Текст книги "Репетиции"

Автор книги: Владимир Шаров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Сертан чувствовал, что ходит по проволоке, и знал, что единственный способ для него уцелеть – вообще об этих вещах не думать, держаться до крайности осторожно и с Никоном, и с монахами, которые в большинстве своем его явно не любили, и с крестьянами, многие из которых, без сомнения, как это здесь было принято, доносили Никону о каждом его слове, всегда помнить, что он в России никто, еще хуже, чем никто – еретик, иноверец, и то, что он говорит, должно быть до предела нейтрально и общо для всех христиан. А главное, для Никона оно должно быть или казаться безусловно необходимым, понятным и легко объяснимым. Спасение Сертана было в этой его нейтральности и в верности Никону, в отсутствии какой бы то ни было самостоятельной партии. Но жизнь вела к другому.

Первые подозрения в ереси вызвали его отношения с евреями. Крестьяне, исполнявшие в постановке их роли, играли в поддавки: они хотели и добивались того, чтобы быть неправыми, и Сертан ничего с этим поделать не мог. Тогда, чтобы они поняли правоту евреев, он стал рассказывать крестьянам все, чему сам был свидетелем в Польше. Он начал с жалости, со зверств казаков, дальше перешел к тому, как вообще жили евреи, как они молились Господу, как толковали и старались понять Священное Писание. На репетициях он рассказывал крестьянам, что много веков евреи составляли «листы скорби» в память о тех бедствиях и гонениях, которые претерпевали они в разных странах, но гонений было столько, что почти каждый день года стал у них днем поста, днем, когда оплакивали погибших, и тогда их учитель Р. Шимон бен Гамлиель запретил им это, сказав: «Мы не менее предков наших лелеем память о пережитых бедствиях, но описывать их все не хватает у нас сил». Про себя евреи говорят, что свершилось над ними проклятие Моисея: «И всякую болезнь и всякую язву, да и не написанную в сей книге Завета, Господь наведет на тебя, и останется вас немного взамен того, что вы были бесчисленны, словно звезды на небесах… и рассеет тебя Господь по всем народам от одного края земли до другого».

«Что нам сделать, – говорят они, – чем оправдаться? Можем ли мы отрицать нашу виновность, когда грехи наши свидетельствуют против нас? Всевышний же уличил своих рабов в преступлениях, а суд Его правдив! Мы можем утешаться только тем, что Господь кого любит, того и наказывает» (Притчи 3,12).

С евреями Сертан столкнулся случайно, было это во время войны Хмельницкого, когда его театр, спасаясь от грабежей, попал в Тульчин. В городе они оказались недели за три до того, как к нему подошли отряды казаков и началась осада. Тогда весь месяц, пока казаки, обложив Тульчин, пытались его взять, труппа Сертана играла каждый вечер – таков был приказ командовавшего гарнизоном князя Чвертинского, и Сертан помнил, что был рад, что актеры заняты и при деле. Ссылаясь на тот же приказ, он уже сам заставлял их все утро повторять роли.

Чвертинский, как описывает его в дневнике Сертан, был любезен, немолод и очень толст. Дышал он с хрипом, тяжело и отрывисто. Вечером, когда сердце уставало гнать кровь по огромному телу, ноги у него распухали от воды и он едва мог ходить. После второго спектакля он увез их приму Аннет к себе, и она вернулась только на следующий день.

Еще в самом начале войны Сертан хотел уехать из Польши и уехал бы, если бы не Аннет. Но в Польше ее носили на руках, она была королевой и на сцене и в жизни, и о Франции, Бретани не хотела слышать. Сертан был готов ехать во Францию без театра, но не без Аннет, и тоже остался. По всем понятиям, она была его, он любил ее и готов был ждать, когда она одумается и вернется. Он купил ее двенадцатилетней девочкой в Руане у ее отца, акробата-канатоходца, и он, Сертан, сделал из нее настоящую актрису. Он ставил ей не только походку, но каждое движение, каждый жест, она была благодатный материал, тело ее было умно и послушно, и многое давалось ей совсем легко. У нее был и талант, и интуиция, поэтому он сумел научить ее понимать то, что говорят герои в пьесах, где она играла, и то, что в пьесы попасть не могло, потому что они – только часть жизни, хотя, возможно, и главная. Он и ее саму научил и думать, и говорить, да в общем, наверное, и чувствовать; в сущности, он вложил в нее все, что у него было, и любил он ее всегда, и, конечно, никогда бы не смог ее оставить и уехать один.

