целеуказания наводчику. Палец – на кнопке управления огневой системой, тревожно вспыхивает красная лампочка, и орудийный ствол стремительно поворачивает на цель.

– Вижу, командир! – докладывает Коптелов. – Да там целый огневой взвод!..

– Водитель, дорожку!

_ Есть, дорожку! – мгновенно отзывается Сергунин, и танк идет, словно по накатанной трассе.

Раз, другой бьет орудие. Слева, из дождя, тоже вырываются огненные сполохи – сосед помогает...

Ливень уже не сплошной, он идет зарядами, и временами изломанная линия роты видна от фланга до фланга. Один из ближних танков отстал, окутанный мерцающим дымным пламенем. А вот и другой остановился на гребне высоты! "Ну зачем его понесло по гребню! Хорошую видимость решил себе обеспечить, а того не учел, что и сам далеко виден. Комбат таких штучек не прощает. Копти теперь небо..."

– Двенадцатый! Не зарывайся! И следи за правым флангом, Двенадцатый! – Это командир роты остерегает лейтенанта, под началом которого действует сержант Сосновский.

Их взвод сильно опередил соседей, а фланг открыт. И на самом фланге – танк Сосновского. Значит, это ему в первую очередь надо поглядывать вправо. Командир роты зря предупреждать не станет.

– Сбавьте обороты, Сергунин! И берегите правый борт.

– Понял, – коротко отозвался механик-водитель,

Легко командовать, когда тебя понимают с полуслова. Сосновский мог теперь непрерывно следить за флангом, зная, что борт будет цел. Как уж умудрялся Сергунин выбирать маршрут, сказать трудно, однако справа машину все время прикрывали складки местности. Это и выручило их.

"Противник" воспользовался очередным зарядом ливня, и его контратакующие танки возникли из дождевой завесы внезапно и близко. Наверное, Николай растерялся бы, не будь он предупрежден о возможной опасности. Но именно потому, что он ждал ее, палец машинально нажал тангенту переключателя радиостанции, и сигнал тревоги улетел в эфир.

Глубоким маневром контратакующие заходили в тыл роте, и Николай вдруг отчетливо понял: рота наверняка не успеет развернуться и перестроить боевой порядок, чтобы успешно отразить удар. Одна минута может решить все, и эту минуту обязан обеспечить роте экипаж сержанта Сосновского, который пока один видит "противника". Решение пришло мгновенно: показать себя "противнику" и ударить первым.

Николай скомандовал механику-водителю поворот на девяносто градусов, на полной скорости обогнул высоту, которая прикрывала танк, и выскочил из-за нее на фланге контратакующих. Коптелов ударил по ближнему танку почти в упор, тут же ударил еще и еще...

Видно, не зря говорят, что дерзость утраивает численность войска в глазах неприятеля. Линия контратакующих, готовая вот-вот перемахнуть некрутой увал и обрушиться на роту с тыла, вдруг приостановила свой грозный бег, нарушилась, орудийные стволы танков обратились к машине Сосновского. Когда же "противник" разглядел за дождем, что перед ним одна-единственная машина, перестроившаяся рота, словно клещами, уже охватывала его фланги...

Вскоре гроза ушла за степные холмы, но танковый гром еще долго не утихал над бездорожьем полигона. Объявили отбой, и командир роты вызвал Сосновского вместе с лейтенантом. Слегка пожурил за то, что поздно обнаружили контратакующие танки, потом хитровато спросил:

– С чего это вы, товарищ Сосновский, бросились в одиночку на два танковых взвода? С испугу, что ли?

– Так точно, товарищ капитан, испугался, что рота может проиграть бой.

Капитан засмеялся:

– Если так, вы правильно испугались. Почаще вот так-то пугайтесь все будет нормально... .

Танки шли за солнцем, и оно словно поджидало их, повиснув над краем степи, – в той стороне, где находился отчий дом Николая Сосновского, где живет красивая девчонка с красивым именем, которая пишет хорошие письма Николаю и хочет знать, как ему служится.

Что ж, она имеет полное право знать это, Николаю Сосновскому служится нормально. Владимир Возовиков, Владимир Крохмалюк. Подарок для командира

Батальон шел степью, оставляя за собой медленно тающие шлейфы пыли и дыма. Каждый оборот гусениц боевой машины уносил лейтенанта все дальше от городка, от маленькой тихой улицы, где в глубине тополиной аллеи прятался белый трехэтажный дом, к которому были прикованы мысли Сизякова. Ему следовало думать сейчас о марше, о близких боях, о своих солдатах, но он, считавший себя сильным человеком, никак не мог дать собственным мыслям нужный ход. Лейтенант прощал себе слабость, потому что в том белом доме среди тополей, в этот утренний час, возможно, раздался первый крик маленького человека, которому он, Александр Сизяков, подарил жизнь.

