Текст книги "Утренняя пробежка"

Автор книги: Владимир Золотарёв

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 3 страниц)

Вспомнили преподавателей, друзей и подруг, студенческие стройотряды, первую любовь. Похвастались своими успехами, похвалились женами, детьми и особенно внуками. Были рассказаны все пришедшие на ум анекдоты, даже бородатые. Дружно и, как водится, нелицеприятно покритиковали верховную власть. И на том умолкли. В номере наступила тишина. Мальчишник выдыхался и догорал, как костер в предутренний час. Оставалось только кому-нибудь сказать сакраментальную фразу: «Шабаш! Расходимся!»

И тут Петя, то есть Петр Иванович Комов, не проявлявший доселе особой активности, ни с того ни с сего сказал: «А у меня в Москве друг живет, генерал. Он в Генштабе служит».

Заводила, жизнелюб и весельчак Саня, он же большой начальник Александр Федорович Новожилов, мгновенно среагировал: «А чего же ты молчал? Скрыть хотел?!» Он обвел всех озорным взглядом, и компания мгновенно оживилась.

– Заливает, – убежденно сказал Коля, полный, лысоватый Николай Сергеевич Косов, и всем своим видом дал понять, что несколько обижен.

– Нет, так не пойдет! – между тем входил в роль Александр Федорович, мастак на всякие розыгрыши. – Ты должен позвонить своему другу, чтобы мы убедились. А то, может, он и не генерал вовсе, – точно по телефону можно было рассмотреть генеральские погоны на голом человеке.

– И позвоню! – завелся Комов. Он подвинул к себе телефон и стал накручивать диск, привычно набирая номер по памяти. В тишине слышны были долгие гудки.

Первым не выдержал Алик, Альберт Арутюнович Казарян. Он смущенно поднял свои черные глаза и проговорил: «Может, не стоит, уже полтретьего ночи. Нехорошо». Но в этот момент в трубке щелкнуло, и густой бас пророкотал: «Дралкин у аппарата. Слушаю».

Комов блаженно улыбнулся и пропел в трубку: «Витя, привет. Это я, твой друг Петя».

– Что-о-о?! – рявкнула трубка. – Ты…, сукин сын! Приспичило тебе по ночам дружбу водить! Посмотри на часы! – дальше последовали непечатные выражения не владеющего собой человека.

Но Комов не смутился. Он все так же блаженно улыбался, а когда генерал выдохся, проникновенно изрек: «Витя, ты не прав. Как сказал один поэт, дружба – понятие круглосуточное», – и первым положил трубку.

– Классика! – закричал Александр Федорович. Он вскочил, и оттянув подтяжки, с удовольствием щелкнул ими по своей могучей груди. – Ай да Петя! Вот это, други, что называется подвел черту! Ну-ка, ребята, наливайте что там осталось. Давайте выпьем за дружбу, которая понятие круглосуточное!

УТРЕННЯЯ ПРОБЕЖКА

– Побежал! – бросил через плечо глава семьи Лев Андреевич Добреньков и хлопнул за собой входной дверью. Услугой лифта он не пользовался, а по-мальчишески вприпрыжку снес свое полнеющее тело по лестничным маршам вниз.

Утренний воздух бодрил. Алкашистого вида дворничиха скребла сухой метлой асфальт двора, поднимая тучи пыли. Выражение лица ее ничего доброго не выражало, и Льву Андреевичу на миг даже показалось, что дворничиха хочет пырнуть осюками метлы предмет его гордости – кроссовки фирмы «Рибок».

Добреньков перешел проезжую часть улицы и углубился в городской парк. На галиевой дорожке вокруг цветника царило оживление любителей утреннего бега трусцой.

Лев Андреевич прошел к своему излюбленному месту возле березок, чтобы начать с физкультурной разминки.

– Привет, филон! – приветствовал его старичок-боровичок. Старичок, казалось, постоянно находился в парке, делал какие-то, только ему ведомые, телодвижения и почему-то и зимой, и летом носил на руках перчатки. В данный момент старичок крест-накрест забрасывал руки и шумно бил ими себя по бокам. При этом он приговаривал: «Совсем сачковать стал. Нехорошо!»

Лев Андреевич сделал неопределенный жест рукой, дескать дела заели.