До плена дневник Сертана был переполнен Аннет. Часто записи, связанные с ней, не перебиваясь ничем, шли много страниц подряд. Мы с Мишей уставали от нее, уставали от перевода однообразных текстов. День за днем Сертан объяснялся Аннет в любви, жаловался, плакал, умолял вернуться – и тут же ругался, называл потаскухой и лярвой, проклинал ее и себя за то, что сделал из нее актрису, и снова молил Аннет простить его и вернуться. Я не думаю, что она читала эти записи, но, наверное, знала о них.

В четырнадцать лет Аннет сделалась женой Сертана, но театр она любила больше его и к актерам была ближе, чем к нему, она и изменять стала сначала с актерами. Она мешала его отношениям с ними, мешала его власти, из-за нее театр все время лихорадило, и несколько раз труппа едва не распалась. Расстаться с Аннет Сертан не мог, через три года после их женитьбы репертуар целиком держался на ней, выхода не было, и тогда он отпустил ее к актерам, она сделалась, как все, и перестала быть его женой. Было это шесть лет назад, ей только что исполнилось девятнадцать, и с тех пор она приходила к нему лишь дважды.

Аннет сама сказала Сертану, что провела ночь с Чвертинским и, наверное, будет с ним и дальше. Она давно уже стала говорить Сертану о своих любовниках, потому что знала, что он выслеживает ее и ему и так все про нее известно. К Чвертинскому Сертан не ревновал: тот был урод, и Сертан понимал, что Аннет не может его любить. В городе уже был голод, и труппа видела, что если бы не эта связь, театру пришлось бы плохо. Конечно, он не был ей благодарен, но за те шесть лет, что они жили врозь, научился ее жалеть.

Сертана удивляло, почему Чвертинский заставляет их играть каждый вечер, и он спрашивал об этом Аннет. Она говорила, что князь любит ее и любит театр, но Сертан, потому что он жалел Аннет и потому, что Чвертинский был урод, сам стал объяснять ей, что любовник ее смел и умен: еще два дня назад город был парализован рассказами о казацких зверствах и только у них на сцене жизнь была такой, как будто войны нет и в помине, только у них правый побеждал сильного и добро торжествовало над злом. Подойди казаки раньше, они легко взяли бы Тульчин, а сейчас все готовы сражаться, все верят в успех, и сделал это их театр.

Войска в Тульчине было немного, шесть сотен польской шляхты и две тысячи евреев, многие из которых, правда, знали военное дело. Перед общим врагом поляки и евреи заключили союз и поклялись друг другу в верности. Поляки дали евреям оружие, и они вместе деятельно укрепляли город.

Чвертинский был стар, возил к себе Аннет редко, и скоро у нее появилась другая связь. Когда Аннет пришла к Сертану и сказала, что ее любовником стал Рувим – сын гаона, главы тульчинских евреев, Сертан испугался.

Рувим был совсем мальчик, но так похож на Христа, как никто из смертных походить на Спасителя не мог. Сертан и сам приметил его на улице дня три назад и тогда же, еще не зная, кто он, подумал, что вот кого он должен взять к себе в труппу: Аннет – Мария Магдалина, а мальчик – Христос. Потом, уже дома, он отчетливо понял, что Христос был евреем и, как ни странно, он, Сертан, не удивится, если и вправду окажется, Что это Иисус Христос, пришедший спасти их, и еще: если этот мальчик – простой еврей, то и Христос тоже был простым евреем.

