Текст книги "Утренняя пробежка"

Автор книги: Владимир Золотарёв

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 3 страниц)

Жена впервые видела своего всегда спокойного и добродушного супруга в таком яростном негодовании и потому не рискнула ему перечить. «Вань, только без хулиганства, прошу тебя». – смиренно попросила она.

…Через несколько дней раздалось робкое дребезжание звонка. Иван Васильевич схватил свитер, жестом остановил Нину Сергеевну («мы же договорились!») и решительно направился открывать дверь. Ему было легко и свободно от сознания, что он, наконец, раз и навсегда избавится от назойливой коммерсантки.

Сизов широко распахнул дверь и твердо стал в ее проеме. От неожиданности незваная гостья даже пригнулась, и у хозяина дома возникло на миг ощущение, что она сейчас прошмыгнет под его рукой в квартиру. Иван Васильевич как можно шире распространился в дверях и строго сказал, отчеканивая каждое слово:

– Нина Сергеевна и я впредь просим избавить наш дом от ваших посещений!

Сказав эту тираду, которую мысленно уже смаковал на разные лады, Иван Васильевич почувствовал веселое облегчение, как будто взошел на пригорок и ему открылись просторные воздушные дали.

– Вот, забирайте свой пятисоттысячник. Он никому не нужен.

– Как? – пролепетала гостья. – Я же просила за свитер четыреста пятьдесят.

Сизов ошибся. «Какая разница!» – хотел сказать он и захлопнуть дверь. Но тут точно веселый бес толкнул его в бок.

– Позволь! – почти натурально возмутился он. – А я что, без накрутки должен товар сбывать? Нашла дураков!

Если бы в этот момент на лестнице сверкнула молния и грянул гром, незваная гостья получила бы меньшее потрясение, чем от этих слов. На ее лице, сметая друг друга, пронеслись испуг, неописуемое изумление, растерянность и сомнение. И тут же все эти промелькнувшие тени чувств покрыли гнев и возмущение.

Она поверила в розыгрыш Ивана Васильевича и теперь, приняв агрессивную позу, сверлила его ненавидящим взглядом. Хорош гусь! Выше высшего предела пену загнул! Вот и верь после этого людям!

Мгновенное перевоплощение из забитой овечки в разъяренную мелкую хищницу, готовую кусаться и царапаться с неожиданно возникшим собратом по коммерции, было настолько забавным, что Иван Васильевич с криком: «Нина, нет, ты только представь, она поверила!» – раскатисто захохотал.

Торговка, как ошпаренная, кинулась вниз по лестнице и при этом чуть не сбила с ног Цыплакова, соседа Сизовых по этажу, который поднимался ей навстречу.

– Ты чего? Что тут у вас происходит? – спросил он хохочущего Ивана Васильевича.

– Ты понимаешь… Я ей… Нет… она… она поверила! Ха-ха-ха!

Иван Васильевич понял, что вряд ли ему удастся словами передать весь комизм возникшей только что ситуации. К тому же его не отпускал какой-то вирусный, внезапно налетевший хохот. Он махнул рукой и сказал:

– Прогнал, понимаешь, челночницу. Выгнал навсегда.

– Правильно сделал! – поддержал его Цыплаков. Он подошел к перилам и посмотрел в проем лестницы. – Во, смотри, как улепетывает, вон даже туфлю потеряла! – сказал он и обернулся к Ивану Васильевичу. – Однако, Иван, чем ты ее так напугал?

– Смехом, – сказал Иван Васильевич, зашел в квартиру и закрыл за собой дверь, увлекая за собой встревоженную шумом Нину Сергеевну.

ПЕРВАЯ КНИЖКА

– Вера, победа! – еще с порога закричал жене Синицын и, как вихрь, влетел в комнату. – Выходит моя первая книжка! Ура! Только сейчас почувствовал, как голоден!

Синицын потер руки и с наслаждением понюхал воздух.

– Ах, наважденье, – блаженно пропел он, – чую пирог с капустой!

– Кому ты посвятил свою книжку? – холодно осведомилась Вера и увернулась от распростертых объятий мужа.

– Я…Мы… – осекся на полуслове Синицын и дернул головой, точно шею его захлестнула петля от ловко наброшенного лассо.

– Все ясно: я этой чести не удосужилась, – с горькой убежденностью сказала Вера и медленно осела на стул, как будто ее подкосило неприятное известие. Синицын с тоской понял, что до пирогов еще очень далеко.

– Ах, боже мой! – всплеснул он руками. – Только без трагедий! Пойми, выходит моя, нет, наша книжка – это главное! О-о-о!..

– Уйди!

От Вериного крика в серванте что-то жалобно задребезжало. Синицын затравленно оглянулся и поспешно ретировался к окну.

– Вот, вот тебе благодарность за все! – надломленным голосом великомученицы запричитала Вера. Она закрыла лицо руками и уронила голову на стол. Ее остренькие лопатки затряслись от горьких рыданий.

Синицин метнулся в спальню и быстро накапал в стакан валерьяновых капель. Он вновь почувствовал себя представителем сильного пола.

– Выпей, дорогая, – уговаривал он теперь нежным голосом, – что ты, девочка, так расстроилась? Гонорар же весь твой. Опять слезы. Ну, хорошо, следующую книжку я посвящу только тебе. Да, ты давно заслужила это!

Синицын драматическим жестом ударил себя в грудь и опять понюхал вкусные запахи, текущие из кухни. Его жена, всхлипывая, пила валерьянку, вызванивая о зубы краем стакана.

– И-и-и… о-о-о – утешил, – горько прорыдала она. – Может, это была твоя первая и последняя книжка!

ПРОТЕКЦИЯ К ЭСКУЛАПУ

У Олечки Поповой ужасно разболелись зубы. Глядя на ее бледное, осунувшееся лицо, сердобольные сотрудники настоятельно потребовали:

– Не мучайся, сейчас же отпросись у начальства и иди в поликлинику! Знаешь, этим не шутят!

– Ой, боюсь! Ой, боюсь зубы рвать! – ужасалась Олечка. – Я же не выдержу, помру! Ни за что не пойду.

Но что поделаешь, ведь с зубной болью полюбовно не расстанешься. Как ни крепилась Олечка, а все же незадолго до конца работы она отпросилась у начальника и пошла. Пошла, но только не в поликлинику, а к доктору Зубахину, который принимал по знакомству пациентов у себя на дому в прекрасном полутораэтажном особнячке.

Направила ее к нему тетка, к которой Олечка обратилась за советом по телефону.

– Он не какой-нибудь эскулап из поликлиники, вспоминала Олечка назидания своей тетки, останавливаясь перед домом Зубахина. – Он посмотрит как следует и совет даст хороший. Все, знаешь, честь честью, без спешки.

Олечка робко позвонила.

– Я от Ивановой Таисии Федоровны. Доктор Зубахин дома? – испуганно спросила она у приоткрывшейся двери и прижала платок к щеке.

Дверь приоткрылась пошире, и Олечку впустили. Дородная женщина властно с ног до головы осмотрела ее холодными серыми глазами и потребовала:

– Снимите обувь.

Олечка повиновалась. Затем сунула ноги в непомерно большие шлепки и осторожно, боясь их потерять, пошла вслед за женщиной вверх по небольшой лестнице.

Доктор Зубахин любезно встретил пациентку на пороге маленькой комнаты.

– Заходите, заходите! – улыбаясь, говорил он. Одной рукой он показывал ей дорогу, а другой тщетно пытался попасть в рукав белого халата.

– А, черт, наконец-то! Значит, зубки болят?! – ласково осведомился он у Олечки. – Так, так. Сейчас мы их, так сказать, пощупаем… Чик и готово! Правильно сделали, что ко мне пришли, – доверительно заговорил он, усаживая ее в кресло возле окна. – В поликлинике что? Ни-че-го. То того нет, то другого… И потом, помяните мое слово, там из-за спешки челюсти загубить могут. А у меня, знаете, челюсти вставные – первый сорт. Не различишь. Да… – Доктор икнул, и Олечка почувствовала спиртной запах, впрочем, в комнате пахло еще какими-то специями.

– У меня зуб болит, а челюсти мне не надо, – слабо возразила она.

– Жаль, а то я бы вам такую челюсть приправил, один шик! Жуй себе в удовольствие… А Вербицкий все врет! – неожиданно разозлился Зубахин. – По-дружески ему челюсть вставил со скидкой, а он теперь слухи распускает зловредные, вроде рот у него не закрывается. Не закрывается!.. Так ведь потому, что известный зубоскал. Делай после этого людям одолжение!.. – Доктор в возбуждении заходил по кабинету, а Олечка с испугом наблюдала за ним.

– Ну-с, приступим, – вновь возвращаясь к креслу сказал он. – Откройте ротик. Шире… шире… Так… Ай-яй-яй! Да-а… – Доктор сокрушенно покачал головой. – Запустили вы свой ротик, девушка, запустили. Тут, конечно, разные методы можно применить.

Зубахин напустил на себя важный вид и принялся распространяться относительно различных методов лечения, пересыпая свою речь непонятными латинскими словами. – Скажите, вы средства при себе имеете? – как бы между прочим поинтересовался он. Узнав, что у Олечки только пятьдесят рублей, доктор не стал больше показывать свою эрудицию.

– Знаете, мой вам совет – рвать! – убежденно сказал он. – Да, да, рвать, потому как вам же дешевле выйдет, и я тороплюсь, знаете, все же без выходных работаю!..

– Я боюсь рвать, – жалобно простонала Олечка.

– Ну, пустое, – успокоил ее доктор, – волков бояться – в лес не ходить.

Он как-то сразу заторопился, быстро сделал укол и вышел из комнаты. Укол начал действовать: У Олечки деревенело небо и стыли ноги, так как в комнате было прохладно.

Зубахин вскоре вернулся и принялся перебирать на столике инструменты. Выбрав нужные щипцы, он подавил слабое сопротивление своей пациентки и долго примерялся к зубу, оттопыривая руку. Затем, выбрав момент, он резко отдернул руку, сказал:

– Опля! – и… сломал зуб.

– Ну что ж, – невозмутимо констатировал он, – медицине известны такие случаи. Придется повторить.

С этой минуты для Олечки начались адовы муки. Зубахин блестел перед ее глазами никелем инструментов, заходил то справа, то слева, так раскрывал ей рот, что казалось, сам собирался залезать туда, и, не переставая, ковырял, долбил, распиливал ей десну.

Действие укола давно кончилось, и от боли Оленька почти теряла сознание. Доктор сделал еще один укол. Он заметно стал нервничать.

– Да, очень трудный зуб попался, – бормотал он. – Корни восьмеркой. Надо было рентгеновский снимок сделать…

А на улице уже стемнело и зажглись фонари уличного освещения. В кабинет то и дело стала заглядывать жена Зубахина и делала ему какие-то знаки. Зубахин злился, махал на нее рукой и, в сердцах, гремел на столике инструментами. Наконец он в изнеможении бросил щипцы на стол.

– Знаете, на сегодня, пожалуй, хватит, – как-то просительно сказал он. – Очень трудный случай, завтра продолжим. А сейчас я, между прочим, тороплюсь. Мы с вами, между прочим, и так уже два часа возимся. Так что прошу простить меня великодушно, – без выходных работаю. Анальгинчик на ночь выпейте.

Он помог Олечке подняться и повел ее к выходу.

В передней Олечка машинально протянула ему деньги, Зубахин торопливо сунул их в карман и помог ей надеть пальто, виновато оглядываясь на жену.

– Приходите завтра ко мне и поликлинику, – услыхала Олечка и очутилась на улице.

ДЕЛИКАТНЫЙ НАМЕК

Червячок, которого я утром заморил бутербродом и стаканом чая, превратился к обеду в огромного беспокойного червя. Сосало под ложечкой. Чтобы хоть на время восстановить работоспособность, представляю себе цеховую столовую. Во рту появляется кисловатый привкус, и аппетит стремительно ныряет в глубь желудка и таится там, как подводная лодка, которую выслеживает морской охотник.

В борьбе с собой дотягиваю до двенадцати часов. Наконец – перерыв! Ура!

– Шабаш! Обедать пора! – спохватился бухгалтер Козин. Он шумно поднимается с места, так, что чуть не опрокидывается стул. – Пошли! Пошли обедать! Игорь! Ирина Никитична!

Меня, разумеется, упрашивать долго не приходится. Я уже на ногах, прячу авторучку и лечу к двери.