От скорости гнулись в дугу антенны, раскачивались задранные в небо пушки машин, слепила пыль, а Сизякову снова и снова виделись растерянные глаза жены в больничной приемной, вспоминалось, как долго она не отпускала его руку. Наверное, сейчас она думает, что ее Сашка где-то рядом, ждет, мучается, поминутно хватаясь за телефон, а Сашка укатил в своей БМП и, случись какая беда, ничем не поможет ей. Впервые лейтенант клял судьбу за то, что даже в такое время она не проявила к нему благосклонности. В нем закипела глухая обида на командиров и сослуживцев – никто из них при выезде в поле даже не спросил о его настроении и желаниях. Хотя бы из вежливости предложили задержаться – ведь он все равно не отстал бы от своего взвода.

В парке боевых машин во время сбора Александр Сизяков был зол и одновременно безразличен к происходящему. Когда ему доложили, что в одной из машин нет защитных комплектов, он сначала махнул рукой, а потом вдруг взорвался и накричал на командира экипажа. Сержант побелел, но Сизяков даже не взглянул на него, не стал слушать объяснений и, не отдав никаких распоряжений, забрался в свою машину. Защитные комплекты принесли, когда уже загудели двигатели. Сизякову доложили об этом, и он опять лишь отмахнулся. Начавшееся учение не вызывало в нем привычного волнения, не сулило радостей и успехов. Для этого следовало целиком отдаться делу, а лейтенант Сизяков был слишком захвачен личными переживаниями. Если бы выезд в поле оттянулся хоть на день!

Рядом, высунувшись из люка, покачивался старший лейтенант Владимир Левшин – заместитель командира роты по политической части. В экипаже Сизякова отсутствовал наводчик-оператор, и перед маршем Левшин с улыбкой предложил свои услуги:

– Работа несложная – справлюсь. Да и свою сподручнее выполнять, находясь в экипаже. Принимаешь, командир?

Сизяков только плечами пожал. Заместитель по политчасти – начальник для взводного, чего тут спрашивать? Шуток он сегодня не принимал. После того как Александр распек сержанта, в серый глазах Левшина пропала всегдашняя улыбчивость. И на марше он все время хмурился, наблюдая за командиром взвода, однако Александру сейчас было все разно, какими глазами смотрит на него замполит.

Левшина немножко злило вызывающее безразличие Сизякова ко всему вокруг, прерываемое нервическими вспышками. Он не хотел и не мог снисходительно отнестись к товарищу, которого первое жизненное осложнение выбило из колеи. Но Левшин, несмотря на свою молодость, уже постоянно чувствовал себя политработником, и ни один человек в мире не догадался бы сейчас о его злости. Потому что ответить вызовом на вызов значило только натянуть отношения и окончательно испортить настроение лейтенанту. А между тем учение всегда требует от людей спайки, взаимопонимания, боевого настроя. К тому же сегодняшнее состояние лейтенанта можно было отчасти понять.

Левшин и сам некоторое время командовал взводом, Он ценил в Сизякове энергию, решительность, властность, опирающуюся на крепкие военные знания и молодой задор. Но Левшин знал и слабость товарища. Когда что-либо не ладилось, когда случалась неприятность, выдержка нередко изменяла лейтенанту. Его энергия переходила в суетливость, решительность – в заносчивость, а командирская властность граничила с грубостью. Так что сегодняшний срыв не был случайным. Неумение лейтенанта владеть своими чувствами можно было отнести на счет молодости, но заместитель по политчасти хорошо знал: всякая слабость в человеке, если он с нею вовремя не справится, может укорениться, стать чертой характера. А ведь командир не вправе переносить в сферу служебных отношений свои душевные неурядицы. Если он будет в зависимости от настроения давать подчиненным оценки, поощрять их и наказывать, ему никогда не завоевать авторитета и уважения. Малейшая его необъективность, а тем более несправедливость даже к одному человеку способна ранить многих. Вот и сегодня: сорвал Сизяков свое плохое настроение на сержанте – все мотострелки взвода угрюмоваты и апатичны.

Левшин и раньше задумывался о том, как научить лейтенанта владеть собой. Присматриваясь к Сизякову, он убедился, что Александру недостает глубокого внимания к солдатам и сержантам, теплоты во взаимоотношениях с ними, которую командир может и не проявлять внешне, но которую обязан поддерживать в себе. Сизяков не меньше других офицеров гордился достижениями своего взвода и огорчался его неудачами. Но при всем том солдаты и сержанты были для него только подчиненными, которые должны исполнять его волю, и не более. Он словно забывал, что имеет дело с живыми людьми, способными запоминать плохое и хорошее, что-то одобрять в душе и что-то порицать, испытывать обиду и благодарность, любовь, сочувствие и неприязнь, что они оценивают поступки начальника, составляя свое мнение о нем. Командир, глубоко уважающий подчиненных, никогда не забывает об этом, Он заботлив в своей требовательности, справедлив в оценке людей. Он взвешивает каждое слово, которое обращает к ним, каждый поступок, который совершает. Воспитывая подчиненных, он воспитывает и себя, ибо без этого его рост немыслим. Такой командир бывает любим как отец, если даже подчиненные – его ровесники.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю