Текст книги "Обреченный десант. Днепр течет кровью"

Автор книги: Владимир Першанин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– Наша очередь, – толкнул напарника Савелий Шугаев, поднимая на бруствер громоздкое противотанковое ружье.

Открыли огонь «сорокапятки». Они сразу повредили один из бронетранспортеров. Все три машины попятились назад, не прекращая огня. Возможно, их целью было обнаружить противотанковые пушки. «Штуга» зигзагами шла вперед, стреляя на ходу. По вспышкам «сорокапяток» били минометы.

Экипаж штурмового орудия переоценил свои возможности. Командир «штуги» полагал, что в месиве взрывов, взлетающего песка и обломков деревьев ответный огонь русских будет неточным. Возможно, расчеты легких пушек уже разбежались. Собственную решимость поддерживал частый огонь 75-миллиметровки и длинные очереди курсового пулемета.

Расчетам «сорокапяток» приходилось туго. У одной пушки выбило колесо, отбросило в сторону смятое тело наводчика. Подносчик снарядов застыл на месте, не зная, что делать дальше. Заряжающий ворочался возле воронки, не в силах подняться.

– Давай снаряд! – крикнул парню командир орудия. – Шевелись! Заряжать умеешь?

– Умею.

– Ну, вот и будем вдвоем управляться.

Снаряд отрикошетил от лобовой брони «штуги». Второй выбил сноп искр и снес с борта запасное колесо. Смятая железяка отлетела на два десятка шагов, заставив шарахнуться в сторону бегущих в атаку полицаев. Расчет командира батареи Бурлакова вложил подкалиберный снаряд в лобовую броню «штуги».

Раскаленная вольфрамовая головка прошла через тело наводчика, пробила стенку боевого отделения и воспламенила двигатель. Машина замерла, из-под жалюзи вырывались огненные языки.

В любую минуту мог сдетонировать боекомплект, полсотни осколочно-фугасных снарядов. Распахнув люки, из горящей машины успели выскочить два человека. Затем последовал взрыв, вспучивший крышу рубки. Огонь, вырвавшись на свободу, освещал все вокруг яркими скрученными жгутами бензинового пламени.

Перекошенная «сорокапятка» послала снаряд в тяжелый бронетранспортер «Ганомаг». Командир расчета целился в покатый лоб, надеясь вывести из строя крупнокалиберный пулемет. Точного выстрела не получилось, а сверху упала мина, добив остатки артиллерийского расчета.

Савелий Шугаев тоже стрелял в бронетранспортер. Возможно, попал, но приближалась другая опасность. Полицейские в черных куртках и кепи были уже в ста шагах от позиции.

Их командир, бывший помощник начальника штаба полка Красной Армии, многому научил своих подчиненных. Они приближались перебежками. Одна группа делала бросок, другая поддерживала бегущих огнем. В цепи атакующих двигался станковый «максим», посылая длинные очереди. Атаке помогал огонь бронетранспортеров, отошедших подальше, и треск ручных пулеметов, рассеивающих разноцветные трассы.

Огонь мешал десантникам точнее прицелиться. Кто высовывался, чтобы дать точную очередь, попадал под пули. Савелий дважды выстрелил в «максим». Пуля, звякнув, пробила щит.

– Вложим еще, – бормотал Шугаев, – а то оживет…

Угодили с четвертого выстрела в кожух и вывели когда-то родной «максим» из строя. Крупнокалиберная трасса, рассекая воздух, прошла над головой, зацепив краем песчаный бруствер. Треск разрываемой плоти и короткий крик слились в один звук.

Помощник Шугаева лежал на боку, зажимая обеими ладонями верхнюю часть лица. Пуля калибра 13 миллиметров угодила под глаз. Из отверстия на затылке пульсирующая кровь выталкивала серую комковатую массу.

Сержант за полтора года войны нагляделся всякого, но жуткое зрелище заставило его на несколько секунд застыть. Сквозь растопыренные пальцы на него глядел еще живой, не успевший потускнеть глаз. Второй был выбит.

Из оцепенения его вывели громкие крики вставших в рост и набегающих на позиции полицаев. Некоторые падали, но не меньше сотни продолжали бег. У многих были примкнуты штыки. И лица были наши, славянские, но столько злобы и решимости было в них, что казалось, эту лавину не остановить.

Уцелевшие «сорокапятки» и минометы прекратили огонь, а их расчеты стреляли из автоматов. Нашарил свой ППШ и Савелий Шугаев. Первую очередь дал сгоряча, не целясь. Скорее всего, промахнулся. Поймал на мушку полицая, который, присев, готовил к броску гранату.

– А-а-а, – стоял сплошной рев, люди матерились, выплескивая ненависть и желание убивать.

Полицай выдернул шнурок из немецкой гранаты – «колотушки». Пули ударили его вразброс. Перебили ногу, плечо, опрокинули на бок, граната выпала из рук. Расстояние сократилось до сорока-пятидесяти шагов. Только сейчас многие десантники поняли, что ночь кончается, начинается рассвет, – они видели лица врагов.

Люди поднимались из своих мелких окопов и стреляли, не прячась от вражеских пуль. На таком расстоянии огонь автоматов был губителен для наступающих. Головная штурмовая группа полегла практически целиком. Десятка два полицаев во главе с бывшим старшиной, а ранее унтер-офицером в армии Деникина, упрямо рвались врукопашную. Они проложили себе дорогу гранатами и уже карабкались на песчаную гриву.

Комсомольский секретарь роты с пояса стрелял длинными очередями из пулемета ДТ («дегтярев танковый»). Он успел выпустить весь диск, шестьдесят три патрона, когда пуля ударила его в горло и свалила на песок.

Старший лейтенант Бурлаков выпускал короткие быстрые очереди. Когда закончился диск, стал срывать с пояса гранаты и бросать их, делая хладнокровную секундную выдержку. Пуля пробила ладонь, но это не помешало командиру батареи швырнуть последнюю, третью гранату.

Савелий Шугаев сменил диск, а когда снова прицелился, долговязая фигура с блеснувшим штыком приблизилась на расстояние десяти шагов. Пули ППШ веером ударили в грудь, переломили винтовочное ложе. Долговязый полицай упал на колени и мотал головой, не понимая, что с ним произошло.

Старшина с пистолетом и кавалерийским тесаком спрыгнул в окоп. С маху развалил голову молодому десантнику, перезаряжавшему автомат.

– Кроши тварей краснопузых! – Бешено вращая широкое лезвие, он подступал к младшему лейтенанту, командиру взвода, который выдергивал из кобуры пистолет.

Зрелище было дикое. Полицай с выпученными глазами, забрызганный кровью, словно играл своим клинком, надвигаясь на младшего лейтенанта. Десантник успел выстрелить, но только ранил бывшего унтер-офицера. Удар тесака перерубил ему плечо и опрокинул на песок. Подбежавший сержант всадил в унтера длинную очередь.

До рукопашной схватки дело не дошло. Атака была отбита. Догорала взорвавшаяся «штуга». Бронетранспортер с развороченным бортом утащили на буксире. Рассвело. Начинался новый осенний день.

Небо затянуло хмарью, обещая дождь, мелкий и унылый. Подходы к песчаной гриве были усеяны трупами полицаев.

Обычно они не слишком рвались вперед. Но сейчас, когда подступала Красная Армия, они понимали, чем это грозит им и семьям. Передовые отряды перестреляют их без всякого суда. Эсэсовцев, полицаев и власовцев ненавидели и убивали на месте. Семьи полицейских, по слухам, отправляли в лагеря, а затем в Сибирь. Там мало кто доживет до весны.

Поэтому впервые за службу полицаи дрались так упорно. Это оценил обер-лейтенант и, подозвав командира батальона, угостил его сигаретой:

– Сейчас мы продолжим обстрел, а затем ударим снова. В атаку пойдут все, но не думаю, что русских уцелело много.

Офицер оказался прав. Большинство десантников были убиты или ранены. Подвезли мины, снаряды, и огонь обрушился на пятачок с новой силой. На прямую наводку выкатили все три полевые орудия и методично расстреливали подозрительные места, где могли укрываться оставшиеся пушки, пулеметные расчеты. Минометы выпускали мину за миной.

Уцелевший бронетранспортер «Бюссинг» вел огонь с расстояния четырехсот метров из своего спаренного пулемета. Снаряд «сорокапятки» отрикошетил от борта, выбив сноп искр. Сильный удар вышиб из креплений один из пулеметов, контузил старшего в расчете.

– Разрешите отойти! – кричал в рацию командир «Бюссинга». – Нас обстреливают из пушек. Броня не держит удары.

Ответа он не получил. А спустя несколько минут единственная оставшаяся в строю «сорокапятка» старшего лейтенанта Бурлакова разбила гусеницу машины. Ответный снаряд полевой «семидесятипятки» опрокинул пушку, ранил командира батареи, который одновременно руководил всем отрядом.

Савелий Шугаев выпускал пулю за пулей из противотанкового ружья в «Бюссинг» и тягач, который цеплял поврежденную машину на буксир. Сумел пробить слабо бронированную кабину тягача «Штайер». Но мощная машина уже тащила бронетранспортер в укрытие.

Несмотря на отчаянное сопротивление, судьба остатков десантного отряда была предрешена.

Песчаный продолговатый холм был сплошь изрыт воронками. Немногие уцелевшие деревья были изорваны осколками, ветки срезаны. Десятка два десантников продолжали вести огонь, в основном одиночными выстрелами. Предчувствуя скорую развязку, Василий Бурлаков, раненный в ноги, приказал позвать кого-то из офицеров.

– Все погибли, – ответили ему.

– Сколько людей осталось? Сосчитайте и доложите.

Через короткое время капитану доложили, что в строю осталось человек пятнадцать. Но продолжают вести огонь и раненые. Сквозь пелену в глазах он узнал бронебойщика Шугаева.

– А ты чего не стреляешь?

– К противотанковому ружью патроны кончились. К автомату штук сорок осталось. Расходую потихоньку, растягиваю удовольствие, – с усилием выдавил усмешку сержант. – Судя по всему, кранты подходят. Ну, ничего, гранаты остались. Салют напоследок устрою.

– У остальных как с боеприпасами?

– К ППШ совсем мало. Тут полицаи в окопы сумели заскочить. Наших кого побили, кого ранили. Взводного тесаком зарубили. Но мы с десяток здесь же и положили их. Винтовками разжились, нашими «трехлинейками», патронами немного, гранатами.

– Ясно. Следующую атаку уже не отобьем. Слушай сюда, Савелий.

– Слушаю, товарищ капитан.

– Собирай всех, кто может двигаться, и прорывайтесь.

– А раненые?

– Оставь одну гранату, – вместо ответа попросил Бурлаков. – Не тяни время, уходите.

Взрывы продолжали поднимать фонтаны песка, добивать раненых, кое-где горела трава. Полтора десятка десантников под огнем бежали через поле, прижимаясь к кустам, ныряя в низины. До оврага, где можно было перевести дыхание, добрались восемь бойцов. С трудом дышали, нащупывали в карманах кисеты. Перевязывали раненых. Савелий Шугаев высунулся наружу посмотреть, нет ли погони.

– Ну, что там? – спросили его.

– Кажись, отстали. Фрицам и полицаям не до нас, своих мертвяков собирают.

– Врезали им крепко. Танк сожгли…

– Может, и врезали, только и нас всего ничего осталось. Из двух сотен всего восемь человек.

Немцы и полицаи осторожно обходили позиции русских парашютистов. Иногда из окопа раздавалась очередь или стучал одинокий выстрел. Туда бросали гранаты, а затем добивали раненых.

– Во, сволота краснопузая, – зажимая простреленную руку, матерился один из полицаев. – Считай, уже на том свете, а огрызаются, волчары.

Его приятель с усилием сдергивал с погибшего десантника сапоги.

– Помоги перевязаться, чего в сапоги вцепился?

– Тебе, что ли, их оставлять! Сейчас сыму и помогу. Кость цела?

– Кажись.

– Тогда нормально. Петрухе вон оба костыля размолотило. Если и выживет, то на полметра короче станет.

– Шутник ты, мать твою!

– Только и остается. Сегодня мы их, а завтра нас добивать будут.

– Может, и отобьются фрицы. Техникой и пушками весь берег забили.

– Так тебе Сталин и остановится на полпути. Будет гнать, пока всю Германию в землю не втопчет.

Несколько полицаев стояли у разбитой «сорокапятки» и наблюдали, как тяжело раненный русский капитан пытается вскинуть пистолет. Чтобы не искушать судьбу, кто-то выстрелом перебил ему руку и подобрал ТТ.

– Навоевался, командир? – спросил его старший из полицаев.

– На столбах будете болтаться, – с трудом выговорил офицер.

– Сначала тебе яйца подпалим.

К разбитой «сорокапятке» шел обер-лейтенант. Полицаи, опасаясь, что немец прикажет оказать капитану медицинскую помощь, поторопились добить Бурлакова штыком.

– Я же приказывал офицеров брать живыми, – сказал командир полицейского батальона, подошедший вместе с обер-лейтенантом.

Полицаи промолчали. Затем один из них кивнул на трупы в черных куртках и кепи с трезубцами:

– Они наших вон сколько положили. Чего их щадить? Пусть спасибо скажет, что не спалили живьем.

Глава 5. У каждого своя судьба

четыре тысячи десантников, сброшенных на вторую ночь операции, и около двух тысяч приземлившихся на сутки ранее рассыпались на десятки крупных и мелких групп. Их можно условно назвать батальонами, ротами, взводами.

Были совсем мелкие группы и одиночки. Но всех их объединяло одно – они искали друг друга, объединялись и вели непрерывные бои с поднятой по тревоге огромной массой немецких войск и полицейскими частями.

Вместо укрепления Восточного вала и плотного блокирования западного берега Днепра все эти силы, включая бронетехнику, были брошены на поиски и уничтожение десантников.

Не слишком умело была организована эта самая крупная за всю войну авиадесантная операция. Но следует сразу отметить, что заброска во вражеский тыл больших соединений всегда связана со значительными потерями.

Десять тысяч «коммандос» были сброшены нашими союзниками – американцами и англичанами – в Нормандии с целью захвата мостов через реки и каналы. Во время боевых действий погибли три четверти (более семи тысяч) подготовленных и хорошо вооруженных парашютистов. А мосты так и не были взяты из-за медленного продвижения регулярных войск, завязших в боях с немецкими танковыми частями.

Отряды «коммандос» сражались мужественно и упорно. Несмотря на неудачу, многие живые и погибшие были награждены высокими орденами. О них написаны книги, сняты фильмы. Героическая страница не была забыта.

Вдвойне обидно, что Днепровский десант на долгое время был вычеркнут из нашей памяти. Я не нашел в обширном шеститомном труде «История Великой Отечественной войны Советского Союза», изданном в 60-х годах прошлого века, ни одной строчки, посвященной Днепровскому десанту. Но ведь этот исторический труд готовился спустя всего двадцать лет после войны, когда свежи были воспоминания и оставалось в живых много участников тех событий.

Здесь было все. Бесконечное повторение имени члена Военного совета фронта Никиты Хрущева, обилие словесной трескотни о великом порыве и энтузиазме наших воинов. Вместо трезвой оценки жестоких боев за Днепр хвалились, как бойцы с маху бросались в воду и переправлялись через быструю километровую реку на пустых бочках, бревнах, плащпалатках, набитых сеном.

Неуклюжие, кое-как сколоченные плоты преподносились как вершина инженерной мысли. Ничего более эффективного наши генералы придумать не смогли. С черепашьей скоростью, на веслах плыли через широкую реку эти громоздкие деревянные мишени и поголовно уничтожались.

Об огромных жертвах скромно умалчивали, как промолчали и о смелом (пусть неудачном) десанте и тысячах погибших молодых парней, которые поражали своей храбростью даже врага.

Но вернемся на берег Днепра. Несмотря на все ошибки командования, успешно выполнялась одна из главных задач. Ценой многих жизней наших десантников были оттянуты значительные силы немецких войск. На стокилометровой полосе правобережья, во вражеском тылу, не прекращались бои. Пользуясь этим, шла активная переправа через Днепр.

Как сказано в историческом труде: «на бревнах, пустых бочках, плотах и т. д.». Хотелось бы мне глянуть хотя бы на одного генерала (а было их в армии многие тысячи), переплывающего Днепр на плоту, а лучше – держась за пустую бочку. Может, не гробили бы тогда многие тысячи солдат. К сожалению, малые потери в наступлении считались нерешительностью и отсутствием волевого командования.

У каждого десантного батальона или взвода на Днепре была своя судьба. Мне удалось восстановить часть событий, не претендуя на полную историческую достоверность. Это – воспоминания выживших десантников, рассказы других бойцов, местных жителей, большинство из которых были тогда подростками.

Батальон сбросили с высоты двух километров. Пилоты не рискнули снижаться, потеряв от зенитного огня один «Дуглас». Второй транспортник летел с продырявленным крылом, заваливаясь на правый борт.

– Прыгайте! – командовал заместитель командира авиаполка.

– Рано, – спорил с ним десантный комбат.

– Подобьют, все пропадем…

Снаряд калибра 88 миллиметров взорвался под брюхом «Дугласа», разломив его на части. Все, кто находился в самолете, погибли. Остальные пилоты, получившие команду от командира, уже выталкивали десантников в люки.

Около ста человек из этого батальона упали в Днепр, двести тридцать десантников приземлились на левом берегу, на своей территории. Упавшие в воду почти все утонули, а остальных сначала обстреляли, а затем окружили бойцы пехотного полка.

– Парашютисты немецкие!

– Бей их!

И били. Но винтовочный огонь в скользящие ночные тени, к счастью, оказался не точным. Несколько человек погибли и были ранены, остальным помог отборный русский мат, которым сыпали в ответ десантники.

Понемногу разобрались. На вопрос, где комбат, ответить никто не мог. Старшим по званию и должности оказался командир роты старший лейтенант Никита Цыпленков. Он едва не плакал от обиды и насмешек, которыми его нещадно осыпали:

– Ну и десантник! Знал, куда прыгать.

– А чего ему на том берегу делать? Там стреляют, убить могут.

У десантников уже начали отбирать автоматы, которых в стрелковых полках в сорок третьем году еще очень не хватало. Командир полка, молодой майор, который недолюбливал «десантуру», считая, что с этими элитными войсками слишком много носятся и не жалеют наград, заявил:

– Не захотели с воздуха фрицев бить, поплывете с нами. У меня роты неполные, вот я вашу шайку-лейку по батальоном и раскидаю. А ты, Цыпленков, взводом будешь командовать, посмотрим, за что тебе орден Отечественной войны вручили.

Никита Владимирович Цыпленков долго и непросто шел к нынешней должности и званию. Весной сорок второго отступал, пробивался из окружения. На подступах к Сталинграду возглавил сводную роту, после ранения снова воевал.

Кроме двух медалей, был награжден орденом Отечественной войны «за умелое командование вверенной ротой, проявленное мужество и лично подбитый вражеский танк». Так было написано в представлении на престижный орден. Бутылкой с зажигательной смесью уничтожил тяжелый Т-4, который кромсал окопы и безнаказанно расстреливал, давил роту, оставшуюся без артиллерийского прикрытия.

Жутко тогда было. Это в газетах немецкие «панцеры» с легкостью поджигают, как сухие поленницы. А этот громила, обвешанный броневыми экранами, разнес снарядом одну «сорокапятку», раздавил другую и, крутанувшись, вмял в землю расчет противотанкового ружья.

Пацан-ординарец кинулся сразу с двумя черными бутылками «горючки». Угодил под пулеметную очередь и свалился, превратившись в шипящий дымный костер, сжигающий человека в мелкий пепел.

Именно в тот момент кинулся вперед ротный лейтенант с цыплячьей фамилией, над которой смеялись в училище. Сумел уйти из-под встречных пулеметных очередей, удачно расколол бутылку о жалюзи. А когда из горящего «панцера» полез экипаж, расстрелял из автомата троих танкистов, получив новое ранение.

Сам комдив вручал орден и говорил, что из таких вот смельчаков вырастают комбаты.

Давно это было. А сейчас попал старший лейтенант в ситуацию не только дурацкую (десант в собственном тылу оказался), но и чреватую всякими последствиями.

Могли и трусость пришить. Но, скорее всего, дело закончилось бы тем, что двести тридцать десантников, подготовленных к войне в тылу врага, отлично экипированных, все с автоматами, раскидали бы по ротам и утопили в очередной попытке форсировать Днепр. Но вмешался капитан-особист (их тогда называли «смершевцами») и хладнокровно отменил приказ командира полка:

– Это не твоя епархия. Тут разобраться надо. А ребята не виноваты, что их снова к своим забросили. Так, что ли, Цыпленков?

– Так, – едва не всхлипнул от пережитой обиды старший лейтенант.

Отобранные автоматы вернули, а двести тридцать человек под командой старшего лейтенанта Цыпленкова отправили в распоряжение штаба фронта. Высокие командиры решат, куда дальше направить элитных бойцов.

Забегая вперед, скажу, что Никита Владимирович успешно продолжил службу в славных десантных войсках. А я спустя много лет узнал историю подполковника Цыпленкова и незадачливого десантирования его батальона. Рассказал он мне и о судьбе двух его сослуживцев, которые упали в Днепр и долго считались погибшими.

Не все эпизоды той операции заканчивались трагически.

Командир третьего взвода младший лейтенант Николай Шорник не ожидал, что удар о воду будет таким сильным. Мгновенная боль прожгла ступни, мелькнула мысль, что вот он, конец его двадцатилетней жизни. Инстинктивно за секунду до удара набрал в легкие воздуха, и это спасло младшего лейтенанта.

Тело стремительно погружалось в плотную холодную воду. Длилось это долго. Николай думал лишь о том, чтобы удержать воздух в легких и не глотнуть воды. Купол парашюта спружинил, и Николай лихорадочно рвался вверх, помогая себе руками и ногами. Глотнул воздуха, но тяжелый груз: вещмешок, автомат, запасной диск и гранаты на поясе – тянул его снова под воду. Кроме того, мешали лямки, а отстегнуть сумел лишь одну.

Извиваясь угрем, полоснул отточенным ножом по второй лямке, избавился от вещмешка. Сорвал автомат, который вместе с заряженным диском весил пять с лишним килограммов. Это дало временную передышку, но упорно тянули вниз гранаты и запасной диск.

Избавившись от них, какое-то время держался на течении. Как гири, мешали сапоги. Николай сорвал один, но второй застрял наглухо, а возня с сапогами отняла последние силы. Младший лейтенант только теперь ощутил ледяной холод воды. Он неплохо плавал. Однако сейчас перед ним стояла другая цель.

Продержаться на поверхности еще хоть десяток минут. Добраться до берега вряд ли хватит сил, да и непонятно, где находятся берега. Похоже, он упал где-то посредине реки. Николай тщательно всматривался в поверхность. Может, повезет, подвернется какой-нибудь деревянный обломок или бревно.

То в одном, то в другом месте взлетали ракеты. Ниже по течению шла отдаленная стрельба. Прошелестел и взорвался метрах в ста снаряд небольшого калибра. Толчок оказался довольно ощутимым. Если фугас рванет поближе, переломает ребра.

Младшему лейтенанту Шорнику повезло. Спустя какое-то время он увидел бревно и человека, цепляющегося за него. Собрав последние силы, доплыл до шершавого соснового ствола и, вцепившись в него, понял, что окончательно обессилел.

Товарищ по несчастью угадал состояние Николая и некоторое время поддерживал его за руку. Познакомились. Это был десантник из другой роты, Иван Михин. Он рассказал, что, спускаясь, угодил под пулеметный огонь. На его глазах убили товарища. Пока разговаривали, течение протащило мимо них притопленный парашют. Видимо, десантник не смог выпутаться и утонул.

– Ох и летуны, – ругался Иван. – Это надо же, прямиком в воду сбросить.

– С двух километров они толком ничего не видели, – сказал Николай, – а спускаться ниже боялись. Фрицы сильный огонь вели.