– Аркадий Кузьмич, а вы что же сидите? – обращаюсь я к своему шефу. – Идемте!

Аркадий Кузьмич на минуту отрывается от бумаг и поворачивает ко мне вдоль и поперек изборожденное морщинами лицо.

– Иди, Игорь, я сегодня не пойду, у меня денег нет.

– Что?! Аркадий Кузьмич, какая чепуха! Я вам… Ой! Вы уж извините меня. Аркадий Кузьмич, совсем забыл: я же вам десять тысяч должен. Помните, на прошлой неделе занимал. Фу, как некрасиво получилось, забыл долг отдать, а сам зарплату получил.

Я торопливо лезу в карман.

– Вот, Аркадий Кузьмич, большое вам спасибо! Идемте теперь.

По дороге в столовую, на лестнице меня мучает совесть: человек из-за меня мог без обеда остаться, а я утром зарплату получил. Вот свинья!

– Аркадий Кузьмич, а вы бы прямо мне сказали: давай, такой-сякой, долг, да и все. А вы молчите, так и голодным не долго остаться. Нет, нет, тут деликатность вовсе ни к чему, – распаляюсь я все больше и больше, стараясь заглянуть ему в глаза.

Аркадий Кузьмич избегает моего взгляда, лезет в карман за платком и шумно сморкается.

– Тупица! – осеняет меня. – Да ведь и он сегодня получил деньги. Я краснею, дальше мы идем молча.

НЕ АКТУАЛЬНО

Комиссия по поддержке науки распределяла бюджетные средства.

– Ну, что еще у нас? – спросил председатель.

– Предложение ученого Саульского, – сдвинув очки с переносицы на кончик носа, сказал секретарь комиссии. – Профессор просит 50 миллионов рублей для организации производства лекарств против глистов у крупного рогатого скота.

– Какие будут предложения? Представитель департамента сельского хозяйства, ваше мнение на сей счет?

– Не актуально!

– Почему?

– Поголовье крупного рогатого скота в хозяйствах продолжает вырезаться, естественно, вместе с глистами.

СИЛА ПРИМЕРА

В обычно всегда прибранной и по-особому уютной квартире Ивановых царит хаос и пахнет валериановыми каплями. За большим обеденным столом, с которого небрежно сброшена скатерть, сидит хозяйка Нелли Васильевна. Миловидное лицо ее припухло от слез, белки глаз покраснели. Она в халате и не причесана. На столе и стульях, в беспорядке расставленных по комнате, на полу валяются мелко исписанные листки бумаги разных размеров. Нелли Васильевна что-то пишет. Временами она отрывает лицо от бумаги и со страстью, достойной театральных подмостков, восклицает:

– Нет, нет! Ни за что!

Она платком промокает проступающие слезы и с еще большим рвением продолжает строчить.

Но вот, точно споткнувшись на каком-то слове, пальцы Нелли Васильевны сами собой разжимаются, и шариковая ручка скатывается со стола на пол. Она всхлипывает и оборачивается к дивану.

В тот же момент страдальческую мину на ее лице кромсают молнии гнева и возмущения.

– Опять ты завесился газетой! И это в такой момент! Мне даже по ночам снится, что у тебя вместо головы вырос газетный лист! Сейчас же брось ее! – восклицает в отчаянии Нелли Васильевна и, опрокидывая стул, решительно вырывает газету из рук своего супруга.

Муж, крупный мужчина с большими залысинами и добрыми умными глазами, делает запоздалую попытку удержать газету, но только хватает рукой воздух. Он беспомощно мигает веками, потирает пальцами вытянутой руки, как будто сыплет корм рыбкам в аквариум, и с сожалением смотрит в сторону скомканной газеты. Он явно все еще продолжает находиться во власти статьи, которую только что так внимательно читал, удобно развалившись на диване.

– Неужели тебе безразлична судьба твоего сына?! – голосом, полным отчаяния, продолжает Нелли Васильевна и топает ногами. – Как можно?! Я предпринимаю отчаянные попытки спасти положение, а он как ни в чем не бывало читает газету. О… это выше моих сил!

При этих словах муж осознает реальность надвигающегося семейного скандала и с беспокойством ерзает на месте.