– А где Петр Андреевич? – спросил он старичка, чтобы прервать его укоризненные восклицания. Старичок прекратил свои мазохистские похлопывания и сокрушенно развел руки в стороны.

– А ты не знаешь? У него обширный инфаркт! Лежит в реанимации, – опечаленно сказал он. – Жаль мужика. Старательный был спортсмен – не чета тебе.

– Как?! Не может быть! – воскликнул Добреньков. Он долго расспрашивал, как и почему это случилось и только затем, с нелегким сердцем, приступил к выполнению упражнений.

– Привет сачку! – услышал он над своей головой.

– Привет! – Лев Андреевич распрямился после наклона и посмотрел вслед бегущим. Впереди несся длинный худой парень в шортах, за ним коротышка, голый до пояса, в спортивных штанах.

– Эй! – крикнул им вслед Добренькой. – А где ваш ведущий?

Коротышка остановился, как вкопанный. Длинный еще сделал один перебор журавлиными ногами и тоже застыл на месте.

– Как, разве ты не знаешь? У Самсонова прободение язвы. Увезли в Центральную клиническую больницу.

– Да вы что?! – в сердцах вскричал Лев Андреевич. – И недели меня не было, а тут такие дела!

Он представил на миг волевое, аскетическое лицо Самсонова, его сухую спортивную фигуру, так красиво несущуюся по аллеям парка, с позвякивающей связкой ключей в кармане, и совсем опечалился.

Лев Андреевич кое-как закончил разминку. На этот раз он не пробежал, как обычно, десять кругов цветника: показалось, что кольнуло в левой груди.

В расстроенных чувствах покидал Добреньков парк. Он шел и думал о бренности земного существования, о превратностях судьбы, о том, что сам не знаешь, где найдешь здоровье, а где потеряешь. Однако зарядка, пробежка и свежий воздух взбодрили его. Мрачное расположение духа Льва Андреевича непроизвольно стала теснить простая до обыденности компромиссная мысль: не надо ломать себя, подражая кому-то. Организм сам подскажет, когда давать ему нагрузку, а когда и понежить утренним сном. «Надо больше доверять своим ощущениям!» – твердо решил Добреньков и, восстанавливая душевное равновесие, сразу повеселел.

ВЕРНЯЧОК

Председатель месткома Разбегаев, маленький, с блестящим от пота носиком и седым хохлом на макушке, смешно семенил из отдела в отдел по коридорам большого учреждения. За ним, как тень, следовал его зам Зажимов, высокий брюнет с гвардейской выправкой и пронзительным прищуром серых глаз.

– Уйду! Откажусь! Сил моих больше нет! – громко причитал Разбегаев. – Все, видите ли, заняты, у каждого отговорки разные, а я, как ишак, должен всю работу на себе волочить! Надоело! Хватит с меня!

– Погоди шуметь, Виктор Николаевич, – говорил глухим голосом Зажимов, стараясь придержать его за рукав. – Как ты, однако, по пустякам расходишься. Нервы свои побереги. Спокойно, без паники – сейчас кого-нибудь занарядим!

– Да ты что, смеешься надо мной?! Через пятнадцать минут здесь одни пустые столы останутся – конец работы ведь!

Зажимов еще больше прищурился, решительно остановился и сказал:

– Как ты, Виктор Николаевич, и себе, и другим любишь голову морочить! Вечно обо всем в последний момент вспоминаешь! Говорю тебе: надо Ойкина во Дворец послать, и – дело с концом.

– Этого тихоню?! Да ты, видно, не в своем уме?! У него же ни вида, ни голоса нет… Как петух какой-то ощипанный. Еще заикаться там начнет – сраму не оберемся. Пойми, надо такого послать, чтобы он нашу организацию с достоинством представил.

– Послушай, – разозлился Зажимов и сделал вид, что собирается уйти, – если ты еще и о достоинстве печешься, сам туда и иди! Замучил ты меня!

Разбегаев посмотрел на часы, горестно вздохнул и пошел за своим замом.

– Ойкин, мы к тебе! – громко сказал Разбегаев наигранно добрым голосом, когда они зашли в техотдел. – Сиди, сиди. Тут вот такое дело. Местный комитет уже давно к тебе присматривается, и сегодня решили мы доверить тебе одно дело. Уверены, ты с ним справишься.