Обругав от души летунов, почувствовали себя бодрее. Стали решать, к какому берегу править. Словно показывая направление, ударили «катюши». Огненные стрелы проносились дугой, стоял жуткий вой, а на правом берегу что-то горело. Когда реактивные минометы отстрелялись, Иван удовлетворенно отметил:

– Дали жару фрицам. Сейчас там ничего живого не осталось. Крепко врезали.

Младший лейтенант Шорник, воевавший с сорок второго года, был настроен более скептически:

– Ну, выпустили двенадцать машин по шестнадцать ракет. Это сколько будет?

– Сто девяносто две, – быстро подсчитал грамотный Ваня Михин, закончивший шесть классов.

– Мощность заряда примерно равна фугасу калибра 85 миллиметров. Думаешь, две сотни таких снарядов погоду сделают или немцев до смерти напугают?

– «Катюши» все же. По башке хорошо бьют.

– Ты воюешь-то давно? – спросил Николай.

Оказалось, что Иван Михин родом из Саратовской области, еще не воевал. Закончил четырехмесячные курсы воздушно-десантных войск, три раза прыгал с парашютом. Сегодняшний прыжок – четвертый.

– И прямиком в Днепр, – заключил Николай. – Надо на правый берег курс держать. К своим. На левом нас за дезертиров примут. Стрельнут и разбираться не будут. Ты без оружия, так? Я свой ППШ тоже упустил. Только пистолет остался. Утеря оружия, бегство с передового края. Нечем оправдываться будет.

– Мы ж не по своей вине в воду свалились.

– А автомат по чьей вине упустил?

– Тонул, вот и бросил. Что, лучше утопнуть было?

– Плывем к правому берегу, – закончил короткий спор младший лейтенант. – Давай грести, пока силы остались.

Николай Шорник имел достаточно опыта, чтобы понять – сведения о том, что на правом берегу уже создана целая полоса плацдармов, не соответствуют истине. Кое-где шла стрельба, но вражеский берег в основном молчал. Лишь взлетали ракеты.

Ниже по течению, скорее всего у поселка Букрин, стрельба шла особенно интенсивно. Но доплыть туда они не сумеют. Да и есть ли смысл соваться под огонь?

Позже младший лейтенант Шорник не мог вспомнить, сколько часов они плыли. Может, три, а может, все пять. В какой-то момент его сковало оцепенение. Мозг ничего не воспринимал, руки скользнули по шершавой коре, а сапог на левой ноге потянул вниз, как пудовая гиря.

Ваня Михин перехватил его поперек спины, затормошил. Николай понемногу пришел в себя. В одном месте их обстрелял бдительный немецкий пулеметчик. Патроны он экономил, бил ровными очередями по пять-семь выстрелов. Вряд ли немец видел в темноте прижавшиеся к бревну головы двух русских бойцов.

Всадив несколько пуль в сосновую древесину, угомонился. Мимо проплыл труп. Руки и ноги были погружены в воду, а нательная рубашка смутно белела на согнутой спине. Это был один из бойцов, погибший во время переправы.

Шорнику и Михину повезло, что они уткнулись в берег еще до рассвета. Долго лежали, приходя в себя, затем кое-как выбрались наверх. Сразу наткнулись на траншею и пошли по ней.

– Надо было выбираться, а сил не было, – рассказывал Николай. – Нас часовой окликнул. Я Ивана схватил, чтобы с испугу не побежал. Часовой о чем-то спросил, а я ответил: «Я…я». Это по-немецки «да» означает, мол, свои идут. Прошли в десяти шагах от него. Фриц, наверное, и подумать не мог, что это русские.

Затем шли по какой-то балке. И хотя полночи провели в холодной воде, вдруг захотелось пить. Жадно глотали воду, сочившуюся по склону, а на рассвете заснули. Проснувшись, обнаружили, что возле овражного отрога немецкие артиллеристы рыли капониры для тяжелых орудий.

Вернее, капониры вырыла землеройная машина, а солдаты лишь подравнивали ямы, отсечные ходы. Народу в батарее было много и лошадей с полсотни. Весь день Николай Шорник и Ваня Михин пролежали, забившись в чащу. Чудом их не обнаружили. Немцы в овраг без конца ныряли – то за водой, то за хворостом.