Он видел, что и Аннет думает, что Рувим – Христос, кажется, она даже сказала это Сертану, и она сказала ему, что, пока с ними этот мальчик, ее, Аннет, мальчик, Господь не оставит их и казаки не возьмут город.

И все же Сертан не мог ее так отпустить. Он схватил Аннет за руки и стал кричать, что она всех погубит, и поляков, и евреев, что если Чвертинский узнает, с кем он делит ее, он прикажет перебить евреев и тогда не уцелеет никто. Но Аннет как будто помешалась, она ничего не желала слышать и только, плача, повторяла, что любит Рувима, любит его и ей хорошо с ним, как ни с кем.

Такого она не делала ни разу. Сертану она всегда говорила, что к своим любовникам безразлична, они нужны ей лишь как актрисе – ей и труппе. Сертан к этому уже привык, и сейчас, когда она сама сказала, что любит другого, он понял то, что давно было ясно, – понял, что она к нему не вернется, ждать ему нечего и нечего было ждать все эти годы. Он понял, что она никогда его не любила, да, наверное, кроме Рувима, и никого не любила.

Он отпустил ее. Теперь ему было все равно, что будет с ними, все равно, что будет с ней и с этим Рувимом, и с Чвертинским, и с остальными поляками и евреями.

Осаждавших Тульчин казаков насчитывалось тысяч десять и страшим у них был один из подручных Хмельницкого, атаман Гуня. Несколько раз они приближались к стенам города, выбирая место, где удобнее идти на приступ, но поляки и евреи, густо и удачно стреляя, каждый раз отгоняли их с большими потерями. Вечером, едва казаки стали отступать, евреи сделали удачную вылазку, нагнали их и в короткий схватке убили до полусотни. Казаки тогда поняли, что с теми силами, которые у них есть, они Тульчин взять не смогут, и стали со всей округи собирать подкрепление, обещая каждому много добычи. Когда они снова подошли к городу, их было уже тысяч тридцать.

В лесу недалеко от крепости они скрыто соорудили большой железный таран, чтобы на рассвете попытаться разрушить стену и начать штурм. Но кто-то из евреев, заметив их, поднял тревогу, Чвертинский и гаон вовремя прислали помощь, и осажденным вновь удалось отбросить казаков и обратить их в бегство. После этой неудачи Гуня понял, что он только напрасно теряет время и людей. Казаки устроили круг и решили попробовать договориться с поляками. В ту же ночь они с верным человеком послали Чвертинскому дружеское письмо, обещая ему и другим панам мир с условием, что они дадут им в виде выкупа еврейское добро. Коротко посовещавшись, поляки на эту сделку согласились.

Аннет в ту ночь была у князя. На рассвете она прибежала к Сертану и стала умолять его пойти и предупредить евреев. Сначала он убеждал ее, что поляки одумаются, что они люди чести, но видел, что она не верит. Тогда он сказал ей, что если все так, как она ему рассказала, и казаки с поляками действительно сговорились, ничего уже не поправишь. Если он, Сертан, предупредит евреев, может быть, они и сумеют одолеть поляков, может, поляки одолеют их, в любом случае в одиночку против казаков ни тем, ни другим не выстоять. И еще он, смеясь, пошутил, что если Рувим Христос, Господь защитит евреев и не допустит их гибели. Ему показалось, что последним он ее убедил и она не пойдет к Рувиму, но тут же увидел, что ошибся. Тогда он схватил ее и, целуя, повалил на постель. Она поняла, что сейчас он возьмет ее, и, когда он вошел, заплакала, стала гладить его по голове: он был у нее первый, и когда-то давно она его любила. Потом он согласился сделать, как она хочет.

Ночью Сертан был у гаона, тот выслушал его, но своим ничего не сказал. На рассвете поляки принялись поодиночке вызывать евреев и обезоруживать их. Когда евреи поняли, что поляки сговорились с казаками и их предали, они хотели перебить панов и дальше сражаться с врагом.