Разбегаев поднял руку, как бы заранее отметая этим жестом все возражения.

– Поручение, в сущности, пустяшное, – душевнее заговорил он, испытующе разглядывая смущенного Ойкина. – Сегодня в семь вечера во Дворце строителей состоится торжественное чествование писателя Немыслова по случаю его пятидесятилетия. Читал, небось, его романы? Нет. Ну, это не так важно. Знаешь, где Дворец находится? Вот и отлично! Тебе сегодня надлежит там зачитать приветственный адрес от нашей организации. Мы с Зажимовым его уже составили.

– Вот он, держи! Подзубарь, значит, его хорошенько и без запинки выдай. Понял? Да, можешь жену с собой пригласить. А что! Пусть посмотрит, какой у нее муж герой. Кстати, после торжественной части, говорят, концерт будет. Ну, добро, договорились! Смотри, не опаздывай только, не подведи нас.

Виктор Николаевич ободряюще похлопал молодого человека по плечу, но тут все время молчавший Ойкин, по лицу которого разлилось тоскующе-сожалеющее выражение, волнуясь, заговорил:

– Я, конечно, пошел бы, но вот беда у меня какая, посмотрите!

Ойкин приподнял воротник рубашки, и профсоюзные деятели увидели, что шея его густо обмотана бинтом. При виде повязки Разбегаев непроизвольно поморщился и поскучнел.

– Откуда этот чиряк проклятый взялся, болит сил нет! – свободнее заговорил Ойкин, уловив в лице Виктора Николаевича что-то вроде сострадания. – Поверите, голову повернуть не могу. Сами понимаете: куда мне с такой шеей на трибуну.

– Кгм. Ну, раскисать так не годится! Будь мужчиной! – лицемерно сказал Виктор Николаевич и посмотрел на Зажимова, как бы ища у того поддержки. – Подумаешь, прыщик малюсенький у него вскочил, а он уже паникует. Вот в прошлом году, когда мы путевки распределяли, у меня, знаешь, температура тридцать девять была! Весь огнем горел, а все же провел заседание месткома! Вот Гордей Степанович это может подтвердить.

Зажимов, который впервые слышал о температуре, мгновенно нашелся:

– Как же, помню такое дело. Я тебе еще аспирин доставал.

Зажимов кашлянул и, придав своему голосу как можно больше твердости, сказал:

– Твои слова, Ойкин, я понимаю как шутку. Шеей во все стороны тебя ворочать никто не заставляет. Прочтешь приветственный адрес – и будь здоров! Никто тебя дольше удерживать не станет.

Председатель и его зам одновременно повернулись и, не глядя на расстроенного Ойкина, вышли из комнаты.

– Кгм. Не послал бы его, если бы не положение безвыходное, – точно оправдываясь, сказал за дверью Разбегаев.

– Скажи спасибо, что уговорил! – отозвался Зажимов. – Согласись, Виктор Николаевич, тихони – это наши вернячки. Раз – и в лузу! Ха-ха-ха! Ну, будь здоров!

На другой день при встрече Зажимов, как соучастнику, подмигнул Разбегаеву и спросил:

– Ну, как наш вернячок?

– Как же! – злобно отозвался Разбегаев. – По милости твоего Ойкина Немыслов сам себе приветственный адрес читал. А все ты… теорию, видите ли, свою вывел, развел, понимаете ли, кадры: вернячок, червячок, паучок!..

ЖАЛОБА

Уважаемый ректор! Довожу до Вашего сведения, что у Вас в институте на учетно-экономическом факультете заявился премудрый пескарь, якобы студент И. О. Сухов, моральный облик которого уже давно пора вскрыть.

Вот как Игорь ведет себя в быту, проживая со своими не в меру интеллигентными родителями, которые постоянно разъезжают с геологическими партиями. Стоит мне только задержаться по каким-либо вопросам на веранде возле их двери или окна, как он говорит громким голосом такие слова: «Опять эта язва на своем посту».