– Послушай, Нелли! – говорит он спокойно и вразумительно. – Не кипятись так, – тебе вредно волноваться. – Он ловит ее за руки, усаживает подле себя на диване и продолжает: – Пойми, в этом деле твоя писанина не поможет. Сейчас век другой! Современная молодежь сперва зарегистрирует брак, а потом родительского совета просит. Ты же сама знаешь. Если сын пишет, что жениться собирается, возможно, мы с тобой скоро станем дедом и бабкой.

– Что ты мелешь, несчастный! – машет руками Нелли Васильевна и делает вид, что ей дурно. – Послушай лучше, что я написала.

Нелли Васильевна промокает слезы платком, быстро собирает исписанные листки со стола и стульев и проникновенным голосом, как будто сын ее может услышать, начинает читать:

– «Здравствуй, дорогой сыночек! Твое письмо поразило нас, как гром среди ясного неба. С папой случился сердечный припадок, он уже неделю лежит, а и все время плачу и пью валериановые капли.

Мы заклинаем тебя не делать этой непоправимой глупости. Подумай, тебе только двадцать лет! Зачем тебе этот хомут на шею?! Ты еще совсем мальчик и жизни как следует не видел. Не обременяй себя семьей раньше времени, послушай умного совета отца с матерью. А ей так и скажи (это она тебя хочет окрутить, я знаю), что еще слишком молод для женитьбы.

Будь умным! Все они сперва ангелочки с крылышками, а когда женишься, хлебнешь лиха. Будешь кусать локти, но мама с папой уже тебе не помогут.

Вспомни участь твоего дяди Коли. Он рано женился. Ему, между прочим, было тогда 23 года, а что из этого вышло. Был он до женитьбы веселый, компанейский парень, добрый и отзывчивый. А теперь! Она его согнула в бараний рог. Это теперь забитое бессловесное существо без собственного „я“. Она его при людях называет почему-то „Сорочинская ярмарка“, покрикивает на него: „Молчи!“ Смотри, не тебя ли ждет такая ужасная участь?!»

…Дальше шло все в том же духе. Не жалея красок, Нелли Васильевна расписала трагические браки ближайших и дальних родственников, знакомых, просто соседей и даже вымышленных персонажей. Одного из них она даже своей волей лишила жизни, как наложившего на себя руки из-за неудавшейся женитьбы.

– Да, мрачноватая картина, – почесав затылок, сказал муж Нелли Васильевне, когда она закончила чтение. – Прямо жуть берет! Почитай твои творения, – так похоже, что браки вообще себя изжили. Однако, поверь моему опыту, сына этой писаниной не остановишь. Ну, ладно, ладно, не кипятись! Давай я пойду это письмо отправлю, посмотрим, что выйдет…

…Прошло полгода, и на летние каникулы к Ивановым приехал их сын-студент. Он был весел И жизнерадостен, с аппетитом много ел и смеялся. Радостно возбужденная Нелли Васильевна все подкладывала ему всяких вкусных разностей и не спускала с него любящего взгляда. Женитьба сына расстроилась, и Нелли Васильевна была, что называется, на верху блаженства.

Когда сын закончил еду, мать погладила его по голове, с чувством гордости поцеловала и, не удержавшись, сказала мужу:

– Вот ты не верил, а мое письмо открыло мальчику глаза, предотвратило его от необдуманного шага. Вот тебе и писанина!

– Какое письмо? – удивился сын и посмотрел на отца. – Была же только телеграмма.

– Какая телеграмма?! – в свою очередь удивилась мать и тоже посмотрела на отца, который украдкой подавал сыну какие-то знаки.

Сын посмотрел на обоих родителей, рассмеялся и сказал:

– Да та, в которой папа писал: «Обдумай, сынок, повремени женитьбой, вспомни участь своего отца».

НАУКА НЕ ДЛЯ СЛАБОНЕРВНЫХ

Доцент Суходоев Николай Алексеевич, худой и жилистый, с изможденным лицом язвенника и все подмечающим взглядом хитрована, стал с некоторых пор убежденным сторонником индивидуальной работы со студентами.

– Массовость – это визитка развитого социализма. Слава Богу, сейчас настало время штучной работы, индивидуального ваяния специалистов, – разглагольствовал он в кругу университетских коллег, которые, однако, от обсуждения проблемы с ним уклонялись.