Их было больше, и поляки видели, что, если дойдет до схватки, им не устоять. Евреи вытащили сабли, и тут гаон громким голосом остановил их. Он сказал: «Слушайте, мои братья и народ мой! Мы находимся в изгнании, рассеянные между племенами: если уж вы поднимете руку на панов здесь, то другие государи услышат это и отомстят за них, Боже упаси, прочим нашим братьям-изгнанникам.

А посему, если это несчастье послано Небом, то примите сию кару с покорностью – ведь мы не лучше наших единоверцев. Да внушит Всемогущий врагам милость к нам!»

Евреи подчинились ему и больше не противились полякам, они отдали оружие, а затем принесли на площадь все деньги и драгоценности, которые у них были.

Когда казаки вошли в город, Чвертинский сказал им: «Вот вам то, что вы требовали». Казаки забрали и поделили добро, а потом приказали князю, чтобы евреи были посажены в острог. Через три дня они велели панам, чтобы те выдали им евреев. Поляки боялись перечить и послушались их. Казаки вывели евреев из города, заперли в большом саду, поставили сторожей и ушли.

Среди евреев было три гаона: Лазарь, Соломон и Хаим, которые все время молили и увещевали народ освятить имя Божие и не изменять вере. Народ отвечал им единогласно: «Внемли, Израиль, Господь наш – Бог един! Как в ваших сердцах нет никого, кроме одного Бога, точно так же и в наших – только Единый!»

Утром в сад пришел посланный от казаков, он воткнул знамя в землю и громогласно объявил: «Желающие переменить веру останутся в живых, пусть таковые сядут под это знамя!». Троекратно воззвав и увидев, что никто из евреев не встал, он отворил ворота, в сад на конях въехали казаки и перебили всех, кто там был.

Убив евреев, казаки решили захватить городской замок. Поляки тогда сказали им: «Ведь вы поклялись нам, и теперь возьмете грех на душу, если вероломно нарушите договор».

На это казаки ответили: «Поделом вам! Как вы изменили евреям, так и мы поступим с вами».

Поляки со стен начали стрелять, но казаки ухитрились зажечь замок и, взяв его штурмом, перебили поляков. Последним они расправились с Чвертинским. Перед тем, как умертвить князя, они при нем изнасиловали его жену и двух дочерей, потом к нему подошел один из его крепостных, мельник, снял шапку и, насмешливо поклонившись, сказал:

«Что вельможный князь прикажет?» – И тут же закричал: «Встань со своего кресла, а я сяду, чтобы повелевать тобою».

Но Чвертинский, распухнув от водянки, подняться не мог. Тогда мельник стащил его на пол и на пороге пилой отрезал голову.

Кончая описание тульчинской резни, Сертан отметил в дневнике, что Бог воздал полякам за измену, и еще: узнав, что произошло в Тульчине, другие поляки признали кару заслуженной, с того времени они были с евреями заодно и ни разу не выдали их казакам. Даже когда те клялись, что не причинят вреда никому, кроме евреев, поляки им уже не верили. Не случись этого, от евреев не осталось бы и помину.

Через два дня после резни Гуня послал одного из казаков в сад, и тот принялся кричать, что всякий еврей, если он жив, может без опасений встать и идти, куда хочет. Поднялось около трехсот человек, которые, чтобы спастись, легли между мертвыми. Они были измучены голодом и жаждой; больные и раненые, босые и нагие, добрались они до города, где мещане оказали им помощь и отпустили на волю.

Когда казаки убили панов, Сертан был уверен, что они точно так же расправятся и с ними. Их и вправду схватили, обобрали до нитки, но тут один из казаков, кажется, тот же мельник, что расправился с Чвертинским, крикнул, что теперь, перебив поляков, они сами стали как паны, и веселиться тоже будут как паны. Остальным это понравилось, и они никого не тронули.