Как женщина принципиальная, я вынуждена протестовать в категорической форме против такого незаслуженного оскорбления своей личности. Однако на мои слова Игорь обращает ноль внимания и, попросту говоря, плюет на них сквозь пальцы. Он заявляет, что ничего такого не говорил и мне надо проверить свой слух у врача. При этом он хамским образом закрывает предо мной дверь своей квартиры и, чтобы все жильцы дома слышали, своим противным голосом восклицает: «Провожающих прошу выйти из вагона!» Скажите, к лицу ли студенту говорить пожилой женщине такие двусмысленности? А ведь я уже давно добровольно занимаюсь воспитанием молодежи на общественных началах. И многим юношам и девушкам нашего микрорайона не дала за это время оступиться, а тем, кто оступился, не дала упасть.

Настала пора со всей строгостью разобрать недостойное поведение Игоря на собрании для его же пользы. Чтобы лишить его возможности юлить и изворачиваться, пригласите меня. Если же по Вашему измененному усмотрению обойдетесь без меня, то сообщите о принятых к нему мерах. Игорь такой вредный, что сам никогда не расскажет мне, какое он понес наказание.

Если же к моей жалобе Вы отнесетесь с бюрократическим подходом и Игорь выйдет сухим из воды, то знайте: есть еще много инстанций повыше, куда можно писать. И тогда уже вам всем вместе с Игорем, который к тому же повадился выбрасывать бытовые отходы в урны на улице, воздадут по заслугам.

Е. Н. Гнилосырова. домохозяйка С подлинным сверено. автор

ВАС ОСТАНОВИШЬ!

В зале, где заседал диссертационный совет, было душно. В который раз с предсмертным всхлипом включался кондиционер, но, так и не охладив воздух, обессиленно затихал. Многие члены совета, утомившись тягомотиной происходящего, покинули заседание. В ожидании, когда их призовут на процедуру голосования, одни курили в коридоре у окна, другие попивали чай в комнате, расположенной рядом.

Те, кто остался в зале, завидовали своим более расторопным коллегам и со сдерживаемым раздражением поглядывали на молодого соискателя, который в такую жару отважился защищать кандидатскую диссертацию. Согласно неписанному этикету он парился в пиджаке и постоянно прикладывал платок ко лбу и шее.

Председатель совета профессор Каргин, смуглолицый, с шикарной гривой седых волос, нервничал из-за отсутствия кворума. «Скорей бы все кончилось, – думал он. – Диссертация слабая, соискатель путается в научных терминах, говорит „средства“. В общем, стыд и позор на наши головы». Он с тоской посмотрел на престарелого профессора Лейкина, который читал по бумажке.

– Итак, на основании всего вышесказанного, – бубнил Лейкин, – можно сделать вывод, что диссертация отвечает всем требованиям ВАК, а ее автор заслуживает присуждения ему искомой степени кандидата экономических наук.

«Ой ли?!.. принципиальный ты наш. Кто же это уговорил тебя выступить?» – подумал Каргин, а вслух спросил: «Кто еще желает принять участие в свободной дискуссии? Может, будем завершать, коллеги?» «Пардон, – тут же остановил он сам себя, – профессор Спасов просит слова».

В зале зашумели:

– Достаточно!

– Хватит!

– Черту пора подвести!

– Погодите, – хорошо поставленным голосом урезонил нетерпеливых Мефодий Гаврилович Спасов, которого все в вузе за глаза называли Говорилович, – на защите каждый может выступить. Я что, исключение?

– Вот ты, «черту» галдишь! – напустился он нас своего соседа и приятеля Фенькина. – Сам без году неделя доцент, а туда же.

В зале засмеялись. Шутка была замшелой, так как Спасов прилюдно донимал ею Фенькина вот уже лет пятнадцать, ровно столько, сколько тот пребывал в звании доцента.

Фенькин сбросил со своего плеча руку Мефодия Гавриловича и беззлобно сказал:

– Ладно, иди уже обличать, неистовый Аполлинарий. Сколько ты крови у нас в свое время на партсобраниях попил. И теперь вот…

– Прошу вас кратко, Мефодий Гаврилович, – попросил председательствующий.

– Известно, не задержу, всего пару слов, – уже на ходу успокоил всех Спасов.

Широкий, как шкаф, он своей дыбающей походкой прошел к кафедре и мощно водрузил на нее свое тело. Со стороны это выглядело так, как будто штангист-тяжеловес сел на маленького ослика или подростковый велосипед.