В начале каждого учебного года Суходоев неизменно появлялся в отделе кадров. Он примащивался за краем стола, водружал на нос очки и старательно перелопачивал личные дела своих новых студентов. Причмокивая губами, Николай Алексеевич заносил в толстую тетрадь интересующие его сведения: откуда имярек прибыл, кто родители, чем занимаются.

Суходоев любил ошеломить подопечных студентов своей осведомленностью. При случае неожиданно задавал вопросы: «Ну, что, богатую свадьбу сестре справили?» или «А твой папа уже приватизировал магазин?»

Николай Алексеевич улыбался, довольный произведенным эффектом, и назидательно изрекал:

– Статистике известно все. Это наука серьезная, так что изучать ее нужно с полной отдачей, и нерадивым все воздастся на экзамене, как грешникам на страшном суде.

И вот курсовой экзамен наступал. Суходоев считал его венцом, апофеозом всей своей индивидуальной работы. Проходил экзамен строго конфиденциально, учитель и ученик встречались один на один, без посторонних ушей. Разговор обычно начинался с отвлеченных вещей: о жизни, о трудностях, которые переживает высшая школа, о смехотворных заработках преподавателей, о высоких ценах. И только затем экзаменатор переходил к дознанию того, какие же знания по статистике отложились в голове очередного визави.

Николай Алексеевич внимательно слушал ответы, кивал головой и при этом помечал что-то в своей тетради, а когда несчастной жертве начинало грезиться, что она уже пересекла бурное море формул и показателей и с желанной «удочкой» вот-вот причалит к заветному берегу, Суходоев сокрушенно вздыхал и выносил свой приговор: виновен, то бишь ответ никудышный, придется подучить.

– Опять у тебя полпотока на экзамене провалились! – сетовал тучный, лысеющий декан Строев, которого постоянно мучала одышка.

– А вы хотите, чтобы я халтурил? – парировал принципиальный экзаменатор. – Пусть учат как следует. Статистика – наука не для слабонервных.

Шло время, и ситуация постепенно разряжалась: студенты несли в деканат направления с положительными оценками. Кривая успеваемости поднималась до нормального уровня.

И все бы хорошо, да вот беда! Пошли разговоры, что-де требовательность Суходоева – это своеобразный капкан для детишек состоятельных родителей, которые после провала своих чад на экзамене вынуждены искать подходы к неприступному экзаменатору.

И оказалось, что ученый муж снисходит до соискателей положительной оценки, уступая их напористым просьбам. Однако при этом взамен получает кирпич, сантехнику, запчасти для автомобиля, лекарства и прочие полезные и необходимые для жизни и ее обустройства предметы. Но все же предпочтение Николай Алексеевич, опять же по слухам, отдает денежным знакам, особенно зеленым.

– Вот вам и индивидуальная работа со студентами! Просто Джек Потрошитель новоявленный! И как ловко все у него получается! – возмущался в кругу своих ближайших помощников декан Строев. – Он же всех нас позорит! Это необходимо в корне пресечь! Причем самим, без милиции и прокуратуры!

– А как это сделать? – терялись в догадках его помощники. – У нас же нет официальных заявлений, конкретных фактов!

– Что же делать? – скрипел зубами Строев и дышал так, как будто его настиг приступ грудной жабы. – Все равно я это так не оставлю! Я ему все выскажу!

Суходоев совершенно спокойно выслушал взволнованно пыхтящего Строева.

– Чепуха! – убежденно отрезал Николай Алексеевич. – Это поклеп на меня за требовательность и за то, что я не уступаю просьбам коллег. У вас есть конкретные факты? Заявления недовольных?

Жалоб и заявлений не было. Попытка декана обратиться за помощью к студентам и их родителям ни к чему не привела.

– Нашим детям еще учиться, – отвечали ему «потерпевшие» и при это отводили глаза в сторону. – Разбирайтесь сами, нас увольте!

– Вот люди! – в сердцах возмущался Строев, – сами несут, а потом жалуются об этом на каждом углу, а помочь деканату пресечь беспредел не хотят! Мало, видимо, с них шкуру дерет!

Однако Строев решил не отступать. В один прекрасный день он вызвал к себе в кабинет Суходоева и, твердо глядя в хитрющие глаза статистика, устало сказал: «Ну вот, допрыгался! Поздравляю! На тебя прокуратурой заведено дело!»

При этом он был само спокойствие и даже дышал ровно, чем просто напугал Суходоева. В его глазах промелькнул страх.

– Что? Какие факты? – захрипел, как будто закаркал, Николай Алексеевич.

– Тебе виднее, – бесстрастно изрек декан, – мне их не сообщили. Жаль, все это огласку получит – на факультет пятно и позор. А тебя…

– Это провокация! – начал наконец приходить в себя Суходоев. – Где факты? Это им не тридцать седьмой год!

– Фактов у них в полный рост, – успокоил его Строев. Он вдохновенно блефовал. – Ты забыл про технику сегодняшнего дня? В общем так, если до завтрашнего дня принесешь заявление об уходе, то они обещали закрыть дело. Решай сам.

На другой день Строев сидел с невинным видом у себя в кабинете и гадал: принесет или не принесет заявление любитель индивидуальной работы со студентами.

В начале одиннадцатого дверь в кабинет декана открылась, и на пороге появился Суходоев. Он был бледен и основательно помят. Молча он положил на стол заявление об увольнении с работы в связи с уходом на пенсию.

Строев без всяких эмоций принял заявление и положил его в сейф. И только тогда позволил себе некоторый кураж.

– Да. Видимо, ты прав, старина: статистика – это наука не для слабонервных!

СОВЕТ БЫВАЛОГО

Николай Зайцев, бледный и злой, стоял посреди мастерской с ведром. Глаза его щипали слезы злости и обиды, а вокруг потешались товарищи.

– Да ты не злись на них, – примиряюще сказал бригадир Комаров. – Меня тоже в свое время с ведром за искрой к электрикам гоняли. Прости дурней.

– А знаете, черти, – оживился он, – как меня на действительной в армии разыгрывали!

Киповцы без лишних приглашений стали рассаживаться вокруг Комарова в ожидании рассказа.

– Назначили как-то меня дневальным по роте. Дежурство нормально идет, настроение, стало быть, прекрасное. Вдруг открывается дверь, и входит наш командир полка полковник Суров. Дядя он ростом метр восемьдесят, косая сажень в плечах, в общем, богатырь. Поневоле оробеешь. У меня, значит, холодок по спине пробежал от волнения, в животе что-то заныло. Крикнул я, как положено: «Смирно!» – и строевым шагом к нему двинулся, чтобы доложить по форме. Только это я остановился, лихо так каблуком щелкнув, как чувствую, братцы, лечу. Скользнули по мокрому полу мои сапоги, и я, как торпеда, под ноги полковнику устремился. Так, вытянутый в струнку, с рукой у козырька, и загудел, как бревно. Чтоб не быть сбитым, перешагнул через меня комполка и скомандовал: «Вольно! Отставить рапорт!» С тем и ушел. Ну, думаю, обошлось.

Ан нет. На другой день за обедом солдат Дерябин говорит, а сам ехидно так улыбается: «А что, братцы, Комаров-то наш – находчивый парень, – я затих в ожидании подвоха. – Вот вчера дневалил, – продолжает он, – а тут дверь отворилась – и начальство на пороге появилось. Поискало оно, обо что ноги вытереть, тут наш дневальный и не растерялся, в один миг плюх полковнику в ноги, мол, пожалуйста, я вместо коврика». Аппетита моего как не бывало. Да что там аппетит! Два месяца ребята меня этим ковриком донимали, пока не переключились на другие хохмы.

Во второй раз я «прославился» по собственной глупости. Узнал, что назавтра марш-бросок с полной выкладкой намечается, и решил сачкануть. Пришел в санчасть и таким раздавленным голосом стал жаловаться на здоровье. Ноги-руки, мол, выкручивает, голова болит, сухость во рту наблюдается. Ну, мне градусник сразу под мышку, температурку, понятно, я себе нагнал, номер прошел. Препроводил меня военврач в палату, а там трое корешей на кроватях маются. «Привет, – говорю – земляки! Что, сачкуем помаленьку? Не бойсь, сам такой, ваш брат, филон». При этом таблетку, что врач дал, в форточку выбросил, да еще плюнул ей вслед.

– Ты чего натворил? – испугался солдат Стрикалов.

– А что? – в свою очередь насторожился я.

– Да таблетка эта проверочная. Если через десять минут потеть не начнешь, все, выгонят из санчасти.

Мне хоть лезь в форточку за таблеткой.

– Не горюй, – сжалились надо мной хлопцы, – выручим. Значит, так. Ложись на свою кровать, мы тебя одеялами накроем, а ты уж там поработай вовсю ногам и руками, пока не пропотеешь.

Навалили на меня одеяла, и начал я шуровать руками и ногами. Чувствую, потеть начал. Обрадовался и темп прибавил. Вдруг одеяла с меня слетают, и надо мной стоит военврач:

– Ну-ка, встать! Солдат Комаров, вы что-то перепутали. Марш-бросок не в кроватях решено проводить.

А кореша мои от смеха на кроватях катаются. В общем выперли меня из санчасти. До самого дембеля ребята донимали: расскажи да расскажи, как ты марш-бросок в кровати устроил.

Ну а в третий раз совсем непростительно влип, можно сказать, бдительность потерял. Любопытство, вишь, меня погубило. А произошла эта история на учениях.

Как-то на привале собрались танкисты возле командирского танка и так заразительно ржут. Пошел я посмотреть, с чего это они животы надрывают. А ребята достали где-то куриное яйцо и игру детскую затеяли: поочередно кого-нибудь за танк выпроваживают, яйцо это прячут, потом заставляют искать. С чего, думаю, ржать. Прямо дети малые. Мне бы уйти, а я стою. А тот, что яйцо прятал, возьми да и скажи: «Сейчас в такое место спрячу, ни в жисть не найдет». И сунул это яйцо мне под беретку. А я как пентюх стою. Ну, возвращается из-за танка солдатик, рыжий такой, помню, и давай яйцо искать. Все хохочут, подмигивают мне, мол, не найти ему. Я тоже разулыбался, а он тут как тут: «И ты смеяться!» – и хлоп меня по голове. А яйцо, скажу вам, сырое было.

Сейчас вспоминаю эти забавы – и на душе теплеет. А тогда не до смеха было. Обижался на друзей-товарищей. А обижаться-то нельзя. Солдатская служба нелегкая, и без шуток там никак нельзя. Так что, если попал впросак, смейся с другими, не злись. Так оно лучше, скорей отстанут. Это прямо мой вам совет.

ОТЧАЯНИЕ ДЕМОКРАТА

Опять они! Все сначала! – трагически восклицал демократ «местного розлива» Хляев. Он бегал по лаборатории, толкал штативы с колбами и хватал себя за яйцевидную голову. Его ужасала мысль, что при нашем общем попустительстве в кресле Президента России может оказаться коммунист.

– Опять в стойло хотите? – обрушил Хляев на нас весь свой сарказм. – Туда нельзя, сюда нельзя! Опять дефицит, талоны! Уравниловка и всеобщее «одобрямс» «мудрым» решениям очередных партсъездов! Соскучились по изучению «ценных мыслей» новоявленных вождей?!

По большому счету все, конечно, устали от «разгула» псевдодемократии, но еще больше опасались возвратных потрясений. Однако мы не спешили успокоить своего расходившегося коллегу: уж больно забавляла нас его истерика.

Хляев в отчаянии посмотрел на наши веселые физиономии, весь как-то скукожился и обреченно изрек:

– Ну что ж, смейтесь. Коммунисты уже украли у меня мою жизнь, но и этого им мало. Они и за моим гробом хотят идти с пением «Интернационала». А вы смейтесь! Это и вам всем светит!

ТОСТ ЗА ДРУЖБУ

После окончания престижного столичного вуза судьба разбросала их по разным городам необъятной России, тогда еще Союза, и она же вновь свела через тридцать лет в Москве на совещании энергетиков СНГ. После вечернего заседания друзья-однокашники, отринув от себя повседневные заботы и мысли, собрались в гостиничном номере.

Часы на Спасской башне за большим окном показывали позднее время, а мужчины никак не могли наговориться. Перебивая друг друга, они вспоминали свои студенческие годы. Мужественные их лица, обращенные к далекой юности, просветлялись теплыми улыбками. Они называли друг друга по имени, забыв о чинах и званиях, поочередно бегали за спиртным и сигаретами.