Николай понял, что до вечера их обнаружат. Надо потихоньку убираться подальше. Где ползком, где пригнувшись, прошли еще пару километров. Младший лейтенант держал наготове пистолет ТТ, а Ваня Михин – десантный нож.

Впереди снова ковырялись немцы, что-то рыли на склонах, наверное, землянки или блиндажи. Хотели спрятаться в густой куст боярышника, но Ваня Михин запротестовал:

– Боярышник спелый, фрицы наверняка полезут его рвать. Отвар из него полезный, а эти гады за своим здоровьем следят.

Нашли другое место. Яму под вывернутым тополем. Очень хотелось есть. Загадывали, кто бы чего сейчас съел. Ваня Михин вспоминал, что мать пекла очень вкусные пироги с мясом и капустой, творожники с изюмом.

– Я гляжу, у вас каждый день праздник был, – поддел его Николай. – Сплошные пироги да изюм. А я бы супчика с пшенкой да грибами похлебал. Мать в печи разварит – вкусно. Да еще если масла подсолнечного добавить.

– Да и мы не слишком сыто жили, – смутился Иван. – Пироги только по праздникам. А теперь и праздников не будет. Отец без вести в сорок первом пропал. От старшего брата вестей полгода нет. Одни девки дома остались, да и я, наверное, не вернусь. Уже два раза ранен был. Выкарабкался, хотя грудь насквозь прострелили – три месяца в госпитале отлежал.

Николай Шорник тоже потерял на войне брата, половина друзей сгинула. Младшего братишку должны вот-вот призвать. Рвется дурачок в летное училище, а ему всего семнадцать.

– Глянул бы, как наши самолеты сбивали и мы в воздухе кувыркались, – сказал Ваня Михин, – враз бы отбило охоту в летуны идти.

В общем, поговорили по душам, легче стало. А к вечеру попали в переплет. Налетели наши штурмовики Ил-2 и принялись бомбить немецкие позиции. Вслед за бомбами летели ракеты, непрерывно гремели взрывы, кое-где загорелся лес.

Из клубов дыма выскочил немец и увидел обоих десантников. Открыл рот, чтобы крикнуть, позвать своих на помощь. Одновременно тянул с плеча автомат. Николай Шорник выстрелил в него из своего ТТ и продолжал нажимать на спуск, пока боек не щелкнул вхолостую.

– Бежим! – кричал Ваня Михин. – Сейчас фрицы нас застукают.

И побежали, не догадавшись в спешке даже забрать автомат. Хотя бомбежка шла такая, что в десяти шагах ничего слышно не было. Спустя час присели отдышаться. Младший лейтенант Шорник разрядил пистолет. Шесть раз он в немца выстрелил. Седьмой патрон после долгого пребывания в воде дал осечку.

– Повезло, что не первый патрон в обойме подмокший оказался, – сказал Николай. – Пришил бы нас тот фриц.

А Ваня Михин добавил, что им помогла освященная ладанка и крестик. Когда на фронт уходил, мать на шею повесила и просила беречь. У Николая никакого крестика не было. Комсомольцем в армию призвали, а перед заброской во вражеский тыл приняли кандидатом в члены партии.

Через два дня они встретили в лесу остатки батальона майора Орлова. К тому времени обзавелись оружием и обувью (сняли с погибших) и были приняты как равноправные бойцы. Василий Орлов сам многое прошел и к людям не цеплялся.

Если пришли к своим, да еще с оружием, намерены воевать, то и пусть воюют. Такие в десанте и нужны.

История безымянной роты из 3-й воздушно-десантной бригады более трагична. Но она отражает общий настрой бойцов, сброшенных в те осенние дни в тыл врага.

Если сказать точнее, это была не одна рота, а группа численностью человек сто пятьдесят. Десантники были из разных рот и даже разных батальонов. Судьба свела их возле небольшого хутора Манино.

Парашютисты опускались на поле, сады, хуторскую улицу, прямо на крыши и сразу вступали в бой. Рота (будем называть ее так) имела рацию и успела сообщить о своем местонахождении. Поэтому и не пропала без вести в разгоревшемся бою.