– Я, конечно, диссертацию молодого человека не читал, – веско сказал Спасов, – …ээ… фамилии… ага, Стаханович Виктор Арнольдович. Так вот, уважаемый Виктор Арнольдович, я здесь умных людей послушал, полистал Ваш автореферат и кхм… свое мнение о диссертации составил.

Мефодий Гаврилович поднял вверх руку, чтобы не мешали ему говорить дальше, и продолжил:

– Чтобы вас всех успокоить, сразу скажу, буду голосовать «за», раз вы так настроились. Оппоненты издалека приехали. Понимаю, расходы немалые. Да и сам соискатель почти три часа тут маялся: краснел и бледнел, все объяснить что-то хотел, но… Но давайте все же будем воинственно принципиальны. Давайте, наконец, о нашей науке подумаем. Где же глубина анализа? Где объективность и беспристрастность выводов? Нельзя шарманку то в одну, то в другую сторону крутить! Что мы раньше здесь слышали?! Плановая экономика, общенародная собственность. Карл Маркс. Фридрих Энгельс. А теперь?! Рыночная экономика, приватизация, частная собственность да «марс» со «сникерсом».

– Ладно, шучу, – Мефодий Гаврилович опять поднял руку. – Я к чему…

– Нельзя ли конкретнее, по сути обсуждаемой диссертации, – включился в разговор председательствующий. – Не надо эмоций и абстрактных обобщений.

– Позвольте с Вами не согласиться! – резко ответил ему Спасов. – Понимаю, Вы хотите приземлить меня к частностям, к постраничному выискиванию орфографических ошибок, так что ли? Не выйдет! Может, я хочу произвести, наконец, декомпозицию алгоритмических полей. Раз, что называется, и навсегда!

Мефодий Гаврилович обвел всех горящим взглядом и сделал паузу, возвысил возникшую ситуацию до патетики.

– Я вовсе не хотел ущемить ваш научный пиетет, – заерзал на месте председатель Совета. – Я хотел…

– Погодите! Не надо зажимать мне рот, – впал в буйство Гаврилович. – В конце концов мы должны остановиться, поставить точку, чтобы…

В голове у него, точно торосы, громоздились какие-то веские колючие назидания в защиту чистоты науки, но тут он краем глаза увидел, что Фенькин, подняв над головой указательный палец, выписывает в воздухе круги и при этом гадливо ухмыляется. Мефодий Гаврилович напряг всю свою волю, чтобы не видеть эти проклятые круги.

– Чтобы… – громогласно повторил он и умолк. Неожиданно мысль его, как бы повинуясь проклятому пальцу Фенькина, стала гоняться за словом «чтобы», как собака за своим хвостом.

– Ну, что ты вертишь? Что ты крутишь? – забыв обо всем на свете, с надрывом в голосе заговорил Спасов. – Ведь ты душу мне выкручиваешь! Ведь ты сбиваешь меня. Ты сбил меня окончательно.

Спасов в сердцах машет рукой и, покидая трибуну, злорадно говорит Фенькину: «Вот иди теперь сам выступать».

Происходит небольшая заминка, слышится смех. Председательствующий призывает всех к спокойствию. Процедура защиты продолжается.

Через полчаса после единогласного голосования все собрались за банкетным столом, чтобы поздравить вновь испеченного кандидата наук. Дружно выпили за настойчивость и целеустремленность соискателя, мудрость научного руководителя, строгость и и в то же время доброжелательность оппонентов, непререкаемый научный авторитет председательствующего.

Захмелевший Фенькин взял тарелку с балыком и сказал Спасову:

– Хоть ты, Мефодий, и задержал нас, но говорил сегодня хорошо. Особенно про алгоритмы на полях.

– А, – махнул рукой Мефодий Гаврилович, – не подначивай. Сам же не дал мысль закончить.

– Ничего, – успокоил его Фенькин, – на следующей защите все всем скажешь. Остановишь эту, как ты говоришь, шарманку.

– Вас остановишь! – зло сказал Спасов и, крякнув, выпил большой фужер коньяка.