Вечером Гуня позвал Сертана к себе и сказал, что войско хочет смотреть его комедии, но чтобы играли не хуже, чем перед поляками, иначе казаки обидятся, и тогда их будет трудно остановить.

Во всех спектаклях была занята Аннет, и Сертан не знал, сможет ли она играть после смерти Рувима. Пока он был у Гуни, Аннет ушла и вернулась только утром. Потом Сертан узнал, что ночь она провела с казаком, который в саду помог ей разыскать среди других тел тело Рувима и похоронить его на еврейском кладбище.

Свои роли Аннет и при Гуне отыграла почти так же хорошо, как обычно, и Сертан думал, что если они уедут из города, она постепенно оправится. Но уехать из Тульчина ей было не суждено.

Когда Гуня ушел из города, в крепости остался лишь маленький гарнизон, театр никто не задерживал, но вокруг мародерствовали десятки шаек и тронуться не было никакой возможности. Они прожили в Тульчине еще три месяца и наконец дождались идущего на север польского отряда, который выбил казаков из города. Командовал им племянник Конецпольского. Сертан его хорошо знал, и тот согласился взять труппу с собой. Удача была редкая и отказаться было непростительно. Но Аннет к тому времени ехать с ними уже не могла. Недели две назад она заболела и была совсем плоха. Поляки и Сертан отвезли Аннет в небольшой православный монастырь, единственный уцелевший в округе, и уговорили монахинь принять ее. Сертан оставил ей достаточно денег, и они решили, что как только она выздоровеет и дороги сделаются безопасными, он приедет за ней. Через год он действительно добрался до этого монастыря и из надписи на могильном камне узнал, что после его отъезда Аннет прожила всего два дня.

Собственно говоря, то, что Сертан рассказывал крестьянам о евреях, было режиссерским приемом, которым он по праву гордился; ему даже не приходило в голову, что он может быть обвинен в ереси, но такая попытка была. Правда, перед Никоном он легко оправдался и все объяснил, и лишь затем, когда он уже открестился и высмеял предположение, что он, Сертан, может проповедовать еврейскую веру, и Никон с ним согласился и тоже смеялся, сам Сертан вдруг стал почти неотвязно думать о вере евреев, об их преданности Богу, о Рувиме, так похожем на Христа, о том, почему они пошли на смерть, а не перебили предавших их поляков. То, что он говорил актерам, оказалось настолько хитро построенным, хитро и умело, что что-то начало происходить в нем самом, возможно, то же, что и в Аннет. Он тогда испугался, прервал с актерами разговоры о евреях, убеждая себя, что хватит, но думал о них все чаще и неотвязнее. Завернутый в плащаницу, как Христос, Рувим преследовал его, и Сертану снилось по ночам, что ему, Сертану, довелось быть рядом, и когда убивали, и когда погребали Христа.

Надо сказать, что и в репетициях с другими исполнителями помимо воли Сертана было немало еретического. Как и в протестантских богослужениях, в них не было посредника, Христос устами Сертана говорил прямо с крестьянами, и они с Ним тоже говорили сами, один на один. Это была уже другая, не православная вера, и, пожалуй, репетиции походили на ересь стригольников, о которой в числе прочих ересей (явно намекая на Сертана и на казнь, которая его ждет, если он пойдет этой дорогой), как-то рассказал ему Никон. Сертан все это осознавал, боялся с каждым днем больше, но другого пути не было.

Сертан часто думал о том, кто же будет исполнять роль Христа в его постановке. Для кого Никон хранит место: для самого ли Христа, который явится, когда придет Его время, или для кого-то другого? Одним из этих других мог быть и Никон. Бывший во славе и могуществе, он мог думать, что именно в нем воплотится Христос.