ВЕЛИКИЙ РУССКИЙ ПИСАТЕЛЬ

Мы сидим в уютном ресторанчике и мило улыбаемся друг другу. Мы – это два ростовчанина из России и три венгерские супружеские пары – господа Хорваты, Ракоши и Дьерди. Сегодня вечером ростовскую делегацию, что называется, «разобрали» по разным увеселительным местам города Коношвара, вот только на нашу компанию не хватило переводчика.

– Как же мы будем общаться? – растерянно спрашиваю я у своего земляка Николая Федоровича. В ответ он только пожимает плечами. И вдруг – приятная неожиданность! Мы слышим чарующие звуки родной речи. С радостными восклицаниями поворачиваемся к своему спасителю, господину Хорвату Имре, сидящему рядом со мной.

– Великий русский писатель Лев Николаевич Толстой жиль в Ясной Поляне, – старательно, с небольшим акцентом выговаривает он русские слова. – Толстой написаль «Война и мир», «Анна Каренина», «Суббота».

– «Воскресенье»! – в один голос поправляем мы его.

Имре с готовность загибает пальцы на руках и перечисляет по-русски дни недели. «Да, да, воскресенье», – согласно кивает он головой. Мы деликатно ждем, что еще скажет, видимо, большой почитатель нашего гениального старца. Имре явно волнуется, морщит лоб, подбирая мысленно слова, и наконец говорит: «Я пошел, она пошла, оно пошло… Учил школа… это все».

– Понятно, – разочарованно тянет Николай Федорович. – Вот и поговорили!

Седовласый господин Ракоши своевременно поднимает рюмку и приглашает всех выпить. Дружно выпиваем «паленку», венгерскую водку.

– Speak English (говорите по-английски)? – обращается ко мне госпожа Ракоши.

– Yes (да)! – чуть не выпалил я, но вовремя осекся. Чем я могу ответить Имре Хорвату? Наскрести из своей памяти разве что пригоршню английских слов да выражений типа «О key!», «I love you», «Thank you»? И это после семи лет изучения английского в школе и трех – в вузе!

Из далекого прошлого в меня упирается укоризненный взгляд школьной учительницы Инны Александровны, «англичанки», как мы ее называли, и от уроков которой частенько отлынивали. В ушах звучит ее сакраментальный вопрос, который она каждый раз задавала дежурному по классу: «Who is absent today?» (кто сегодня отсутствует?).

– Вот и результат, – печально бормочу себе под нос, – полное отсутствие всякого присутствия!

Выясняется также, что никто за столом не «шпрехает» по-немецки и не «парлекает» по-французски.

– «Мы все учились понемногу чему-нибудь и как-нибудь», – философски изрекает Николай Федорович пушкинские строфы. И удивительно, венгерские друзья согласно кивают головами и предлагают выпить.

А дальше алкоголь и венгерская кухня сотворили чудо. Напряжение спадает. Мы жестикулируем, разыгрываем пантомимы, мешаем русские, венгерские, английские, немецкие слова. Произносим на этой тарабарщине тосты и – черт возьми! – понимаем друг друга.

Расстаемся за полночь с поцелуями и объятиями, несказанно довольные дружеским застольем.

На другой день в здании мэрии состоялось торжественное подписание Договора об экономическом и культурном сотрудничестве двух областей – Ростовской и Шомодь. В кулуарах я столкнулся с Имре. Мы шумно здороваемся как старые друзья, и я говорю ему: «Великий русский писатель Лев Николаевич Толстой…»

– Жиль в Ясной Поляне, – весело подхватил Имре. – Он написал…

– «Суббота», – говорю я.

– Нет! – машет он головой. – «Воскресенье»!

Мы от души смеемся и, естественно, привлекаем внимание окружающих.

– О чем это вы? – интересуется вездесущий корреспондент «вечерки» из Ростова, который заряжен на то, чтобы ничего не упустить.

– Мы знаем, о чем, – многозначительно отвечаю я. – Правда Имре?

– Да, Толстой – это хорошо, – отзывается он, и мы вновь весело смеемся.

Ну как тут в двух словах объяснишь влияние великого русского писателя на умы и души людские. Вождь мирового пролетариата узрел в Толстом зеркало русской революции, а для нас с Имре Лев Николаевич открыл возможность для дружеского общения и взаимопонимания, позволил представителям двух народов проникнуться чувством человеческой симпатии друг к другу. А это поважнее всех революций.