Предположение Сертана, что роль Христа он оставляет для себя, и когда истечет назначенный срок, явится и займет место Христа именно он, Никон, имело основания – в этом нет сомнений. Как видел Сертан по разговорам с Никоном, тот разделял уверенность многих русских в том, что Христос воплотится, когда придет время Второго пришествия, в одном из них, и это воплощение, воплощение, кончающее жизнь людей на земле, будет даже важнее первого, лишь положившего начало спасению и, соответственно, этот второй Христос будет больше Того, первого, и благодать Его будет тоже больше.

Из слов Никона Сертан не раз заключал, что он убежден в том, что Христос уже на земле, давно уже на земле, только еще не объявился. Никон во всем – и в поведении, и по рангу, и по судьбе, и по явной уклончивости и недомолвкам – был первый кандидат на роль Христа, и когда после совместных молитв крестьян с Никоном у Сертана, как я говорил, вдруг все пошло, да так пошло, как и быть не могло – настоящее чудо, – Сертан поймал себя на мысли, что теперь и он верит в Никона: раз Никон в этой постановке так много мог, значит, это его постановка, и опять же сходилось, что именно Никон – Христос. Но было и другое: Никон Сертану не нравился, в нем не было доброты, и непонятно было, зачем, если Никон действительно Христос, понадобился ему Сертан, все это было темно и очень опасно; здесь, в России, Сертан был никто, без Никона у него не было никакой защиты, и идти против Никона, даже пробовать идти, было невозможно.

Когда Сертан начинал верить, что в Новом Иерусалиме и вправду ждут Иисуса Христа, он не хотел, чтобы Христом оказался Никон. Он ревновал к Никону, не любил его и страдал, что готовит поле именно для него. И потом – он помнил Рувима и умом понимал, что Никон не Христос, не может быть Христом, – каким должен быть Христос, он после Рувима знал. Сертан верил, что он первый и увидит, и узнает Христа, если тот в самом деле придет, и догадывался, что это Рувим и будет. Эта вера была внушена ему его актерами. Пока шли репетиции, он постоянно чувствовал то, как они на него смотрят и за кого принимают, кто он для них; его связь с актерами была нутряная, уже давно они жили и ориентировались почти только друг на друга и не могли друг без друга, как мать и дитя, которое она вынашивает.

Через год наступило время, когда Никон стал его подозревать, подозревать, что Сертан не хочет ограничиться своей ролью и помышляет о роли мессии. Никон даже однажды говорил об этом с келарем: а что, если так и есть, хотя, конечно же, француз не может быть Сыном Божьим. Господь не может избрать католика, – но кому ведомы Его пути? – ни на что в тот раз не решившись, он лишь велел келарю следить за Сертаном.

Никон знал, что именно от него, от Сертана, крестьяне впервые услышали Священное Писание, именно он дал им его, и хотя Сертан всегда держался нейтрально, тысячи и тысячи раз подчеркивая, что он никто и никакого отношения к Христу не имеет, и даже когда – а это было нередко – он мог намного облегчить и ускорить работу, если бы взял на себя роль Христа и его актеры играли бы с напарником, а не с пустотой, он ни разу, надо отметить, – ни разу на это не пошел. Но все равно, Священное Писание они слышали от него, узнавали от него, и хотя он не был их напарником, они всегда играли перед ним, когда говорили – видели его и говорили фактически ему и ему хотели угодить, ему сказать, что они все поняли, все. Повторяя роль в своей избе, они тоже видели перед собой то Христа, то Сертана, который должен был оценить их работу, и они, Христос и Сертан, часто соединялись ими в одно.

Всеми, а не только занятыми в постановке, было отмечено и другое: Сертан был чужой, он к ним пришел, и Христос тоже некогда пришел к ним. Его умаление себя, его подчеркивание, что кто-кто, а он точно не Христос (они думали, что так и должно быть) – остальные кандидаты были одинаково деятельны, напористы, тверды, а он таился, был тих и слаб. Так вот, раз их много и они одинаковы, следовательно, они ложны, праведный – он один. Но Сертан не всегда был слаб: они привыкли ему повиноваться. И это тоже важно.

К своему ужасу, Сертан видел, что его все шире принимают за Христа, и знал, что Никону это известно, что люди, в открытую называют его, Сертана, Христом, а Никона – антихристом. Но Сертан по-прежнему был нужен Никону, и у них установились странные отношения, игра – кто что о ком знает. Вера же в Сертана продолжала распространяться, потому что только он был милостив, никого не казнил, не притеснял. Этой тихостью и каждодневной работой он и привлекал к себе, потому что, как я уже говорил, многие тогда поняли, что главное не высовываться, все равно угадать, кто – Христос, кто – антихрист, невозможно, лучше идти тихо, не стремясь никого опередить, и работать, делать угодное Богу, а Сертан явно делал богоугодное, вот и надо его держаться.

Доискиваясь, не Христос ли Сертан, Никон послал одного из монахов на Украину и из его донесений узнал о Рувиме, узнал, как сам Сертан относился к Рувиму, и то, как Рувим был похож на Христа. Ненавидя Сертана, он сразу же поверил, что Рувим был Христом, и обрадовался, что Спаситель – не католик. После Рувима Никон перестает бояться Сертана, и отношения их успокаиваются. То, что судьба уже сводила Сертана с Христом, объясняло его понимание Спасителя, понимание, которое у Сертана, конечно же, было: слишком ловко и удачно он все делал, слишком все ему удавалось, и, главное, актеры играли у него так, как будто были они не актеры и дело было не в Новом Иерусалиме сейчас, а в настоящем Иерусалиме 1666 лет назад.

Сертан видел, что Никон готов расправиться с ним в любой день, его останавливает лишь сознание, что без Сертана он с мистерией не справится. Сертан был уверен, что как только основная часть работы будет сделана, Никон убьет его, убьет за то, что есть люди, которые верят, что Христос воплотится в нем, Сертане, католике. Никон и в самом деле винил одного себя в этой ереси, и на исповеди каялся, что почти принудил Сертана стать Христом; если Сертан действительно Христос, искушал он себя, еще не зная о Рувиме, значит, Святая земля, сделанная им, Никоном, здесь, в России, правильная, а вера православная, в которой он был старший, неправильна.

Сертан понимал, что, чтобы спастись, он должен замедлить работу, но она уже вошла в тот ритм, который ни остановить, ни изменить он не мог. В сущности, он был так в ней, в этой работе, что и жил, и интересовался одной ею, а прочее – будет он жить или его убьют, увидит он свою постановку или нет – занимало его мало, и то, что он знал, что думает о нем Никон и что сделает, стоит репетициям завершиться, ни на что никак не влияло. Репетиции шли так успешно, и так было ясно, что это и есть настоящее, что все, кто тогда в Новом Иерусалиме думали, что знают, когда будет конец, – какую бы дату они ни называли – стали склоняться к тому, что с последней репетицией он и начнется.

Монах, посланный в Польшу и на Украину для розыска о Сертане и донесший Никону о Рувиме, подробно сообщил не только откуда и из какой семьи Рувим родом, но, главное, ему удалось раскопать могилу Рувима и узнать, что тот не воскрес. Для Никона, что Рувим убит, похоронен и не воскрес, было чрезвычайно важно. Но однажды ему в голову пришла кощунственная мысль, что мир никогда не будет спасен, что Христос уже был на земле и антихрист победил его. Казаки-православные убили Его, когда Он пришел к ним. Они убили Его потому, что не признали за своего, но Он и не был для них свой, так что они и не должны были признать Его: здесь было что-то важное и совпадающее с Его первым пришествием на землю, Никон долго в этом пытался разобраться и не смог, но все же успокоился, что – не Сертан, а потом и вовсе уверился, что в Рувиме Сертан ошибся. Но иногда это возвращалось снова, и он, удивляясь на себя, опять думал, что, наверное, – Рувим, и что так и должно быть, чтобы еврей, чтобы в еврее воплотился Христос.

Никон прожил в Новом Иерусалиме восемь лет, и как записал Сертан уже после того, как патриарх был увезен в Москву и никто не знал, вернется он обратно или нет, Сертан думал, что нет, и, значит, писал, как бы подводя итог этим восьми годам: «Бог дал Патриарху увидеть плоды своих трудов. Он успел довести до сводов и вчерне окончить почти весь храм и освятил в нем три церкви: Голгофскую (верхнюю), во имя Успения Богоматери, построенную в северном крыле храма, на месте, где в Иерусалимском храме находится темная палатка, которую называют темницей, а под Голгофской – церковь во имя Св. Иоанна Предтечи Господня, «иже за истину пострадав радуяся», где и хочет быть похороненным». И все.

О постановке же Сертан ни в этой записи, ни в последующих не упоминает фактически ни разу. Составлены они так, словно в Новом Иерусалиме ничего, кроме строительства монастыря, нет и никогда не было, во всяком случае он, Сертан, ни о чем не слышал. Никто, кроме Сертана, прочесть в России его дневник не мог, бояться ему было некого, и я, когда мы с Мишей переводили эту часть, предположил, что после того, как Никон был увезен в Москву, Сертан, впервые за годы жизни в монастыре выйдя из-под его влияния, его контроля, быстро освобождается от этого длинного, растянувшегося на шесть лет наваждения, сумасшествия, бреда и снова начинает смотреть на все так, как в первые месяцы своей жизни в Новом Иерусалиме. Он первый выбывает из игры и первый перестает ждать Христа. Но Миша со мной не согласился: он считал, что необычная для Сертана чрезвычайная подробность, с которой он описывает день отъезда Никона из Нового Иерусалима, показывает, что он, наоборот, считал этот день и вообще все, что касалось Никона, – во всяком случае вначале считал – чуть ли не важнейшим в противостоянии Христа и антихриста. Он снова думал на Никона и думал, что теперь, кажется, впервые роли по-настоящему определились, впервые раздел стал ясен и прошел он там и разделил тех, кого – единственных – разделить не мог. В этом и была обреченность последних времен и весь ужас их, и окончательность, и истинность того, что делалось. Получалось, что схватка уже началась и шла она не где-то далеко, а в самой новой Святой земле, в самой сердцевине ее, и не из небытия и неизвестности вышли Христос и антихрист, а один явился в образе патриарха Святой земли, а другой – ее царя. И как должно было быть – все спуталось, и за кем идти, не знал никто.

«В тот день, в тот час, когда за Никоном приехали, – говорил Миша, – я думаю, что Сертан, хотя и ненадолго, но поверил, что и вправду Христос воплотился в Никоне и что уже скоро. Вот-вот начнется».

Собор, который должен быть судить Никона, собрался еще в феврале 1666 года, но дело не двигалось, пока в Москву не приехали два восточных патриарха – Александрийский Паисий и Антиохийский Макарий. 29 ноября в Новый Иерусалим в сопровождении отряда стрельцов прибыл архиепископ Псковский Арсений с несколькими архимандритами и игуменами и предъявил патриарху требование немедленно явиться на Собор. Никон начал препираться с посланными, и его мелочность вдруг смутила Сертана, и он снова усомнился, что Никон – Христос.

Явившимся за ним Никон говорил: «Откуда святейшие патриархи и Собор взяли такое бесчиние, что присылают за мной архимандритов и игуменов, когда по правилам следует послать двух или трех архиереев?»

Арсений отвечал ему: «Мы к тебе не по правилам пришли, а по Государеву указу. Отвечай нам: идешь или не идешь».

Никон: «Я с вами говорить не хочу. Буду говорить с архиереями. Александрийский и Антиохийский патриархи сами не имеют древних престолов и считаются беглецами. Я же поставление святительское имею от Константинопольского. Если эти патриархи прибыли по согласию с Константинопольским и Иерусалимским, то я поеду». В конце концов он все же сказал: «На Соборе я буду, управлюсь немного – и поеду».